Разговор с начальницей ошеломил Глеба Викторовича Титова. Если бы она обращалась к «команде Лапушкиных», называя их сынками, детками или даже детективами, это можно было бы как-то принять. Но произносить подобное в адрес мужчины, давно разменявшего пятый десяток, было по меньшей мере странно. Глеб никогда не интересовался делами правосудия. Даже в полицию ему приходилось обращаться крайне редко. Однако в существование некой «группы расследования по всему миру» он поверить не мог. Интерпол со своими функциями поиска, отслеживания преступников и обмена информацией — это он ещё понимал. В Москве даже было бюро Интерпола. Но никакой отдельной «группы» быть не могло. Более того, в России Интерпол не имеет права задерживать людей — этим занимаются оперативные работники на местах.
Не менее курьёзной казалась и смерть долгожителей. Их биологические часы могли сломаться в любой момент, однако начальница даже не упомянула, была ли эта смерть насильственной. Но главной нелепостью во всём этом абсурде выглядело исчезновение объекта, обладающего, по её словам, колоссальной культурной ценностью. Выходило, что у каждого долгожителя имелся такой объект, сопоставимый, к примеру, с «Джокондой» или «Чёрным квадратом». Но если объект имелся у многих, он автоматически терял свою уникальность, а следовательно, и колоссальную ценность. Причём последний экземпляр исчез двадцать пять лет назад, одновременно с гибелью некоего Лейдемана.
Если же взглянуть на этот абсурд с другой стороны, все долгожители являлись членами кружка профессора Большедворского. Стало быть, речь могла идти о библиографическом раритете — редкой книге. Возможно, именно она делала членов кружка долгожителями. Из них Глеб знал только бабушку и Лейдемана — людей, мягко говоря, своеобразных. И последнее исчезновение случилось совсем недавно: пропал трактат святого Афринуса вместе с жёлтым кофром из его дома.
Глеб понял, почему начальница связала весь этот пердимонокль с братьями. Те разрывали могилы, искали полиграммы, вытравленные на коже. Видимо, они хотели собрать их, объединить ради той силы, в которую верила даже юная Аделаида. Он вспомнил, что она говорила: у Афоньки никак не получалось вернуть человека из эфира, то есть из мёртвых, сделать его живым. А вдруг братьям, чьё здравомыслие уже вызывало сомнения, захочется при помощи полиграмм вернуть Афанасия или Афрания? Для этого требовалось ещё и собрать по всему миру все экземпляры трактата.
Почему же начальница просила держать всё это в секрете от друзей, особенно от Недогонова? Наверное, она заметила у него записную книжку с рисунками, а по разговорам определила его явный интерес к теме. Да и нападавшие на них люди как-то быстро поверили ему, что он брат. Как говорится, рыбак рыбака видит издалека. Виталий в их секты не вступал, но его мозг был явно зациклен на полиграммах.
Глеб родился с таким характером, который позволял ему дружить со всеми людьми и животными. Только один раз ему посчастливилось побыть врагом техноосветителя Серёжи, который по совместительству оказался сильнейшим гипнотизёром. Что же касалось самих полиграмм, последние события показали, что они не работают. Подаренные бабушкой картинки не принесли удачи ни его другу Родиону, ни ему самому. Один попал в психушку, другой стал медиумом — и, по мнению многих, именно эта психушка по нему плакала. А всё их житейское счастье держалось лишь на том, что они были свободны и занимались тем, что их больше всего интересовало. Может, полиграммы были всего лишь вроде плацебо в психологическом плане — не магические вещицы, а просто символы.
В голове Глеба забрезжила версия. Но чтобы её проверить, требовалось совершить достаточно много телодвижений. А помочь ему в этом могли только друзья. Неужели начальница не понимает, что без них он никто? Простой человек, которому чудится и мерещится истина, а доказать её помогают только друзья.
Как раз в этот момент один из них подъехал к дому на своей многострадальной «Тойоте». Глеб вышел встретить своё альтер эго — капитана Недогонова. Но тот оказался не один, а в компании статной фигуристой женщины с очень милым лицом. Незнакомка поздоровалась с Глебом голосом, который он сразу узнал, и прошла в дом без приглашения, неся огромные пакеты. По-прежнему синий от злости Недогонов буркнул:
— Что смотришь? В доме жрать нечего. Вот я прихватил по пути. Сейчас Ирка нам ужин соорудит.
Мужчины прошли на кухню, где преображённая гостья вытаскивала из пакетов овощи, мясо и груду чего-то непонятного, напоминающего миниатюрные лапти, изготовленные явно криворуким мастером.
— Это пирожки. Сама пекла, — гордо объявила она. — Положила много усилий. Первую партию даже собаки у мусорки есть не стали, зато вторая зашла на ура воронам. Эти наверняка объедение, но я вам их подам только к чаю. А сейчас приготовлю тушёное мясо и салат. Пока буду готовить, можете съездить на кладбище. Вы же всегда перед ужином туда ездите.
Она лукаво посмотрела на Глеба, а он подумал: «Эта женщина понимает меня не просто с первого слова, а с первого взгляда». Недогонов издал тяжёлый вздох и повернулся к другу. Глеб кивнул, и они отправились к машине.
— К Аделаиде? — спросил Недогонов, заводя двигатель.
Глеб умилённо вздохнул: какие же замечательные, понимающие люди его окружают! И спросил:
— Виталь, ты умеешь хранить секреты?
— Смотря какие, — ответил тот. — И смотря от кого. От тебя бы я ничего скрывать не стал, даже если бы замутил что-нибудь с начальницей и она потребовала бы ничего тебе не говорить.
Глеб философски изрёк:
— Я тоже считаю, что полное доверие и взаимопонимание нельзя оскорблять какими-то секретами. Если у одного человека могут быть секреты от другого, то что помешает другому иметь их от первого?
