На нежной коже темнел багровый след от верёвки… Она глубоко отпечаталась в кожу, кажется, навсегда. Марфа сдвинула ткань рубахи с запястья осторожно и медленно, морщась от того, как полотно тянуло за собой воспаленную кожицу.
След от пеньковой веревки, которой вяжут снопы и стягивают мешки в хозяйстве. Только вчера вязали ею не солому… Ночью тугие веревочные петли стянули девичьи руки. А крик, рвущийся изо рта, оборвал и заглушил чужой шёлковый пояс.
Сейчас руки и рот у Марфы были свободны, хоть и саднили от вчерашнего. Только уже поздно кричать, биться, звать на помощь.
Все произошло, назад не вернешь.
Она теперь – жена по закону, перед богом и людьми. Обвенчали ее вчера с мужиком, который сейчас лежит на лавке у двери, повернувшись спиной к ней. Его она увидела ночью впервые и даже имени не успела запомнить.
В памяти всплыло лицо священника, как он торопливо бормочет молитву, крестит их, не поднимая глаз на венчающихся.
– Венчается раб божий Фрол… Вот как мужа ее зовут.
Марфа шевельнулась, приподнялась на бок и оглядела избу. Крошечный домишко с единственным оконцем, сырой и темный. Печка, лавка да стол. Фрол от ее движения не шевельнулся, так и лежал на полу в углу, укрытый на одно плечо старым, дырявым полушубком. Марфа не могла понять, спит он или притворяется.
Вдруг кто-то застонал на печи. Показалось лицо старухи, бледное и сморщенное, со слепыми неподвижными глазами, что смотрели в черную пустоту.
– Сынок, подай водицы испить.
Узловатая рука шарила беспомощно в воздухе. Старуха и не поняла, что в доме теперь живет чужая. От сквозняка дверь приоткрылась, и Марфа вскочила с лавки – бежать! Веревки теперь не держат, дверь не заперта, никто не вцепился ей в косу, и она может уйти!
Но застыла, так и не сделав ни шага по ледяному земляному полу. Куда она пойдет?
Она – крепостная крестьянка, барское имущество. Если и убежит, то далеко не уйти. Без денег и документов, без подорожной, в чужой губернии ее поймают до вечера. И за побег накажут при всех, сведут на конюшню для наказания, чтобы каждый видел, как платят за своеволие. А что это такое, она знает — видела не раз следы на батюшкиной спине.
А ведь еще три дня назад шли они сюда, в барское имение, к которому были приписаны еще при старой барыне, из Рязани по длинному тракту. И даже не догадывались, что их ждет.
Отец, крепостной Тихон, худой до прозрачности, брел медленно, опираясь на палку. Когда шагать по распутице становилось совсем тяжело, потому что ноги утопали в грязи, он приговаривал с лающим сухим кашлем:
– Ничего. Пять верст осталось, уж доберемся. Через старосту вызвали в имение, значится, для переписи. Мы ведь к калужскому имению приписаны издавна, а на оброк меня прежняя барыня в Рязань самолично отпустила. Теперь-то ведь новый барин прибыл, желает, видать, пересчет сделать. Али оброк пересмотрит новый хозяин, может, послабление выйдет от него.
Смотрела на его спину, которая согнулась навсегда под барским гнетом. Слушала, как заходится отец в кашле, сгибаясь пополам и дыша со свистом. И в груди у нее щемило что-то и жгло. Что их ждет в имении?
Не зря тоска и страх грызли изнутри Марфу. Как зашли во двор, то сразу почуяла она неладное. На нее оглядывались, перешептывались и мужики, и бабы.
Хотя чего невиданного – обычная крестьянская девка, тоненькая, беленькая, в лаптях да грязной одежонке.
Через широкий двор они дошли до длинной, темной людской, где пахло прелой овчиной. Вся дворня, сидевшая по лавкам, разлетелась, как стая испуганных воробьев. С шушуканьем, переглядками и косыми взглядами.
Но задуматься, отчего все разбегаются в сторону, будто они меченные, сил у Марфы не было.
