— Это что ещё за коробка? — Агриппина Семёновна остановилась посреди прихожей и ткнула пальцем в столик у зеркала. — Ксюша, вы с матерью совсем ума лишились? Это же фанера!
Шкатулка стояла на столике, как маленький белый домик. Крышку обвили атласными лентами цвета топлёного молока, по бокам пристроили бумажные розы, а сверху прорезали узкую щель, чтобы конверт проходил свободно. Ксения всю прошлую неделю клеила эти розы по вечерам, после работы, и пальцы у неё до сих пор пахли клеем.
— Агриппина Семёновна, это для подарков, — сказала Ксения как можно ровнее. — Гости будут опускать конверты, и никому не придётся краснеть и совать их в руки.
— Какие ещё подарки в ящике? Что я, на почте? Выбросьте. Скажите официантам, пусть унесут к бакам. Старьё, и больше ничего.
— Какое же старьё, сватья, — Лариса вышла из бокового коридорчика, вытирая руки салфеткой. С утра она помогала девочкам из кафе «Ласточка» раскладывать карточки с именами и немного охрипла. — Я её сама красила. Два слоя белой краски и лак сверху. Она новая, просто простая.
Агриппина Семёновна поджала губы. Ей было пятьдесят восемь, и командовать она привыкла давно. Дом у неё стоял в Подлесном, большой, с верандой и резными наличниками, а за домом начиналась дача с грядками, и всё это держалось на её голосе. Сегодня она явилась в бордовом платье с брошью размером с блюдце и с чёрным ридикюлем, который прижимала к боку, словно в нём лежала городская казна.
— Из Воронежа люди едут, — сказала она. — Мои родные, не чужие. Они меня знают как женщину при хозяйстве. А тут встречает их ящик, в каких яблоки возят.
— Для яблок такую красоту не делают, — Лариса улыбнулась одними губами. — Видите, ленточки, цветы. Мы с Ксюшей полвечера вязали бант.
— Бант, — фыркнула Агриппина. — Мне бы ваши заботы.
Из зала доносилось позвякивание ложек, там накрывали на шестьдесят человек. Пахло жареным мясом и свежей скатертью. В прихожей было тесновато. Максим стоял у вешалки, в новом сером костюме, который немного жал ему в плечах, и переминался с ноги на ногу. Он был высокий, добрый, с ушами, которые краснели при любом шуме.
— Мам, ну пусть стоит, — сказал он. — Красиво же.
— Ты помолчи. Тебя спросят, когда надо.
Ксения заметила, как Лариса чуть заметно качнула головой. Это значило «не заводись». Ксения знала этот жест с детства. Так мать останавливала её в магазине, когда продавщица обсчитывала, и в школе, когда учительница несправедливо ставила тройку. Лариса всё вытерпит, а потом тихо сделает по своему.
— Агриппина Семёновна, я вам объясню, — Ксения глубоко вдохнула. — Когда гость кладёт подарок в руки, ему неловко. Вдруг мало, вдруг много. А в шкатулку опустил, и никто не видит. Так сейчас делают.
— Сейчас делают, — передразнила Агриппина. — Сейчас много глупостей делают. А кто за этой шкатулкой смотреть будет? Официанты бегают, музыканты ходят туда сюда. Я этих музыкантов знаю. Не успеешь моргнуть, а конверт уже в кармане у барабанщика.
— Барабанщик у нас Игорь, — осторожно вставила Лариса. — Он Ксюшин одноклассник.
— Вот именно, что одноклассник! А деньги, они, знаешь, и друзей меняют. Нет уж. Деньги должны лежать у человека, который с ними обращаться умеет.
Она сказала это и выразительно похлопала по ридикюлю. Лариса отвела глаза. В бухгалтерии она проработала тридцать лет и знала, что бывает с людьми, которые начинают хлопать по сумкам и говорить про «умение обращаться».
— У кого же это умение, по вашему? — спросила она спокойно.
— Да хоть бы и у меня. У меня дом, дача, я всю жизнь на хозяйстве. А молодые что? Они сегодня получат на свадьбе, завтра потратят на ерунду. Поедут на море, купят телевизор в полстены. Я вот что скажу, Лариса. Деньги надо вкладывать с умом. У меня теплица осела, крыша на даче течёт, шифер весь потрескался. Вот куда надо вложить, пока не поздно. Это же и им потом достанется, дача никуда не денется.
Максим кашлянул.