Недогонов долго думал, почти до самого кладбища, и наконец сказал:
— Надеюсь, начальница меня только подозревает, а не разрабатывает.
— Ну конечно, подозревает, — успокоил его Глеб. — Но она подозревает всех, значит, мы с тобой в одной компании.
Глеб остался доволен разговором. Он и секрет начальницы не выдал, и друга предупредил. А Недогонов и сам додумается, почему вызвал недоверие. На кладбище Глеб обозначил задачу сегодняшнего посещения:
— Сейчас я попытаюсь вытянуть кое-что у Аделаиды. И эти сведения будут секретными.
Но кладбищенский сторож оказался другим — сердитым и несговорчивым. Удостоверение Недогонова не произвело на него никакого впечатления.
— У меня приказ после закрытия на кладбище никого не пускать, — отрезал он.
Недогонов хотел заспорить, но Глеб тут же взял переговоры на себя.
— Уважаю, — сказал он. — Все бы так приказы исполняли. А то развели, понимаете, самовольничанье.
— Наверное, беспорядков много стало, — заметил сторож.
— Беспорядков не прибавилось, а вот сменщика моего в больницу увезли.
Друзья охнули и разразились искренним сочувствием. Глеб осторожно спросил:
— Попробую догадаться. Вашему сменщику стал досаждать кто-то высокий и в чёрном плаще. Он грозился догнать его и разобраться, но утром его обнаружили без сознания на старой части кладбища.
— Не, немного не так, — покачал головой сторож. — Он до сих пор без сознания.
— Эх, остался я без барсетки, — протянул Глеб. — Утром бабушку навещал и, видимо, обронил. А завтра кто-нибудь найдёт и станет требовать вознаграждение за документы.
Сторож всмотрелся в него:
— А я тебя припоминаю. Белый мраморный памятник итальянской работы. Ты тележку у меня брал. Ладно, проходите.
Шаги по плитке в ночной тишине производили неприятный звук, который отдавался эхом среди частых захоронений. Свет фонарей делал кладбищенский мир ещё более таинственным и живым от перемещавшихся теней. Но друзья привыкли к этой атмосфере.
Не успели они подойти к захоронению Аделаиды, как раздался недовольный голос Тачка:
— Что снова припёрлись?
— Здравствуйте, уважаемый Тачок, — ответил Глеб. — Чем вы недовольны? Арамейский язык труден для заучивания.
— Да не то слово, — сердито откликнулся почивший бандит. — А беленькая сказала, что будет со мной базарить только по-арамейски. Слышь, Керь, ты не мог бы мне какой-нибудь разговорник принести? Ну, типа того, который в турбюро продавали для поездки в Таиланд?
— Я поищу, но не обещаю, — пообещал Глеб.
— И это — какой-то спрей от собак. Они мои подсолнухи портят, — продолжил Тачок.
— Спрей принесу, — ответил Глеб. — Растения и в самом деле чахнут.
— Да как им не чахнуть, если вся кладбищенская псарня тут общественный гальюн устроила! — рявкнул Тачок.
— Не огорчайтесь. Так животные отмечают, что здесь покоится почти брат.
— Я котов любил, — смягчился Тачок. — У меня Шумахер десять лет жил. А когда я первый раз по малолетке сел за драку, он помер.
Тут Глебу пришла в голову неожиданная идея.
— Слушайте, я знаю одну девушку, у которой здоровенный кот Чертяка Василий на поводке гуляет. Могу как-нибудь привезти их, познакомитесь.
— В натуре! — удивился Тачок. — А, привези!
Глеб ощутил короткий и сильный удар по спине — это Недогонов врезал ему локтем, но не остановился и продолжил:
— Она поможет выбрать место на памятнике, чтобы сделать гравировку вашего кота. У вас ведь и фотки его не осталось, так? Девушка Алёна поможет по альбомам выбрать подходящий рисунок.
— Во, ништяк! — сказал Тачок и наконец заткнулся.
Когда друзья вошли к Аделаиде и с трудом устроились на узенькой мраморной скамеечке, послышался мелодичный смешок.
— Здравствуйте, прелестнейшая Аделаида, — сказал Глеб, и в его голосе послышалась дрожь, а в глазах — подступающие слёзы.
Ему было по-прежнему горько говорить с девушкой, которая станет его любимой бабушкой, уйдёт в другой мир, а потом ещё и забаррикадируется в своём мавзолее. Он отчаянно скучал по ней.
— Ширами, — ответила Аделаида. — Мой визави надоел мне с рассказами о том, чья бригада была круче и как они кого-то нагнули. И технические качества мотоциклов, которыми господин Тачок владел, мне тоже не интересны. Отсюда моё требование общаться только на древнем арамейском.
Недогонов прикрыл рот ладонью и издал хрюкающий звук. Напарник сердито посмотрел на него и продолжил разговор:
— Дражайшая Аделаида, в моей памяти всё ещё звучат ваши слова об Афанасии и Афрании. Точны ли сведения об их расстреле?
— Не знаю точно. Да и можно ли назвать сообщения в газетах и общественное мнение достоверными? Вот вы сами верите сплетням и всяким статейкам?
Но Глеб не позволил разговору свернуть в другое русло.
— И у создателей трактата и полиграмм никого не осталось из родственников?
— Никого, — ответила Аделаида, и тут её голос гневно зазвенел. — Однако эти двое забирали детей у крестьян для каких-то тёмных целей. Собственно, этих детей разыскивает ныне мой визави.
«Так вот о каких детях говорил Тачок!» — подумал Глеб. И эти дети могли воспитываться с идеей возродить учение Афанасия и Афрания. А может, не только учение.
— Несравненная Аделаида, — начал тщательно подбирая слова Глеб, — а мог ли кто-нибудь из чернокнижников добиться результата в поисках способа возвращать человека из эфира? Иными словами — возрождать?
