Сергей Павлович Коростылёв служил в охотнадзоре двенадцать лет.
До этого — армия, граница. Привык к порядку. Привык, что есть свои и есть чужие. Есть закон и есть беззаконие. Есть те, кто охраняет, и те, кто нарушает. Полутонов он не признавал. Полутона — это для городских, для кабинетных, для тех, кто в тайге дальше пикника не бывал. А здесь, в лесу, всё просто: либо ты по закону, либо ты браконьер. Третьего не дано.
Так он думал. Так жил. Так работал.
И в тот октябрьский день, выйдя в рейд по дальнему квадрату, он думал так же.
День был хмурый. Низкое небо давило на лес, как крышка. Морось висела в воздухе — не дождь, не туман, а что-то среднее, от чего одежда сыреет за час, а настроение портится за полчаса. Сергей Павлович шёл по старой лесовозной дороге, потом свернул на тропу, которую знал только он и ещё пара местных. Вёл его не навигатор — он навигаторам не доверял, — а память. Двенадцать лет по этим лесам — карта в голове лучше всякой электроники.
К обеду он вышел к развилке у Кривого ручья. И остановился.
На мокрой глине, у самой воды, темнел след. Отпечаток сапога. Свежий. Часа два, не больше.
Сергей Павлович присел. Разглядел. Сапог сорок пятого размера. Протектор — «кирзач» с характерным рисунком, такие в местном сельпо продавали. Кто-то прошёл здесь утром и направился в сторону Дальней гари. В ту сторону, где сейчас, в октябре, должен быть гон у лосей. И где, по всем законам, сейчас ходить нельзя.
Инспектор выпрямился. Поправил карабин на плече. И пошёл по следу.
Он догнал его через три километра.
Мужик сидел на поваленной сосне, у небольшого костерка. Был он лет шестидесяти, может — старше. Худой, жилистый, в залатанной телогрейке и в тех самых кирзачах. Лицо — как печёное яблоко, всё в морщинах, с глубокими складками у рта. Глаза — светлые, выцветшие, смотрели спокойно, без суеты. Рядом, на рогульке, висел котелок с чаем. У ног лежал старый тульский карабин — за спиной у незнакомца виднелся рюкзак, набитый так, что швы трещали.
Сергей Павлович вышел из-за деревьев. Остановился в десяти шагах.
— Охотовед Коростылёв, — сказал он. — Документы.
Мужик поднял голову. Посмотрел на инспектора. Потом на карабин. Потом опять на инспектора. Взгляд был ровный, без страха и без вызова.
— Здравствуй, Павлович, — сказал он.
Сергей Павлович дрогнул. Он не ожидал, что его узнают. Вгляделся. И вдруг — узнал сам.
— Никодимов? Егор Никодимов?
— Он самый, — сказал мужик. — Садись, чайник горячий. Ты ж с утра шёл, небось замёрз.
Сергей Павлович не сел. Стоял. Егор Никодимов был человеком известным. Местный. Из глухой деревни в верховьях, где осталось четыре жилых двора. Почти всю жизнь прожил в тайге. Был промысловиком. Честным промысловиком — по крайней мере, так считалось. Но последние годы про него говорили разное. Что промышляет без лицензий. Что берёт сверх квоты. Что торгует мясом на сторону. Поймать его никто не мог — он знал тайгу так, как нынешние своих телефонов не знают.
— Егор Васильевич, — сказал Сергей Павлович. — Я вас уважаю. Но у вас разрешения на добычу в этом квадрате нет. А ружьё у вас заряжено. И рюкзак у вас полный.
— Допустим, — сказал Егор.
— Что везёте?
— Мясо.
— Лось?
— Лось.
— Самка?
Егор помолчал. Потом сказал:
— Самка.
Сергей Павлович выдохнул. Самка в октябре — это подсудное дело. И Егор это знал. Знал — и всё равно взял.
— Собирайтесь, — сказал инспектор. — Пойдём на кордон. Там составим протокол.
Егор не двинулся. Сидел и смотрел в костерок.
— Павлович, — сказал он. — Ты когда последний раз в деревне моей был?
— Не помню.