— Мам, мы же в банк записались. На двадцать третье число, на консультацию. По ипотеке. Мы уже и квартиру присмотрели, на Садовой.
— Квартиру, — Агриппина повернулась к нему всем корпусом. — А на что вы эту квартиру брать собрались? В долги на двадцать лет? Чтобы банк с вас три шкуры драл? Не позволю. Сначала крыша, потом всё остальное. Ты меня слушай, Максим. Я тебя вырастила.
— Мам.
— Что «мам»? Отцова наука тебя ничему не научила, вот я и учу. Ипотека эта, она для тех, у кого в голове ветер. А у нас что, ум есть. Сперва дача, потом ипотека, и все счастливы.
В прихожей стало тихо. Ксения посмотрела на мать. Лариса стояла очень прямо, держа салфетку обеими руками, и Ксения видела, как у неё побелели костяшки пальцев. Лариса одна растила дочь с тех пор, когда Ксении было четыре. Работала в бухгалтерии на заводе, потом в строительной конторе, а вечерами брала чужие отчёты на дом. Откладывала с каждой зарплаты, сначала по пятьсот рублей, потом по тысяче. Хранила в коробке из под конфет, а потом перенесла в банк «Родничок», на накопительный счёт, и каждый месяц открывала приложение, смотрела на цифру и тихо радовалась. Свадьбу оплатила сама, до копейки. Кафе, музыкантов, платье, фотографа. И ещё сумма на первый взнос лежала отдельно, нетронутая.
А Агриппина Семёновна за эти два месяца подготовки не дала ни рубля. Когда Лариса осторожно спросила, не поможет ли сватья хотя бы с цветами, та ответила, что у неё всё деньги в деле, в огороде, а вот на самой свадьбе она покажет, что такое настоящая щедрость. Родне в Воронеже она уже успела всё рассказать. Лариса знала это от Максима. «Солидный капитал» обещала мать на свадьбе. Тётя Нина из Воронежа даже позвонила Ларисе и спросила, правда ли, что сватья дарит молодым полквартиры.
Лариса тогда ответила, что она ничего не знает, и положила трубку.
— Агриппина Семёновна, — сказала она теперь, и голос её прозвучал очень мягко, — давайте после банкета об этом поговорим. Сейчас гости соберутся, нехорошо.
— А я не хочу после. Я хочу сейчас сказать, чтобы вы не питали иллюзий. Шкатулку эту уберите. Деньги будут храниться у меня, а потом мы с Максимом всё решим.
— Шкатулка останется, — сказала Ксения.
Это вышло неожиданно твёрдо. Агриппина Семёновна даже моргнула. Она привыкла, что невеста, как положено, улыбается и кивает.
— Ты как со мной разговариваешь?
— Как с мамой мужа. Вежливо. Но шкатулка останется, мы с мамой её для себя делали.
В этот момент в дверях показалась администратор Оксана, молодая, с папкой в руках.
— Простите, фотограф приехал, ждёт молодых у входа. И первые гости подъезжают.
— Идём, — Ксения взяла Максима за рукав. — Максим, пойдём.
Он бросил на мать виноватый взгляд, потом на тёщу, и неуверенно двинулся за невестой. Они вышли в зал, а оттуда на крыльцо, под гул голосов и щёлканье затвора.
Лариса и Агриппина остались вдвоём.
Некоторое время обе молчали. Лариса поправила ленту на шкатулке. Агриппина Семёновна огляделась, фыркнула и полезла в ридикюль.
— Очки где, — пробормотала она. — Куда я их задевала.
Ридикюль был старый, тяжёлый, с медным замочком. Она долго копалась в нём, доставала платок, пудреницу, пузырёк с каплями, связку ключей. Потом дёрнула посильнее, и из недр что‑то выскользнуло и шлёпнулось на кафельный пол.
Это была открытка. Большая, золочёная, с двумя лебедями на обложке, которые сплетали шеи так, что получалось сердце. Корешок у неё был необычно толстый, как у книги, и стянут тугой резинкой. От удара резинка соскочила, открытка раскрылась, и из неё выпорхнули, разлетелись по полу рыжие бумажки.
— Ой, — сказала Агриппина Семёновна и неловко нагнулась.
— Сидите, я подниму, — Лариса быстро наклонилась, она вообще была из тех, кто первым бросается подбирать чужое упавшее. — Не нагибайтесь, у вас давление.
Она взяла первую бумажку и хотела протянуть владелице. Но замерла.