— О результатах мне ничего неизвестно. Но первую попытку я хорошо запомнила, хотя и была пятилетним ребёнком. Это был настоящий кошмар. Именно его я приводила позже в пример одному недалёкому господину Лейдену. Нельзя лезть в те материи, которые недостаточно изучены и которыми не в состоянии управлять человек, — ещё более гневно сказала Аделаида.
— Не могли бы вы поведать об этом кошмаре вкратце? — тихо спросил медиум, прекрасно зная характер Аделаиды — общительной и одновременно очень скрытной, хуже того — непредсказуемой и своенравной.
Но, видимо, вследствие молодости в этот раз она не поскупилась на сведения.
— Лучше всего о нём поведал господин Гелеровский в 1904 году в «Русском слове». Я столь часто перечитывала журнал в более поздние годы, что помню почти дословно. Случился такой ураган, который позже назвали торнадо, что чуть было не изменил облик земли. Вот что писал Владимир Афанасьевич о полной гибели Аннинговской рощи, высаженной герцогом Бироном для императрицы Анны Иоанновны: «В полночь, при ярком свете луны, стоял я, один-одинёшенек, посреди этой рощи — или, вернее, того, что было рощей. Долго стоял в ужасе посреди разбитых, расщеплённых вековых сосен, пересыпанных разорванными ветвями. Всем приходилось видеть сосны, разбитые молнией. Обыкновенно они расщеплены и переломлены. Всем приходилось видеть деревья, вырванные бурей с корнем. Здесь же, в погибшей роще, смешение того и другого. Очень мало вырванных с корнем. Почти все деревья расщеплены и пересыпаны изорванными на мелкие ветви. Я стоял посреди бывшей рощи, среди поваленных деревьев, блестевших ярко-белыми изломами на тёмной зелени ветвей. Их пересекали чёрные тени от высоких пней, окружённых сбитыми вершинами и оторванными сучьями. Мёртвый блеск луны при мёртвом безмолвии ледянил это мёртвое царство. Ни травка, ни ветка не шевелились. Даже шум города не был слышен. Всё будто не жило».
— Обожаю слог господина Гелеровского, — смущённо призналась Аделаида.
— Погибла только одна роща, — удивился Недогонов. — И в чём же здесь кошмар?
Аделаида надменно произнесла:
— Уважаемый господин Недогон, как в мыслях вас называет Ширами, я вашего настоящего имени не знаю и не ведаю ваших представлений об ужасном. Ураган снёс несколько сёл, прошёлся вдоль восточной стороны Москвы, ободрал кресты и купола церквей, разрушил военный госпиталь, сорвал мост через Яузу, стёр пыль с крыш Лефортовского дворца, оставил целый район домов без крыш. И это не говоря уже о гибели людей и животных. Более того, ветром была унесена вода из прудов и обнажено их дно. Через двенадцать лет мы в кружке профессора Большедворского пришли к выводу, что смешать землю и небеса могли магические силы, которыми кто-то неумело воспользовался с явно деструктивной целью — заменить собой Творца этого мира. Не исключаю, что неизвестные злодеи хотели вернуть из эфира Афанасия, но создали ад.
Она продолжила с воодушевлением:
— Вот как написал о начале смерча господин Гелеровский. Сначала лёгкий дождь, потом град по куриному яйцу и жестокая гроза. Как-то сразу потемнело, что-то чёрное повисло над Москвой. Потом это чёрное сменилось чем-то жёлтым, пахнуло теплом, затем грянула буря и стало холодно. Так было по всей Москве. После грозы над Корочаровым опустилась низкая чёрная туча. Это приняли за пожар, думали, разбиты молнией цистерны с нефтью. Все выскочили и стали смотреть на невиданное зрелище. Туча снизу росла, сверху спускалась другая, и вдруг всё закрутилось. Некоторым казалось, что внутри крутящейся чёрной массы, захватившей небо, сверкают молнии. Другим казался пронизывающий сверху вниз чёрную массу огненный стержень. Третьим — вспыхивающие огни.
Недогонов хмыкнул.
— Похоже на действия лейдемановского пойдиона.
Эти слова разозлили Аделаиду, и она с холодной яростью сказала:
— Не зная, кто такой Пойдион, господину Лейдеману в момент торнадо было лет девять. Он только начал изучать древние языки, знать не знал о трактате святого Афринуса, об Афанасии и Афрании. Следовательно, был ни при чём. А если вы не верите очевидцу событий господину Гелеровскому и не цените его таланта писателя, питаете недоверие к моим словам, — тем более мне говорить с вами совершенно не о чем. Прошу прощения, наша беседа подошла к концу.
И сразу же тёплая июльская ночь обернулась морозцем. Глеб только вздохнул и сказал другу:
— Эх, ты!
Но тот час же простил его за неуместную языкастость. Недогонов не успел в полной мере узнать упрямый и непримиримый нрав бабушки. Затрясшиеся от холода друзья поклонились памятнику Аделаиды, заблестевшему от изморози, и направились к выходу. Заспанный сторож вышел закрыть за ними ворота.
— Да вы что, и вправду поздний заморозок? — удивился он.
— Такое случается, — неопределённо выразился Глеб.
Друзья, прогневившие дух юной Аделаиды, быстро заскочили в машину и поехали домой.
Недогонов посмотрел на часы:
— Ого, уже третий час. Вот сейчас Бобровская разорётся.
Но ничуть не бывало. Она встретила их с улыбкой, без претензий к долгому отсутствию, а также без дурных намёков насчёт кодовых слов для любителей злачных мест. Однако мясо на тарелках подсохло, овощи в салате пустили сок и плавали в заливке. А пирожки ещё больше ссохлись, напоминая о первых ценителях кулинарного таланта Бобровской — собаках и воронах.
— Мой руки, — шепнул Глеб Недогонову. — Жевать и хвалить.
— С чего бы? — удивился опер. — Собаки всё съедят, но если еда дрянь, я так и скажу.