— А ты съезди. Съезди, посмотри. Там четыре дома. Из них три — старухи. Четвёртый — мой. Понимаешь? Нет там никого. Ни мужиков, ни молодых. Магазина нет — закрыли три года назад. Медпункта нет. Дороги нет — вернее, есть, но только зимой, и то если трактор пройдёт. Мы там, Павлович, как на острове. До райцентра — сто двадцать километров. До ближайшей деревни, где хоть хлеб продают, — сорок.
— И что? — сказал Сергей Павлович. — Вы на закон ссылаетесь? Или на жалость?
— Не-е-ет, — протянул Егор. — На жалость я не ссылаюсь. Жалость — это унизительно. Я тебе про другое. У меня в этом году корова пала. Единственная. А старухам — соседкам моим — зимовать. Им мясо нужно. Не колбаса из магазина, до которого не доехать. А мясо. Чтобы зиму пережить. Ты по закону — да, прав. А по жизни — нет.
— По жизни я вам сочувствую, — сказал Сергей Павлович. — Но закон есть закон. Собирайтесь.
Егор поднялся. Медленно, тяжело — годы уже не те. Загасил костерок. Снял котелок. Сложил рогульки. Всё делал неторопливо, как делают люди, которые никуда не спешат.
— Ну, пойдём, — сказал он.
И они пошли.
Шли долго. Часа два. Егор впереди, Сергей Павлович сзади, в пяти шагах. Молчали. Осенняя тайга шумела вокруг — не зло, но глухо, как старик, который ворчит себе под нос.
Сергей Павлович думал. Впервые за много лет он не был уверен в своей правоте. Он знал закон. Знал инструкцию. Знал, что самка лося, добытая без лицензии в период гона — это уголовное дело. Знал, что должен составить протокол. Изъять мясо. Изъять оружие. Передать в полицию. Всё правильно. Всё по букве.
Но ещё он знал другое. Знал, что такое глухая деревня в верховьях. Знал, что такое зима без мяса. Знал, что старухи в таких деревнях живут не от хорошей жизни, а потому что некуда уехать. И если Егор говорит, что им нужна помощь, — значит, нужна. Не для наживы он взял эту самку. Для жизни.
И тут Егор остановился.
— Павлович, — сказал он негромко.
— Что?
— Слышишь?
Сергей Павлович прислушался. И услышал. Где-то впереди, за стеной ельника, трещали ветки. Глухо, тяжело, с хрустом — так трещит только крупный зверь. Очень крупный.
— Медведь? — спросил Сергей Павлович.
— Хуже, — сказал Егор. — Шатун. Я утром его след видел. Он тут кружит третий день. Лёг уже было в берлогу, а потом — видно, что-то подняло. То ли пожар, то ли лесорубы, то ли просто не спалось. Теперь ходит. Злой. Голодный. Сейчас он между нами и кордоном.
Сергей Павлович знал, что такое шатун. Это не просто медведь. Это медведь, который не лёг в спячку. У него кончается жир. Он не может спать. Он будет ходить и убивать всё, что движется, пока не ляжет снег — или пока он сам не умрёт. Шатун не боится человека. Шатун не боится выстрела. Шатун — это смерть.
— Обойдём? — спросил Сергей Павлович.
— Тут не обойдёшь. Справа — гарь, завал такой, что сутки продираться. Слева — болото. Вперёд — шатун. Назад — поздно, темнеет.
— Что предлагаешь?
— Уходить к болоту, — сказал Егор. — Я там знаю одно место. Зимовье старое. Геологов ещё, с семидесятых. Крыша есть, печка есть. Там переждём до утра. Утром он уйдёт.
Сергей Павлович прикинул. Болото в октябре — это плохо. Но шатун — это хуже. И потом, он знал Егора. Если Егор говорит, что знает место, — значит, знает.
— Веди, — сказал он.
И Егор повёл.
До зимовья добрались в сумерках. Место действительно было — не дом, но лачуга: сруб в два окошка, крыша из горбыля, печка-буржуйка. Когда-то тут жили геологи — на стене ещё висел промасленный календарь за семьдесят второй год.
Егор растопил печку. Дым повалил — едкий, торфяной. Но тепло было. Они сели друг напротив друга. Достали хлеб. Егор вытащил из рюкзака кусок мяса — того самого, лосиного. Нарезал. Дал половину Сергею Павловичу.