Бумажка была размером с настоящую купюру, рыжеватая, с красивой гравюрой и водяными знаками. Только по верхнему краю шла надпись крупными буквами «БАНК ПРИКОЛОВ», а чуть ниже, мелко, но очень внятно «Не является платёжным средством».
Лариса подняла вторую. Третью. Четвёртую. Все были одинаковые. Рыжие, ровные, с одним и тем же портретом какого‑то усатого господина в пенсне. Ровная пачка, пухлая, внушительная, перетянутая резинкой. Если смотреть издалека, она выглядела как очень приличные деньги.
— Это что? — тихо спросила Лариса.
— Отдай, — Агриппина выхватила бумажки из её рук и стала запихивать обратно в открытку. — Ничего. Тебя не касается.
— Агриппина Семёновна.
— Это для конкурса! — выпалила та, не поднимая глаз. — Для весёлого конкурса. Тамада же будет придумывать, ну, там всякие забавы. Вот я и приготовила. Для смеха.
— Для конкурса, — повторила Лариса. — А почему она у вас в ридикюле, в золочёной открытке с лебедями, вместе с самыми личными вашими вещами? Не в пакете для тамады?
Агриппина вспыхнула пятнами, зло дёрнула резинку.
— Ты что, допрос мне устраиваешь?
— Нет. Я просто вижу. Вы собирались положить эту открытку в шкатулку. Вы так и сказали родне, что подарите молодым капитал. Вы собирались встать и произнести речь, а потом передать это. Чтобы все видели толстую пачку.
— А хоть бы и так! — вдруг взвилась Агриппина. Голос у неё сорвался на высокие ноты. — Что ты на меня смотришь? Да, пока что так. А настоящие деньги будут потом! Вот съезжу в санаторий «Зелёный берег», подлечу спину, вернусь и отдам им всё как положено. Я же не говорю, что не отдам. Просто сейчас у меня временные трудности. Пенсию задержали, а за теплицу заплатила вперёд. Но ведь надо перед людьми не ударить лицом в грязь!
Лариса выпрямилась. Сердце у неё колотилось так, что отдавало в ушах. Она вдруг вспомнила, как в прошлом месяце сидела над выпиской по счёту и пересчитывала, хватит ли на банкет и останется ли на взнос. Как отказывала себе в новых зимних сапогах, потому что решила, что подождёт. Как Ксения однажды сказала: «Мам, может, поменьше гостей позовём?», а она ответила: «Дочка, один раз в жизни, пусть всё будет красиво».
— У детей сделка на носу, — сказала она очень тихо. — Они квартиру выбрали. В банке на двадцать третье записаны. Вы понимаете, что они на ваши подарки рассчитывают? Не прямо, но в душе. Максим мальчик скромный, молчит, но он надеется, что мать хоть раз в жизни поможет.
— Он взрослый, пусть сам разбирается.
— Тогда зачем вы всем обещали полквартиры?
— А что мне, правду всем рассказывать? — Агриппина шагнула ближе, и от неё пахнуло тяжёлыми цветочными духами. — Ты пойми, Лариса, я перед своей роднёй должна быть при деньгах. Они там в Воронеже все знают, что у Агриппины Семёновны дом, дача и всё хорошо. Если я сегодня в пустой конверт положу, меня засмеют. Мне главное помахать перед ними пухлой пачкой. А дети мои, они потерпят. Они молодые.
Лариса посмотрела на неё. Долго. Так, как смотрят на человека, которого вдруг разглядели до самого донышка. Ей захотелось сказать много. Что она одна поднимала дочь. Что в тот год, когда Ксении исполнилось десять, у неё украли кошелёк с зарплатой, и они неделю ели одну гречку, а она всё равно купила дочери кукольный домик. Что она не просила у Агриппины ни рубля, только тепла. Но ничего этого она не сказала.
Из зала донёсся смех, потом лёгкая музыка. Кто‑то включил проверочный аккорд на клавишах.
— Ксюша не должна знать, — выдохнула Лариса. — Сегодня её день. Я ей праздник портить не стану.
— Вот и умница! — Агриппина Семёновна мгновенно ожила. — Я знала, что ты разумная женщина. Так я положу?
— Кладите. Без шума. Но потом, после санатория, вы отдадите настоящие.
— Отдам, отдам, конечно. Что ты, я же мать.
Она торопливо упрятала открытку в ридикюль, щёлкнула замочком, поправила брошь. На лице у неё опять было выражение хозяйки жизни. Лариса отвернулась к зеркалу и поправила причёску. В зеркале она увидела свои глаза. Они были сухие и усталые.