Глеб хотел немного повоспитывать друга, но увидел у него на предплечье уже зажившую татуировку — змею, пожирающую свой хвост, но разрубленную секирой, и не стал скрывать удивления:
— А что это у тебя за картинка? Когда сделал и по какому случаю?
— Да это часть рисунка из записной книжки. Знакомый мастер набил, сейчас она пользуется спросом. Не люблю змей, а секира — ну, просто здорово. Это из-за неё меня на кладбище в засаде налётчики приняли за брата. Слушай, может, не здорово, но ведь вышло, да? И на обратном пути они наскочили на нас, но не заметили прямо у себя под носом. Так что от татушки польза.
— Братья нас не заметили по другой причине, — возразил Глеб. — Помнишь, как от избушки, где ведьму сожгли, нас ветер чуть до машины не докатил? Это её рук дело, вернее, магии, которая сохранилась и после смерти. Думаю, ведьма не только наказала убийц своей невестки, но и нам помогла не встретиться с братьями.
Недогонов, будучи очень голодным, спорить не стал.
— Слушай, мне нет никакой разницы, кто помогает. Пошли жрать.
Глеб подумал: «Ну погоди, я тебе ещё объясню твою ошибку».
Отлично. Продолжаем ровно с того места, где остановились. Вторая часть сохраняет все имена, стиль, логику и формат — без глав и внутренних заголовков.
—
После трапезы Недогонов, сыто откинувшись на спинку стула, произнёс задумчиво:
— Вроде поел и добавил. Всё-таки интересно, где сейчас Пойдион. Меня больше интересуют братья и Чужакин — реальная опасность для общества.
Глеб, у которого поздний ужин плохо улёгся в желудке, заметил с лёгкой гримасой:
— Я бы предпочёл свежеприготовленную еду, но выбирать не приходится.
Бобровская, отодвинув пустую тарелку, неожиданно сказала:
— Установлено, что Чужакин погиб.
— Кто установил? — спросил Глеб, приподняв бровь.
— Я, — улыбнулась она. — По просьбе Марины Игнатьевны руководство поручило мне поработать с коллегами из области.
Глеб и Недогонов с открытыми ртами уставились на неё. То есть последовала сцена, которую в театральных постановках называют «Немой». Чтобы Лапушкина да поручила такое Бобровской — быть не может.
— Был проведён анализ ДНК биоматериала из-под лестницы и находящейся в психиатрической клинике Токаревой. Они — сын и мать. Коллеги обнаружили её бывшего мужа, подняли все материалы обследования Токаревой, и, согласно записям медиков, она рожала один раз. Так что брата у Чужакина нет.
— Есть, — возразил Глеб. — Я сам с ним говорил.
Бобровская мило парировала:
— В психиатрии описан феномен, когда в одном человеке могут уживаться несколько личностей. Разве вы не читали книгу «Век криминалистики» Юргена Торвальда? Это популярное издание, в котором как раз описывается случай, когда умственно неполноценная девушка из простонародья в другой ипостаси своей личности могла говорить на иностранных языках и играть на рояле. Андрюша Лапушкин помог связаться со специалистами института имени Сербского. Так что на сегодняшний день Чужакин признан погибшим. Судом уже вынесено постановление прекратить его дело в связи со смертью обвиняемого.
Глеба, как и любого медиума, это не могло убедить, но он решил не спорить до тех пор, пока не предоставится случай доказать обратное. Он поднялся из-за стола и сказал:
— Ну что ж, раз живого Чужакина искать бесполезно, тогда попытаемся найти Пойдиона. Мы сможем разорвать замкнутый круг. Нет Лейдемана — нет и Пойдиона. Это нужно сделать срочно, в связи с новыми сведениями, которые мы получили на кладбище.
Теперь уже Недогонов и Бобровская дружно воскликнули:
— Как?
— Элементарно, — ответил Глеб. — Вы, Ирина, и Виталий сделаете нового Лейдемана.
На лицах друзей отразилась целая гамма чувств. Недогонов наградил Глеба зверским взглядом, а Бобровская — разочарованно-обиженным.
— Просто вы найдёте в интернете его портрет — он ведь всё же преподавал в Кембридже — и распечатаете его. Вставите в рамку — и у нас новый Лейдеман, — пояснил Глеб.
Недогонов и Бобровская с облегчением вздохнули.
— Не факт, что новый портрет пойдёт на контакт или сочтёт нужным призвать Пойдиона. Но нужно попробовать. Во-первых, я хочу извиниться перед стариком за подозрение и порадовать бабулю — попросить её покинуть мавзолей. Во-вторых, мне нужны сведения, которые может дать этот чернокнижник, чтобы предотвратить новую беду.
— А ты что будешь делать? — неприязненно спросил Недогонов.
— Думать. Предстоит очень важный разговор с Лапушкиной. Оперативное мероприятие — встреча с Алёной и Чертякой Василием. А ещё мне нужно взвесить свои силы как медиума и попытаться поспать часа два-три.
— А я вот вообще спать не хочу, — возвестила Бобровская.
Глеб пристально взглянул на неё и подумал: «Отсутствие сна — плохой признак. Это либо влияние инфразвука, либо какой-то из чёртовых полиграмм Афринуса». Не Бобровская ли стащила жёлтый кофр с чердака? Она так изменилась за последнее время — почти исчезли её проблемы с лишним весом, отвратительным внешним видом и характером. Она даже поумнела настолько, что Лапушкина посоветовала руководству отдать ей дело Чужакина.
— Ладно, иди думай, — разрешил Недогонов. — Ну а мы будем делать нового Лейдемана.
Поднявшись в шесть утра, Глеб обнаружил усталых друзей возле свежего портрета Лейдемана. Они любовно рассматривали дело рук своих и в самом деле чуточку напоминали родителей, пребывающих в восторге от новорождённого чада.
Медиум тут же захотел попробовать выйти на контакт, но Недогонов заворчал:
— Пусть сначала просохнет. Подходящую рамку я на чердаке нашёл, а стекла не приметил. Пришлось наклеить на картон.