— Ешь, Павлович. Тебе силы нужны.
Сергей Павлович смотрел на мясо. По закону он должен был отказаться. По закону это мясо — улика. По закону он должен был его изъять, упаковать, опечатать. Но он взял. И съел. Потому что есть хотелось. И потому что закон законом, а тайга тайгой.
Егор усмехнулся.
— Вот так и живём, Павлович. Ты меня под суд ведёшь. А я тебя — кормлю.
— Не записывай в заслугу, — сказал Сергей Павлович. — Я тебе спасибо скажу. Но протокол всё равно составлю.
— Составляй, — сказал Егор. — Твоя работа.
Долго молчали. Печка гудела. Ветер шумел за стеной.
— У меня сын был, — сказал вдруг Егор. — Алёша. Старший лейтенант. Погранвойска. На границе служил. Год назад погиб.
Сергей Павлович ничего не сказал. Он знал про это. Знал — но забыл. А теперь вспомнил.
— У него, знаешь, тоже вот так всё просто было, — продолжал Егор. — Есть граница. Есть враг. Есть приказ. Всё чётко. Всё правильно. Он хороший был парень. Правильный. Как ты.
Он помолчал.
— Только тайга, Павлович, — это не граница. Тут нет своих и чужих. Тут есть те, кто живёт. И те, кто выживает. Это разное. Я не враг тебе. Я просто выживаю. И старухи мои выживают. А ты нас — по закону. Как будто мы тут от хорошей жизни.
Сергей Павлович молчал.
— Я не спорю, — сказал Егор. — Может, ты прав. Может, если все будут по закону — тогда всем будет хорошо. Только пока ты будешь этот закон устанавливать, старухи мои помрут. От голода помрут, Павлович. В двадцать первом веке. В стране, где нефти и газа на сто лет вперёд. А старухи помрут. И ты к этому будешь иметь отношение.
Он замолчал. Печка догорела. Угли мерцали в темноте.
— Спи, — сказал Егор. — Утром разберёмся.
Ночью Сергей Павлович проснулся от холода. Печка погасла. Егор сидел у окна, всматривался в темноту.
— Ты чего? — спросил Сергей Павлович.
— Ходит, — шёпотом сказал Егор. — У зимовья ходит.
Сергей Павлович прислушался. И услышал — тяжёлые шаги. Шатун обходил зимовье по кругу. Слышно было, как трещат ветки под лапами. Огромный зверь ходил вокруг их хлипкого убежища — и, кажется, выбирал, с какой стороны заходить.
— Ружьё где? — спросил Сергей Павлович.
— У двери.
Они переглянулись. Сергей Павлович взял свой карабин. Егор — свой тульский. Встали по обе стороны двери. Ждали.
Шаги стихли. Наступила тишина — страшнее любой поступи. Потом — рык. Глухой, низкий, вибрирующий. И удар в дверь.
Дверь выдержала. Шатун ударил ещё раз. Ещё. Доски затрещали. Полетели щепки. Егор вскинул ружьё. Сергей Павлович тоже.
— Разом, — сказал Егор.
И они выстрелили.
В темноте, почти не целясь. Два выстрела слились в один. Шатун взревел — страшно, с надрывом. И побежал. Тяжёлый топот удалялся в сторону болота, потом — стих.
— Ушёл? — спросил Сергей Павлович.
— Не знаю, — сказал Егор. — Может, ушёл. Может, ждёт.
Они переглянулись в темноте.
— До утра надо сидеть, — сказал Егор. — Утром видно будет.
И они сели у холодной печки. Два человека. Инспектор. И браконьер. В осенней тайге. Вдвоём против шатуна.
Утром они вышли из зимовья.
Мир был серый, мокрый, холодный. На земле, у самой двери, темнели пятна крови — шатун был ранен. Следы вели к болоту.
— Надо проверить, — сказал Сергей Павлович. — Если он раненый лежит — добить надо. Иначе мучиться будет. Или людей порежет.
Егор кивнул. И они медленно пошли по следу.
След вёл через кочкарник. Крови было много — зверь истекал. Шли долго, осторожно. Болото впереди дымило испарениями — холодными, белёсыми, как дыхание огромного зверя.