Гости съезжались. Дядя Гриша, двоюродный брат Ларисы, мужик большой, шумный, с лысиной и золотыми зубами, пришёл первым и сразу пошёл целовать невесту. Потом приехала крёстная Валентина Петровна, маленькая, аккуратная, в синем костюме. Подруги Ксении налетели стайкой, с визгом и объятиями. Коллеги Ларисы по бухгалтерии принесли огромный букет георгинов и стояли у дверей, смущённо улыбаясь.
Воронежская родня Агриппины прибыла на двух микроавтобусах. Тётя Нина, сестра Агриппины, сразу же полезла обниматься. За ней вышли двое её сыновей, невестка с ребёнком и ещё какие‑то дальние, которых Лариса видела впервые. Все были наряжены, надушены и посматривали на всё с любопытством.
— Ну, Агриппиночка, показывай, как ты Максимку женишь! — гремела тётя Нина.
— Всё как положено, Ниночка, всё как положено, — отвечала Агриппина, сияя, как медный таз.
Шкатулку перенесли в зал и поставили на отдельный столик рядом с главным столом. Ксения проверила, чтобы ленты лежали ровно. Официанты проходили мимо, и ни один даже не покосился на неё. Игорь, барабанщик, помахал рукой издалека и пошёл настраивать свои тарелки.
Максим сидел за столом рядом с невестой и всё время поглядывал на мать. Ксения шепнула ему:
— Не переживай. Всё будет хорошо.
— Она так на тебя смотрела в прихожей.
— Я выдержу. Ты лучше скажи, ты не передумал?
— Что?
— Про банк.
— Нет, — быстро ответил он. — Не передумал. Просто мама.
— Я знаю. Я не хочу тебя ссорить. Но мы же вдвоём, да?
Он кивнул. Взял её за руку под столом.
Банкет шёл своим чередом. Ведущий, весёлый полный парень по имени Костя, шутил и разгонял тишину. Говорили тосты, чокались, ели горячее. Лариса сидела по правую руку от дочери и почти ничего не ела. Она смотрела на шкатулку.
Когда дошло до подарков, Костя взял микрофон.
— А сейчас, дорогие гости, наступает самый волнительный момент. Наши молодые приготовили для вас специальную шкатулку. Можно опускать поздравления, никто не увидит, не посмеётся и не пересчитает. Но сначала слово предоставляется матери жениха, Агриппине Семёновне!
Агриппина поднялась, оправила платье, взяла ридикюль и величественно прошла к шкатулке. За столами стало тихо. Воронежская родня подалась вперёд.
Лариса в этот момент встала из‑за стола. Она вынула из сумочки плотный белый конверт, плотнее, чем обычно кладут для подарка. В нём было всё. Деньги на первый взнос, которые она отложила, и даже те, что собиралась оставить себе на лето. Всё, что копила годами в коробке из под конфет, а потом на счёте в «Родничке». Она сняла их накануне, на всякий случай, чтобы подарить на свадьбе. Просто Ксения об этом не знала.
Она подошла к шкатулке с другой стороны, пока Агриппина приводила в порядок голос. Опустила конверт в прорезь. Он скользнул по дну и мягко стукнулся о стенку. Лариса почувствовала, как внутри что‑то отпустило. Будто она положила тяжёлую сумку, которую носила много лет.
— Дорогие мои, — начала Агриппина Семёновна, и голос у неё зазвенел, как у певицы. — Дорогие гости, родные и близкие! Сегодня у меня счастливый день. Мой сын, мой Максимушка, женится на прекрасной девушке. Я растила его одна, без отца, и вложила в него всю душу. Всё, что у меня есть, дом, дача, труд, всё для детей.
Тётя Нина всхлипнула и достала платок.
— Я долго думала, что подарить молодым. Золото? Мебель? Нет. Я решила дать им то, что нужно всякой семье. Капитал, на котором можно строить жизнь. Здесь, — она подняла над головой золочёную открытку с лебедями, толстую, перетянутую резинкой, — здесь моё материнское благословение, моя поддержка, мои сбережения.
Она вскинула руку выше, чтобы все видели толстый корешок. Открытка блеснула под люстрой золотом. Воронежские родственники ахнули.
— Вот это да, — прошептал кто‑то.
— Полквартиры, не меньше, — отозвался другой голос.