В семь утра друзья прибыли в РОВД и обнаружили деятельную Лапушкину, которая кого-то распекала по телефону. «Какая же она вездесущая, — подумал Глеб. — Её можно обнаружить в любом месте в любое время. Нет, с местом-то я погорячился, но всё равно Марина Игнатьевна вездесущая». Не переставая ругаться, Лапушкина указала Глебу глазами на свой кабинет.
— Что, нарыл? — спросила она у него, как будто ранее давала ему какое-то задание, кроме того, чтобы он хранил секрет.
И Глеб стал излагать нарытое:
— Вы оказались правы во всём, Марина Игнатьевна. Весь кружок профессора Большедворского состоял из долгожителей, переводчиков оккультных книг и библиофилов. Полагаю, что они погибли при похищении у них так называемого трактата святого Афринуса. Он, конечно же, не объект мирового культурного значения, но тем не менее книга раритетная, которая обладает большими возможностями. Его создал чернокнижник Афанасий, который скрылся с сыном Афранием в наших местах лет двести назад. Они крали детей — или нуждавшиеся крестьяне сами отдавали их в братство. В результате весь край стал очагом разбоя. Чернокнижник и его сын, создатель полиграмм, были задержаны жандармами и солдатским взводом. Часть братства уцелела, но делишек своих не бросила. В начале XX века братья предприняли попытку извлечь своего главаря из эфира, то есть воскресить, и чуть не устроили светопредставление. И их потомки пытаются повторить воскрешение в наше время, собрав все варианты трактата. А это может привести к глобальной катастрофе. Поэтому братьев следует как можно скорее найти и нейтрализовать, то есть отобрать украденное у библиофилов.
— Ты сам-то веришь в мощь трактата и полиграмм? — фыркнула Лапушкина.
— Сложный вопрос, — сказал Глеб. — Слово и рисунок, как и музыка, действительно могут оказывать мощное влияние на психику человека. А вы умеете хранить секреты?
— Могила, — серьёзно ответила Лапушкина.
— Моя бабуля подарила нам с Родионом Мишалкиным полиграммы, которые должны были защищать нас и способствовать успеху. Так оно и было до тех пор, пока мы не оказались в настоящей опасности. Родион не выдержал столкновения с сильным гипнотизёром. Меня поломало инфразвуковое воздействие и козни Чужакина. Пришлось действовать самому. Но если адептов много, они превращаются в фанатиков, а знак — слово и рисунок — становится всесильным. Свидетельство тому — торнадо 1904 года, о котором, я уверен, вы знаете. Я сам не разбираюсь в этом, моя стихия — работа в центре развития культуры.
— А моя — закон, — сказала Лапушкина. — Братьев нужно отловить и отправить на пожизненное, в камеры одиночников. Но реально ли это?
— Когда бессильно реальное, на помощь приходит нереальное, — улыбнулся медиум. — И это я не о себе. Есть тот, кто поможет отыскать украденных Афанасием детей, а уж дело оперов — найти их потомков.
— Ты это о ком? — насторожилась Лапушкина.
— О Росточкине Владимире.
— О Тачке, который под коросту бегал? — снова фыркнула Лапушкина. — Да мы его ждали в засаде, но он не доехал — разбился. А сейчас он на нашей стороне.
— Вы приготовили портреты ограбленных долгожителей?
— Конечно. Валяй, но строго в моём присутствии.
Для чистоты эксперимента портреты были под номерами, без имён и фамилий. Их должно было быть двенадцать, но снимка одного барона не нашли.
— Фамилия какая-то не венгерская. Почему же? Ведь были бароны Кисы, поп… А чего же не иметь кому-то фамилию Теар?
— Да ладно вам, Марина Игнатьевна, вы прекрасно знаете, что так подписывала статьи моя бабуля, и её портрета нет.
Медиум сосредоточился и стал вызывать долгожителей на контакт. Люди из кружка профессора Большедворского, как будто ждали, что с ними кто-то поговорит, легко пошли на контакт, который оказался совершенно бесполезным для следствия. Они утверждали, что их убила хроническая болезнь почти сразу после пропажи трактата святого Афринуса. Приходил молодой человек, просил показать библиографическую редкость, а после того, как он откланивался, раритет пропадал, и долгожитель сгорал за два-три дня. После трёх первых смертей, ещё в прошлом веке, все сделали правильные выводы: показывать книгу нельзя. Действует многоликий вор. А после исчезновения трактата следует неизбежное — смерть от старости. Но визитёр оказывал чуть ли не гипнотическое влияние на старцев. Им казалось жизненно необходимым похвастаться раритетом.
Последним перед Глебом лёг портрет Лейдемана. Снимок был сделан как раз накануне его смерти и был вовсе не похож на фотографию с сайта университета, которую скопировали друзья. Сморщенное, как печёное яблоко, лицо, впавшие щёки, ещё более удлинившийся нос с бородавкой. «Наш ли это Лейдеман?» — подумал Глеб, привыкший к портрету чернокнижника в молодости. Но раздался дребезжащий, противный голос, который подтвердил — так сказать, посмертную личность Лейдемана.
Старикашка разразился упрёками в адрес Лапушкиной:
— Я человек старого воспитания. Многое повидал в жизни и смерти, но и в кошмарном сне не мог представить, что руководить группой защитников закона будет мадам, которая выражается как портовый грузчик. Обещает мужчинам показать нижнее бельё и не слушает слов увещевания. Такую мадам не взяли бы даже в один из домов на улицах красных фонарей, не говоря уже о кафе «Шантан» или «Варьете». Неудивительно, что при таких служителях правопорядка наш мир летит в тартарары.
— Чувак, так это ты зудел у меня в ушах? — улыбнулась Лапушкина, ничуть не смутившись. — Мне детей нужно было искать, а ты отвлекал своим брюзжанием. Это неприлично.