Она едва успела помочь отцу, тот повалился на лавку без сил и зашелся в кашле. Марфа кинулась к двери, позвать бы какого лекаря или хотя бы попросить водицы для больного. Как вдруг огромный мужик преградил ей дорогу. А рядом проходившая девка в сарафане отвела глаза.
И от этих взглядов, молчания все туже и туже натягивалась в груди у Марфы невидимая струна.
Под вечер в людскую явился сам молодой барин Сергей Павлович, веселый, чернявый, в шелковом домашнем халате. Он деловито осмотрел Марфу с головы до ног, будто кобылу на ярмарке.
Отец попытался поклониться ему:
– Прибыли по вашему приказу. Савельев Тихон с дочерью, с рязанского оброка, – и зашелся в хриплом кашле.
Барин скривился и метнулся за дверь. Марфа слышала, как он прикрикнул на смурного мужика у двери:
– Чего ты не сказал, что старик больной?! А ну, тащи его в сарай, не хватало, чтобы хворь по дому пошла!
Тотчас отца двое крепких молодцев выволокли под руки прочь, Марфа кинулась за отцом.
– Что же вы делаете?! Пустите, мне при батюшке быть надобно! Я вылечу его, отпою отварами! Только пустите до лесу!
Но ее удержала пожилая, крепкая ключница, старуха сунула ей краюху хлеба и сказала:
– Ешь, девка. Скоро силы понадобятся.
И ушла, оставив Марфу без ответов, совсем одну. Дверь за ней закрылась, и снова грохнул тяжелый замок, превратив людскую в темницу.
Марфа долго ворочалась на лавке с мыслями об отце. Прислушивалась к звукам в незнакомом месте: гремела музыка, кричали и хохотали мужские голоса. Но все же не выдержала многодневной усталости, ее сморило в тонкий, рваный сон.
А на рассвете Марфа подскочила оттого, что ее схватили и силком тащат под руки куда-то. С завыванием и гоготом.
– Быстрее! Открывай двери! Веди девку!
Марфа в ужасе забилась, пытаясь освободиться. Но ее держали несколько крепких мужских рук – пьяный барин с двумя приятелями. Она вырвалась, но ее снова скрутили!
А барин, красный от хмеля, разъяренный, схватил первое, что попало под руку – веревку – и накинул петлю на ее руки:
– Вяжи, лапотницу! Чтобы не брыкалась!
Веревка туго стянула кисти, вывернула ладони, пережала руки, завернутые за спину так, что боль огнем полыхнула до спины. Марфа едва удержалась на ногах, а ее затащили волоком во флигель.
Там метался над свечами растрепанный священник. В углу застыл незнакомый мужик, бледный, в чистой рубахе и новых лаптях.
– Свадьба! Давай, рясоносец, венчай их! А мы праздновать будем! – заорал барин и толкнул жениха в спину, чтобы подошел к священнику.
Рядом поставили Марфу, на голову ей с хохотом барин накинул пояс от шелкового своего халата:
– Вот и фата для невестушки!
Поп распахнул молитвенник, зажег венчальные свечи.
И Марфа в тот момент поняла – это не кошмарный сон, это правда! Пьяный барин собирается выдать ее замуж против воли за незнакомого, чужого мужика. И она закричала во все горло. Крик метнулся под низкий потолок и разлетелся по всей усадьбе гулким эхом.
Священник на секунду затих, остановил свое бормотание. Но барин рявкнул:
– А ну, венчай, велю!
И тот продолжил говорить молитву.
А барин вцепился Марфе в косу. Запрокинул ей силком голову так, что, казалось, сейчас вырвет волосы. Сдёрнул пояс и зажал ей рот:
– А ну, молчи, у тебя своей воли нет!
Так и шло их венчание. Молчащий Фрол с опущенной головой, суетливые движения священника и его торопливое бормотание, злые смешки пьяного барина с приятелями.
Марфа дергалась, мычала, но ее, будто лошадь, рвали за косу, и она затихала.
Когда все кончилось, Сергей Павлович хлопнул Фрола по плечу:
– Иди тешься! Обещал тебя женить, так исполнил. Моя воля – закон!
А потом выкрикнул приятелям:
– Ну чего скисли?! Сейчас свадьбу гулять будем, надо отметить наше дельце!