Агриппина величаво опустила открытку и положила её сверху на шкатулку, поверх лент. Не в щель, а именно сверху, на самую крышку, как положено класть главный дар. Золочёные лебеди повернулись к залу.
— Желаю вам любви и счастья, — закончила она и всхлипнула, как настоящая.
Зал взорвался аплодисментами. Дядя Гриша крикнул «Ура!» и застучал кулаком по столу. Максим опустил глаза. Ксения увидела, как у него дёрнулась щека. Она посмотрела на мать. Лариса сидела с каменным лицом, но уголки губ у неё чуть‑чуть дрогнули.
Ксения вдруг почувствовала, что в зале что‑то происходит, о чём ей не говорят. Она не стала допытываться. Просто сжала руку мужа крепче.
После речи пошли другие. Первым подошёл дядя Гриша, достал из внутреннего кармана конверт, поцеловал его на удачу и опустил в щель.
— От всей души, племянница, — сказал он. — Живите дружно.
Потом крёстная Валентина Петровна, бережно, двумя пальцами, как драгоценность. Подруги Ксении пришли толпой, хихикали, шептались и кидали свои конверты, толкаясь у столика. Коллеги Ларисы по бухгалтерии стояли в очереди чинно, по одному, и каждый что‑нибудь говорил, кто смущённо, кто тепло. Одна из них, Тамара Ивановна, прошептала Ларисе на ухо:
— Лариска, ты молодец. Дочь у тебя золото.
— Спасибо, Тамара, — ответила Лариса и ей вдруг стало трудно говорить.
Шкатулка тяжелела. Конверты шуршали, ложились друг на друга, и вскоре щель стала упираться в плотный слой бумаги. Официантка подошла и убрала золочёную открытку с крышки, чтобы не мешала, и положила рядом на столик. Агриппина проводила её глазами, но ничего не сказала.
Заиграла музыка. Молодые вышли на первый танец. Максим нежно держал Ксению, они покачивались в такт, и со стороны казалось, что вокруг них нет ни скандалов, ни шкатулок. Лариса смотрела на них, и в груди у неё теплело. Она подумала, что, может быть, не всё так плохо. Что деньги придут снова, а такая минута бывает один раз.
А Агриппина Семёновна в это время сидела за столом, прижимая к себе ридикюль, и неотрывно смотрела на шкатулку.
Праздник разгорелся. Родня из Воронежа плясала, дядя Гриша выкрикивал частушки и приглашал сватью на танец, но та отмахивалась. Тётя Нина, раскрасневшаяся, несколько раз подходила к Ларисе и шептала:
— Ну, сватья у вас, конечно, женщина с размахом.
— Да, размах у неё есть, — отвечала Лариса.
Когда подошло время торта, ведущий Костя вывел молодых к центру зала. Вынесли огромный торт с фигурками. Все захлопали. Агриппина Семёновна встала и вдруг, неожиданно для всех, быстрым шагом пошла к столику со шкатулкой.
Лариса увидела это краем глаза и сразу поднялась.
Агриппина взялась за шкатулку обеими руками и сдвинула её к краю стола, ближе к своему месту. Шкатулка заскрежетала по скатерти. Потом она щёлкнула замочком ридикюля, раскрыла его пошире и повернулась к гостям.
— Дорогие мои! — громко сказала она. — Хочу сказать важное. Вы тут все добрые, щедрые, спасибо вам. Но, чтобы деньги не пропали, я предлагаю складывать конверты прямо сюда. Ко мне. Я мать жениха, я сохраню и передам молодым. А то мало ли что. Официанты у нас, музыканты. Шкатулка стоит одна, без присмотра.
Зал притих. Кто‑то неловко засмеялся.
— Мам, — Максим бросил ложку и подошёл. — Мам, что ты делаешь? Не надо.
— Максим, не лезь, — отрезала она. — Я лучше знаю.
— Мама, пожалуйста. Это же Ксюша придумала. Оставь.
— Ты глупый, ты ничего не понимаешь!
Она запустила руку в прорезь шкатулки, пошарила и вытащила толстую пачку конвертов. Потом ещё одну. Конверты сыпались ей на ладонь, белые, голубые, с розовыми бантиками. Она пихала их в ридикюль, хватала всё новые, будто боялась, что у неё отнимут.
— Агриппина Семёновна! — вскрикнула Ксения.
Максим схватил мать за запястье. Она вырвалась. Музыка стихла. Гости замерли, кто‑то поднялся из‑за стола. Воронежские родственники растерянно переглядывались.