— Мадам считает, что цель оправдывает средства, — закипел Лейдеман. — Услышал я однажды от человека: «Нравственно всё, что способствует революции». И тот час эмигрировал из страны. Я отказываюсь от сотрудничества с мадам и её командой мягкотелых, беспринципных коллег мужского пола, которые терпят подобные выходки.
— Да вы и помочь не сможете, отказывайтесь на здоровье, — хихикнула провокаторша и любительница многоходовок Лапушкина.
— В мире не осталось больше женщин, способных выражаться подобно моей божественной Аделаиде, — заявил Лейдеман и угрюмо замолчал.
Тут уже улыбнулся Глеб. Он хорошо помнил разговоры владельца автосервиса Петра и бабули, которые за пивком и курением вонючих папирос обсуждали проблемы ремонта автомобилей.
Лапушкина сложила портреты кружковцев в папку и сказала:
— Готова съесть чью-нибудь шляпу, что старикашка Лейдеман вывернется наизнанку, чтобы помочь. Правда, не знаю чем. Ну а ты активизируй деятельность. Хотя такому долбодятлу я не доверил бы и дерево в лесу найти.
— Слушаюсь. Собственно, этим я и хотел сейчас заняться. Можно привлечь к работе Недогонова Виталия? Мне ведь машины нет.
Лапушкина разрешила, только при условии сохранения секрета, и тут же вытащила мобильник, чтобы распорядиться о чём-то.
Через пять минут опер и медиум уже мчались по городу.
Отлично. Продолжаем с того места, где друзья уже мчатся на машине. Это третья часть — с визитом к Алёне, её необычным котом и повторным посещением кладбища.
—
Девушка, которую они навестили, за прошедшее время сильно изменилась. После отравления она похудела до прозрачности, но её голубые глаза по-прежнему сияли. Чертяка Василий развалился на диване и не соизволил даже пошевелиться, когда гости вошли. Рядом на столике лежал огромный альбом о кошках и куча каталогов.
— Вот выбираем Васеньке кошачий дом и когтеточку, — сказала Алёна. — Он отказывается от любых моделей и брендов. Считает, что лучшая в мире когтеточка — это диван или кресло.
Друзья поглядели на две здоровенные когтеточки в разных углах комнаты, но промолчали. Впрочем, Недогонов продержался недолго:
— Алён, ты разоришься?
— Нет, что вы, Васенька получил первый гонорар и теперь сможет хорошо зарабатывать.
Сказать, что друзья обалдели от её слов, значит ничего не сказать. Они даже забеспокоились — не вернулось ли душевное расстройство на почве заботы о Чертяке? Алёна, заметив их сомнения, поспешила объяснить:
— Баба Нюся всем рассказала о Васеньке. А ещё она принесла старый дочкин компьютер, и мы разместили фотографию Васеньки с предложением о знакомствах.
Недогонов хрюкнул в кулак, и Алёна тут же рассердилась:
— Это началось не как эксплуатация животного, а как удовлетворение его собственных потребностей! Но первый гонорар уже получен!
Глеб полистал один из каталогов и заметил:
— А может, и вправду покупать недорогие диваны — дешевле выйдет, чем кошачьи домики?
Недогонову эта тема показалась совершенно отвратной, и он рубанул с плеча:
— Алён, а ты можешь надеть на Чертяку поводок и прогуляться с ним до кладбища?
— До кладбища? — тихо переспросила Алёна, и девушку буквально затрясло.
— Да, не для домашних животных, а обычное, — уточнил опер.
— Тогда ладно.
Она надела на Чертяку поводок с мигающей кнопкой, взяла его на руки, прогнувшись под весом котяры. Глеб прихватил альбом о кошках, и друзья загрузились в машину.
Вячеслав Иванович по дороге принялся объяснять Алёне:
— Понимаешь, мы едем на могилу человека, который умер совсем молодым. Он очень любил кошек, но в детстве совершил преступление и оказался на зоне. А кот, который у него жил десять лет, умер — может, от тоски по хозяину, а может, просто убежал. Так вот, мы хотим сделать гравировку на его памятнике — изображение кота. Беда в том, что этот человек уже не помнит, как выглядел его любимец. Может, посмотрев на Васеньку и в альбом, он подскажет, каким был его питомец.
Алёну такое объяснение — чистый маразм, как сказали бы обычные люди — вполне устроило. Она только вздохнула, вытерла глаза и сказала:
— Бедное животное… Конечно, я помогу.
Сторож, в отсутствие сменщика дежуривший вторые сутки, выскочил из домика со словами, которые невольно продублировали классику: «С котами нельзя!»
— Почему? — удивилась Алёна. — Васенька чистоплотен. Он оправляется только в домашний лоток.
— Да не просто псарня меня не взлюбила! Сделала подкоп под решётку и теперь носится по всему кладбищу! Ещё порвёт вашего котяру! Сами потом переживать будете, — ответил сторож.
Алёна, ничуть не смутившись, ответила:
— Васенька умеет за себя постоять.
Сторож только махнул рукой и ушёл в домик.
Чертяка важно двинулся по главной аллее, подняв роскошный хвост, который отбрасывал на плитки гигантскую тень. Кот и девушка намного опередили друзей. От захоронения Аделаиды по-прежнему веяло лютым холодом, а вот от могилы Тачка раздался восхищённый вопль:
— Вау! Конкретный пацан! А как зовут?
— У него два имени: Чертяк и Васенька, но я зову Васенькой, — ответила Алёна.
Недогонов и Глеб бессильно опёрлись друг на друга. Девушка могла разговаривать с мёртвыми!
Алёна отцепила поводок, и Чертяка ласково потёрся о чёрный памятник. Потом он сделал обход всего обширного захоронения и пометил его. Глеб с облегчением вздохнул — про спрей от собак они забыли. Может, Чертякины метки ненадолго помешают псам поливать подсолнухи.
