– Мам, ну ты чего? Это же я, твоя дочь.
Голос у Ленки был ласковый, вкрадчивый, как у кошки, которая хочет сметаны. Так она говорила только когда что-то нужно.
– Я знаю, что ты, – ответила я.
– Ну так перепиши. Чего тебе жалко? Всё равно моё будет. Ты же не вечная.
Я замерла с чашкой в руке. Сказала спокойно, хотя внутри всё оборвалось:
– Нет, Лена. Не перепишу.
Она замолчала. Секунд пять – тишина. Потом бросила:
– Тогда не звони мне больше.
И повесила трубку.
Я поставила чашку на стол, села на табуретку и уставилась в стену. Три дня назад она приезжала с пирожными. Обнимала, целовала, говорила «мамочка, я тебя так люблю». А теперь «не звони мне больше».
Я вырастила её одна. Муж ушёл, когда Ленке было два года. Сказал: «Не могу больше, ты слишком скучная». Ушёл к женщине с яркой помадой и громким смехом. Я осталась с ребёнком, с двушкой в хрущёвке и с работой, которая платила копейки.
Работала я бухгалтером. С утра до вечера сидела над цифрами, потом бежала в садик за Ленкой, потом домой, готовить, стирать, убирать. Уставала так, что падала на кровать и не могла пошевелиться.
Ленка росла. Я покупала ей лучшее, на что хватало денег. Себе – ничего. Ходила в старых сапогах, пока подошва не начинала пропускать воду. Носила одну куртку семь лет. Друзья спрашивали: «Ты чего?» А я говорила: «Потом себе куплю, когда Ленка вырастет».
Я вложила в неё всё. Выучила, помогла с репетиторами, тянула до универа. Когда она поступила на платное, я брала кредиты. Когда она выходила замуж, я отдала все накопления на свадьбу.
– Мам, мы вернём, – обещала она.
Не вернули.
– Мам, ты у меня самая лучшая, – говорила после каждого перевода.
Я верила. Потому что хотела верить. Потому что она – дочь. Единственный человек, ради которого я жила.
Потом родился внук. Я помогала нянчить, таскала коляску на пятый этаж, потому что лифт ломался каждую неделю. Варила каши, стирала пелёнки, сидела с малышом ночами, чтобы Ленка выспалась.
– Мам, без тебя бы я не справилась, – говорила она.
А через год перестала звонить. Просто так. Без ссоры, без объяснений. Месяц молчания, потом два. Я звонила сама – она отвечала сухо: «Всё нормально, мам, просто занята».
Я думала: устаёт, молодость, работа, ребёнок. Пройдёт.
Не прошло.
Когда Ленка начала говорить про квартиру, я сначала не поняла. Она приехала, села на кухню, выложила фотографии.
– Мам, смотри, какую мы присмотрели. Трёшка, новый район, рядом парк. Нам только первоначальный взнос нужен.
– Поздравляю, – сказала я. – Хорошая квартира.
– Мам, ты не поняла. Нам нужны деньги. Продай свою. Переезжай к нам, мы за тобой ухаживать будем. А на разницу купим эту.
Я смотрела на неё и не узнавала. Моя девочка, которую я пеленала, кормила с ложечки, водила за ручку в школу. Теперь смотрела на мою квартиру, как на банкомат.
– Лен, это моя квартира. Я в ней всю жизнь прожила. Мне ещё рано на свалку.
– Мам, мы же не чужие. Внук подрастает, ему нужно своё пространство. А ты всё равно одна. Чего тебе трёхкомнатная?
– А где я буду жить, если перееду к вам?
– У нас, – улыбнулась она. – В одной комнате. А две сдадим, чтобы ипотеку тянуть.
Я представила: свою кровать в углу чужой комнаты, свои вещи в коробках, чужой телевизор, чужие порядки. И тихое «мам, а ты не могла бы погулять с ребёнком, нам с мужем отдохнуть надо».
– Нет, – сказала я.
Ленка нахмурилась.
– Почему?
– Потому что это моя квартира. И я хочу жить в ней. Одна.
Она уехала обиженная. Потом звонила, уговаривала, давила на жалость. Потом приезжала с мужем, они говорили вместе, убеждали, объясняли, как им тяжело, как они мечтают о большой квартире.
Я не сдалась.
И тогда Ленка спросила в лоб:
– Перепишешь на меня? Хотя бы завещание оформишь? Чтоб я была спокойна.
Я сказала «нет». Не потому, что не люблю. А потому, что поняла: она ждёт не моего спокойствия. Она ждёт моей смерти.
После того разговора она перестала звонить. Совсем. Три месяца молчания. Я не выдержала, набрала сама.
– Алло, – ответила она сухо.
– Лен, как ты?
– Нормально. Ты чего звонишь?
– Соскучилась.
– А квартиру переписала?
– Нет.
– Тогда не звони.
И сбросила.
Я сидела с телефоном в руке, смотрела на экран и не могла поверить. Моя дочь. Которую я вынянчила, выучила, на ноги поставила. Которой отдала всё. Теперь не хочет со мной разговаривать, потому что я не отдала последнее.
На следующий день я пошла к нотариусу. Пенсионерка, седая, в очках, похожая на мою школьную учительницу.
– Что хотите оформить?
– Завещание.
– На кого?
– Ни на кого. Я хочу завещать квартиру соседке. Молодой женщине, которая живёт этажом выше. Она помогает мне продукты носить, лекарства покупает. Её ребёнок каждое воскресенье приносит мне пирожки.
Нотариус подняла брови.
– У вас есть дети?
– Есть. Дочь. Она не звонит мне полгода. Потому что я не отдала ей квартиру.
Я рассказала всё. Как растила одна, как вкладывала, как помогала, как она требовала, как бросила.
– Бывает, – вздохнула нотариус. – Часто бывает. Документы готовы через неделю.
Я пришла через неделю, подписала. Отдала копию соседке – пусть знает. Неделю думала, говорить Ленке или нет. Решила – скажу. Пусть знает, что ничего ей не достанется. Пусть не ждёт.
Набрала номер. Ленка не брала. Перезвонила – сбросила. Написала сообщение:
«Лена, я оформила завещание на квартиру. Не на тебя. Ты больше не наследница. Можешь не звонить. Ты и так не звонила».
Ответ пришёл через минуту: «Ты чокнутая? Ты пожалеешь. Кому ты оставила? Чужой тётке?»
«Соседке. Которая кормит меня пирожками, пока твоя мать умирает в одиночестве».
Ленка не ответила. Я выключила телефон, налила чай, села у окна. За окном шёл дождь, на подоконнике стояли фиалки – подарок той самой соседки.
Через месяц пришло сообщение: «Мам, ты прости. Я была дура. Давай встретимся».
Я прочитала, подумала и ответила: «Зачем? Чтобы ты снова попросила квартиру?»
Она не ответила. Мы не виделись уже год. Иногда она присылает фотографии внука. Я смотрю на них, улыбаюсь и не отвечаю.
Соседка заходит каждый день. Мы пьём чай, смотрим сериалы, она жалуется на своего мужа, я жалуюсь на свою спину. Её сын приносит пирожки. Мои фиалки цветут.
Квартира всё ещё моя. И останется моей. А после – достанется тому, кто меня не предал.