И они повалили из флигеля толпой с шумом и криками. Священник схватил молитвенник, подобрал рясу и кинулся тоже прочь из флигеля. В полутемной комнате остались лишь венчанные супруги. Фрол, все еще не глядя на Марфу, развязал веревку на запястьях, вытащил повязку.
Она чувствовала, как у него дрожали руки. Но от боли не понимала, что происходит. Сделала несколько шагов в темноте, успела увидеть белые лица, что смотрели из всех окошек имения, и потеряла сознание.
А очнулась уже на лавке. В крохотной избе своего мужа…
***
– Сынок, подай водицы, – едва слышно прошелестела снова старуха на печи.
И Марфа очнулась от страшных воспоминаний. Она шагнула к кадке, зачерпнула деревянной плошкой воду и вложила сосуд в старые руки. Чтобы старуха не расплескала воду, помогла донести плошку к губам и терпеливо ждала, пока та напьется мелкими глоточками.
Как вдруг свекровь, закончив пить, вытянула руку и провела шершавыми пальцами Марфе по лицу. Бережно ощупала глаза, щеки, провела ладонью по волосам и выдохнула тихо:
– Ишь какая. Ну живи, коли так вышло. Я – Агафья. Фролка тебя не обидит, уж я ему накажу.
Они обернулись на стук двери, в избу влетел дворовый мальчишка и положил на лавку отрез добротной ткани:
– Барин велел передать, подарок к свадьбе, – да и был таков.
Марфа схватила отрез и швырнула в угол. Заскрипела лавка. Она обернулась назад, Фрол проснулся и теперь смотрел на нее.
Впервые прямо, не отводя глаз, спокойно и внимательно. После пробуждения Фрол собрал на стол скромную еду: краюха хлеба, соль да лук. Накормил мать мякишем, размоченным в молоке. И ушел на двор в кузницу, где был помощником.
Марфа выскочила следом искать отца. Покружила по огромному имению и обнаружила она Тихона в дальнем, стоящем на задворках амбаре. Был он наглухо заперт, все оконца заложены досками, но она отца узнала издалека по кашлю, который стал тяжелым и хрипящим.
Долго ходила вокруг амбара кругами, не зная, как проникнуть внутрь. Пока не явилась ключница и не отправила ее помогать на кухню.
С того дня началась жизнь Марфы при муже. Она стала помогать Фролу в нехитром хозяйстве: перестирала всю одежду в доме, вымела грязь из углов. В воскресенье вечером помыла свекровку в корыте, расчесала и заплела ей седую косу.
Фрол с разговорами к ней не лез. Приходил вечером и после ужина ложился спать у порога на полу, уступив Марфе место на скамейке.
Через три дня, наконец, ей разрешили забрать отца из амбара. Она привела его в новый свой дом, усадила на лавку. Отец, едва живой, привалился к стене. От болезни лицо его сделалось серым, осунулось до костей, глаза ввалились.
Марфа смотрела на него, и вместо облегчения, что отец живой, внутри нее поднималось что-то горькое, темное. Отчего в горле разрастался колючий комок из злых слов.
Она рассказала ему про венчание, а потом с обидой выпалила прямо в бледное лицо:
– Зачем ты меня сюда привез? Знал, что так будет?
Отец суетливо затеребил край затасканной рубахи:
– Так барин вызвал, как же не явиться. Я и не знал, что так обернется. Ты, дочка, уж потерпи. Я ведь грамотный, жалобу подам, как отпустят назад на оброк.
Дочь отвернулась.
– Ты всю жизнь терпишь. Когда в рекруты тебя отправили, когда выкуп не дали. Когда спину гнули барским гневом. И меня этому учишь! Жить как червь!
Тихон сжался вдруг в комок, схватил шапку и шатаясь вышел, будто земля у него ушла из-под ног.
Утром Марфа узнала, что отец уехал куда-то. Барин велел прогнать его из имения его хвори. И обида на отца затихла, а на ее место пришла тоска. И страх… Неужто больше не увидятся никогда в жизни, и так и останется между ними пропасть навсегда?