Сама Алёна не произвела на Тачка никакого впечатления — потому что, как он выразился ранее об Аделаиде, девушка не обладала «сиськами и цацками нужных размеров», не носила обтягивающую одежду и шпильки. Она уселась на гранитные плиты прямо у памятника и, глядя на монументальный портрет бандита снизу вверх, сказала:
— Я знаю о вашей проблеме, уважаемый Владимир. Смотрите, вот это альбом «Всё о кошках». Я полистаю его, а вы посмотрите, какая фотография больше всего напоминает вашего любимца и верного друга. Кстати, примите мои соболезнования. Искренне сочувствую вам и сожалею о судьбе животного.
У Глеба и Недогонова чуть ноги не отнялись, пока несколько раз перелистывался альбом, а Алёна читала Тачку лекцию о новых породах кошек. Эти двое были реально увлечены занятием и не обращали на друзей внимания. Впрочем, как и на Васеньку, который нежился на прогретом солнечными лучами граните.
Вдруг котяра сменил позу, прижал уши и на полусогнутых лапах стал красться в ближние заросли бурьяна. Хозяйка глянула ему вслед и сказала:
— Ничего страшного. Васенька почуял того, кто ему не нравится. У мужчин воинственность в крови, поэтому останавливать его не нужно.
Меж тем из бурьяна и веток отцветшей сирени послышалось рычание. Кот зашипел и издал басовитый звук. Зашумел бурьян, полетели клочья зелени. Глеб с Недогоновым не слабо напряглись, обеспокоенные за кота. Но раздался визг собаки, и через минуту на своё нагретое место прыгнул Чертяк. Шерсть животного улеглась, и Васенька стал вылизывать когти со следами крови врага.
Наконец Тачок сделал выбор:
— Вот этот.
Алёна возразила:
— Ну, это же кошечка. Разве по морде не видно?
Сошлись на том, что на памятнике появится изображение Чертяки Васеньки — в знак дружбы и взаимного притяжения.
— Уважаемый Тачок! — вступил в беседу Глеб. — Я оплачу работу, но только после того, как вы выполните своё обещание разыскать детей. Ну, вы понимаете, каких. Кроме того, сделать это нужно срочно. Сама Марина Игнатьевна Лапушкина настаивает.
— Так нельзя! — взвилась Алёна. — Как можно использовать в своих целях любовь человека к коту?! Не обращайте, дорогой Володюшка, внимания на слова Вячеслава Ивановича. Я сама всё срочно оплачу.
Раздались рыдания, всхлипывания. А потом бандит сказал:
— Володюшка… Меня только бабуля так называла. Отец — дебилом, маманя — долбаком, а свои — Тачок. Зато Тачок.
Алёна глянула на друзей. Её голубые глаза стали цвета зимних сумерек. Ощутимо потянуло холодком, несмотря на яркое солнце. «Вот как бабка-ведьма передала Алёне вместе с клочком кожи ведьминские способности», — подумал Глеб. — «Этих детей и вправду нужно побыстрее найти».
— Говорю же — носом землю рою, — сказал Тачок. — Приходите через день. Я всех своих здесь напряг и коросту вдохновил. Жеребец, бомбила — все работают.
Много времени заняли переговоры с мастерами. В конце концов, ради эстетики, Алёна решила рядом с вазоном поставить гранитную фигурку кота. Уж очень не сочетались бы на памятнике пафосная тачка, сигареты на капоте, внешний вид Тачка и уютный облик животного. Вышло всё это в пятеро дороже, чем обычная шлифовка камня, гравировка и нанесение лака. Недогонов был взбешён, но смолчал. Он тоже понял, что Алёна изменилась, и не рискнул спорить с ведьмой.
Друзья отвезли молчаливую девушку домой. Прощаясь, она сказала:
— Простите за вспыльчивость. Сама не пойму, что со мной творится.
— Да ладно, — попытался успокоить её Недогонов. — По сравнению с нашей Лапушкиной, мы все тут пушистики.
Портрет Лейдемана благополучно просох на веранде, и друзья понесли его в мавзолей Аделаиды, трепеща от ожиданий. Могло случиться всё что угодно. Глеб постучал в дверь её покоев и сказал:
— Дорогая бабуль, прошу прощения, но у нас для тебя новости. Надеемся на твою снисходительность.
Внук поставил оба портрета рядом. Текли минуты, не раздавалось ни звука. Потом бабуля задала вопрос:
— Ну, здравствуй. Где был?
Лейдеман затараторил:
— Драгоценнейшая Аделаида, я попытался контролировать Пойдиона, который проявил невиданную активность, расширял остатки завода дальше, чем на условные три километра. Увы, пришлось, как говорится, выпрыгнуть из своей шкуры, чтобы отловить Пойдиона и утихомирить его. Я надеялся, что защитники правопорядка проявят больше сообразительности и сразу же вставят в рамку другой мой портрет. Но, увы… Да и как они могут быть умными при такой начальнице? Ты ведь сама слышала и видела, что она вытворяла.
Бабуля возразила:
— Она всего лишь играла роль. Просто тебя бесит, что женщина возглавляет мужской коллектив. Ты домостроевец, Лейдеман.
И портреты завели свои обычные препирательства. Глеб и Недогонов облегчённо вздохнули и вышли.
Хорошо. Продолжаем с того места, где Глеб и Недогонов вышли из мавзолея Аделаиды. Это четвёртая часть — развязка ключевых сюжетных линий, встреча с Лапушкиной, финальный разговор и положительная нота.
—
Когда они вышли из мавзолея, ночной воздух показался им почти тёплым после ледяного дыхания, исходившего от захоронения. Недогонов потянулся, хрустнул шеей и сказал:
— Ну что, кажется, старикашка Лейдеман вернулся в строй. Теперь осталось понять, что он нам даст.