И тут Егор остановился.
— Павлович, — сказал он.
— Что?
— Не ходи дальше. Я сам.
— Почему?
— Здесь зыбун. Место гнилое. Я тут ходил — знаю. А ты нет. Не ходи.
— Егор Васильевич…
— Я сам, — сказал Егор. — Ты меня всё равно под суд ведёшь. А он, — Егор кивнул в сторону болота, — он живой. Ему больно. Я его добил — и всё. А там уж — как хочешь. Хоть под суд, хоть расстрел.
И он пошёл вперёд. Осторожно, прощупывая каждую кочку, как ходят люди, которые знают болото не по книжкам, а по жизни. Сергей Павлович остался на краю.
Егор прошёл метров тридцать. Потом — ещё десять. Исчез за стеной камыша. Наступила тишина. Долгая. Секунд десять. Пятнадцать. Двадцать.
Потом — выстрел. Одиночный. Сухой, резкий.
И крик.
Не человеческий. Звериный. Полный боли и ярости.
И потом — второй крик. Человеческий.
Сергей Павлович рванулся вперёд. Забыл про зыбун. Бежал, проваливаясь по колено, по пояс — не замечая. Впереди, у кромки воды, он увидел Егора. Егор лежал навзничь на мшистой кочке. Рядом — шатун. Огромный, невероятно огромный. Он лежал, вытянувшись, и не дышал.
— Егор Васильевич! — крикнул Сергей Павлович.
Егор открыл глаза. Посмотрел на Сергея Павловича. Улыбнулся — слабо, но спокойно.
— Добил, — сказал он. — Хороший выстрел. Можешь в протокол записать.
— Вы ранены?
— Да, Павлович. Сильно. Он меня достал. Лапой. По груди. Я, наверное, теперь с тобой на кордон не дойду.
— Я вас вытащу!
— Не, — сказал Егор. — Не вытащишь. Тут не донесёшь. И не надо. Ты вот что… Старухам моим скажешь… Нет, не говори ничего. Сам. Сам отвези. Мясо-то в зимовье осталось. Отвези им. Скажи — от Егора. Они поймут.
— Я отвезу, — сказал Сергей Павлович. — Обязательно отвезу.
— Вот и хорошо. И протокол не составляй. Не надо тебе этого. Не по закону, — он улыбнулся шире. — Но по жизни.
И замолчал. Навсегда.
Сергей Павлович похоронил Егора на пригорке у болота. Выкопал могилу руками. Положил сверху большие камни, чтобы зверьё не потревожило. Сделал на сосне зарубку — для ориентира. И пошёл.
Сперва — к зимовью. Взял мясо. Потом — в деревню, о которой говорил Егор. Шёл целый день. Пришёл к ночи.
Деревня действительно была глухая — четыре дома, три старухи. Они вышли на стук, молчаливые, испуганные. Сергей Павлович выложил мясо на крыльцо.
— Егор Васильевич велел передать, — сказал он. — Извините, больше ничем не помогу.
И ушёл, не оборачиваясь.
Сергей Павлович Коростылёв уволился через неделю.
Написал рапорт. Сдал карабин. Сдал удостоверение. Никому ничего не объяснил. Ни про ту ночь в зимовье, ни про утро у болота, ни про мясо, которое развёз старухам.
Его спрашивали. Он молчал.
Его вызывали — куда пропал браконьер Никодимов? Почему не составили протокол? Где изъятое мясо? Где ружьё?
Он сказал: не знаю.
И замолчал. Насовсем.
Потому что правда была такая, которую не запишешь в протокол. Потому что закон, которому он служил двенадцать лет, оказался не тем законом, по которому живёт тайга. А тайга — она мудрее. Она не делит на своих и чужих. Она делит на тех, кто понимает, и на тех, кто нет.
Егор понимал. И он, Сергей Павлович, понял. Слишком поздно. Но понял.
И теперь он живёт в городе. Сторожем в гаражах. Молчит. Пьёт чай. Смотрит в окно. И иногда, по ночам, ему слышится, как ходит вокруг дома шатун — огромный, голодный, неразумный. Но это только ветер. Или память. Или совесть. Которая тоже ходит кругами. И не уходит. Никогда.