— Он уже дал, — ответил Глеб, задумчиво глядя на звёзды. — Он подтвердил, что Пойдион реален и что его можно контролировать. Теперь вопрос в том, кто это сделает. У нас есть портрет — осталось дождаться, когда Лейдеман сам выйдет на контакт с нужными людьми.
— Ты думаешь, он поможет найти братьев?
— Думаю, он уже помогает, — улыбнулся Глеб. — Пока мы с тобой стояли и слушали их перепалку, я заметил кое-что. Лейдеман несколько раз упомянул «расширение территории» и «остатки завода». Это не случайные слова. Он намекает на место, где братья могли укрыться. Вопрос только в том, как нас туда доставить.
— И как же? — спросил Недогонов, садясь за руль.
— Через Лапушкину. Ей нужно лишь дать координаты.
Утром они снова прибыли в РОВД. Лапушкина уже сидела в кабинете, разбирая какие-то бумаги. Увидев их, она отложила ручку и внимательно посмотрела на Глеба.
— Докладывай, — коротко сказала она.
Глеб выложил перед ней карту, на которой был отмечен старый промышленный комплекс на окраине области — полузаброшенный завод, который в последние годы числился как банкрот. Лапушкина нахмурилась.
— Это же бывший химкомбинат. Там давно ничего не работает. Ты уверен?
— Лейдеман указал именно на него. И не только он. Аделаида подтвердила, что в тех местах когда-то был тайный приют для детей, которых собирали братья. Если они и сейчас действуют, то только там.
— Хорошо, — сказала Лапушкина, уже набирая номер телефона. — Я отправлю группу на разведку. Но если окажется, что это пустая наводка…
— Не окажется, — перебил Глеб. — Я сам поеду с ними.
— Ты? — удивилась Лапушкина. — Ты же не оперативник.
— Но я медиум. Если там есть полиграммы или следы трактата, я их почувствую. Без меня группа будет просто бродить по руинам.
Лапушкина задумалась, потом нехотя кивнула.
— Ладно. Но чтобы Недогонов был с тобой. И чтобы Бобровская оставалась здесь. Это не её уровень.
Через два часа они уже выехали в составе оперативной группы. Дорога была долгой и ухабистой, но Глеб не замечал ни тряски, ни пыли — он мысленно настраивался на то, что предстояло найти.
Когда они добрались до места, завод выглядел заброшенным, но не совсем. Вокруг стояла странная тишина — не та, что бывает в пустом месте, а скорее напряжённая, выжидательная. Глеб вышел из машины и сразу ощутил лёгкое покалывание в затылке. Он понял: здесь работали полиграммы.
— Осторожно, — сказал он Недогонову. — За каждым углом может быть ловушка.
Группа двинулась внутрь. В коридорах было темно, сыро и пахло старым металлом. На стенах кое-где угадывались стёртые символы. Глеб шёл медленно, прислушиваясь не столько к звукам, сколько к внутренним ощущениям. И вдруг он остановился.
— Здесь, — тихо сказал он, указывая на массивную железную дверь, запертую на тяжёлый засов.
— Открыть? — спросил один из оперов.
— Нет. Я сам.
Глеб подошёл к двери, положил на неё ладонь и закрыл глаза. Несколько секунд он стоял неподвижно, потом тихо произнёс:
— Там никого нет. Но там была книга. И она ещё здесь.
Он надавил на дверь — и она поддалась с глухим скрежетом. Внутри оказалась небольшая комната с единственным столом, на котором лежала старая книга в кожаном переплёте. Глеб подошёл, осторожно взял её в руки. Это был один из экземпляров трактата святого Афринуса.
Он выдохнул, чувствуя, как внутри разливается странное облегчение.
— Мы нашли, — сказал он.
На обратном пути в машине Недогонов спросил:
— И что теперь? Ты собираешься отдать книгу Лапушкиной?
— Нет, — ответил Глеб. — Я отдам её той, кому она по-настоящему принадлежит. Аделаиде.
— Но она же в мавзолее. Ты хочешь оставить книгу у неё?
— Она будет хранить её лучше, чем любой архив. И если кто-то снова попытается использовать трактат во зло, она сможет защитить его так, как никто другой.
Через несколько дней Глеб снова пришёл на кладбище. Тачок уже начал переговоры с мастерами по поводу гравировки кота, и Алёна привезла эскизы. Встреча прошла мирно, даже тепло. Тачок, глядя на рисунки, неожиданно сказал:
— Знаешь, Глеб… Я ведь тоже когда-то был таким, как ты. Искал правду. А потом понял, что правда — это то, за что можно умереть. Но не то, за что стоит убивать.
— Ты изменился, — заметил Глеб.
— Старость, — усмехнулся Тачок. — И хорошая компания.
Глеб усмехнулся и, достав из внутреннего кармана старую книгу, положил её на гранитную плиту перед памятником Аделаиды. Он не произнёс ни слова — просто стоял, чувствуя, как воздух вокруг становится теплее и мягче. Он знал, что она уже знает.
Через неделю Лапушкина закрыла дело. Братья были объявлены в розыск, но их следы окончательно потерялись. Однако Глеб не верил, что они исчезли навсегда. Он чувствовал — они ждут. Но теперь у него было то, чего у них не было: трактат, друзья и вера в то, что даже самые тёмные книги могут служить свету.
В тот же вечер он сидел на кухне у Бобровской. Недогонов пил чай и смотрел в окно. Алёна возилась с Чертякой, который уютно устроился у неё на коленях. Глеб смотрел на них — и впервые за долгое время чувствовал, что всё не зря. Он не спас мир, но он спас часть его. И этого было достаточно.
— Ну что, — сказал Недогонов, поднимая кружку. — За новый день?
— За новый день, — ответил Глеб.
Они чокнулись, и в тишине вечера, где пахло мятой и только что вымытым полом, Глеб подумал о том, что даже самые тёмные тайны имеют свойство заканчиваться светом. И он был готов идти дальше — не один, а с теми, кто стал ему настоящей семьёй.