Тут Лариса неторопливо встала со своего места. Она оправила жакет и подошла к столику. Остановилась рядом со сватьей. Лицо у неё было спокойное и очень холодное.
— Агриппина Семёновна, — сказала она негромко, но так, что слышали все. — Раз уж вы взялись хранить подарки, давайте начнём с вашего собственного. С самого щедрого дара. Мы все хотим на него посмотреть.
— Что? — Агриппина обернулась. Лицо её пошло красными пятнами. — Ты что себе позволяешь?
— Я просто хочу показать гостям, что вы подарили детям.
Лариса протянула руку и взяла золочёную открытку, которая лежала у шкатулки. Агриппина бросилась к ней, но Максим, не отпуская, придержал её за локоть. Он ещё не понимал, что происходит. Он только знал, что мать в этот момент выглядит так, как не должна.
Лариса стянула резинку. Она сделала это медленно, не спеша, как бухгалтер, пересчитывающий кассу на глазах у проверяющих. Приподняла открытку над столом и встряхнула.
Рыжие бумажки посыпались на белую скатерть. Целая гора, шелестящая, пёстрая, шуршащая. Они разлетались по тарелкам, ложились на салфетки, одна приземлилась прямо на торт.
На секунду в зале стало очень тихо.
А потом дядя Гриша, сидевший ближе всех, схватил одну бумажку, поднёс к глазам и прочитал по слогам.
— «Банк приколов»! — рявкнул он и захохотал так, что зазвенели бокалы. — «Не является платёжным средством»! Ой, не могу! Билеты банка приколов!
Хохот прокатился по залу. Сначала засмеялись подруги Ксении, потом коллеги, потом барабанщик Игорь, который не удержался и ударил в тарелки. Официанты прятали улыбки в рукава.
— Как это, приколов? — растерянно проговорила тётя Нина. Она подошла ближе, взяла бумажку, надела очки и вгляделась. — Агриппина, это что? Ты же говорила, что дарить будешь полквартиры.
— Это конкурс! — взвизгнула Агриппина. — Это для конкурса! Лариса подставила!
— Какой конкурс, Агрипп? — проговорил один из сыновей тёти Нины, рослый парень. — Ты нам всем звонила. Сказала, что у тебя капитал и что мы с вами ахнем.
— Ахнем, — подхватил второй. — Вот и ахнули.
Воронежская родня переглядывалась, перешёптывалась. Кто‑то прикрыл рот ладонью, но плечи у него тряслись. Тётя Нина отошла на шаг и стала молча разглядывать сестру, как незнакомую.
Ксения стояла в белом платье, прижав пальцы к губам. Она не смеялась, но и не плакала. Она просто смотрела на мать, и Лариса поймала этот взгляд. Он был взрослый, понимающий. Лариса чуть кивнула. Потом отвернулась.
Она взяла со стола настоящие конверты, те, что Агриппина успела вытащить, и те, что ещё торчали из её ридикюля. Агриппина дёргалась и хваталась за них, но Лариса мягко, без рывков, забирала их по одному и опускала обратно в шкатулку. Один, второй, третий. Конверт крёстной, конверт подруг, конверт дяди Гриши с поцелуем на удачу. Максим, придя в себя, помог ей, и они вместе вернули всё до последнего.
Потом Лариса собрала со стола рыжие бумажки. Сложила их стопкой, разгладила, аккуратно перетянула резинкой. Подошла к Агриппине и, ни слова не говоря, сунула эту пачку в её открытый ридикюль. Золочёную открытку с лебедями положила сверху.
— Это ваше, — сказала она. — Берегите. Пригодится.
Агриппина Семёновна стояла, вцепившись в ридикюль. У неё тряслись щёки, а брошь на груди перекосилась. Она хотела что‑то сказать, раскрыла рот, но слова не шли. Потом из неё вырвался тонкий визг.
— Это был розыгрыш! Слышите вы все? Розыгрыш! Шутка! Вы ничего не понимаете в юморе!
— Агриппина Семёновна, — начал Максим.
— Молчи! Предатель!
Она прижала ридикюль к груди, развернулась, споткнулась о стул, чудом удержалась и почти побежала к выходу. Её каблуки стучали по плитке, как кастаньеты. Хлопнула дверь прихожей. Потом, спустя секунду, хлопнула и входная.
Зал застыл. Потом кто‑то неуверенно хмыкнул, кто‑то кашлянул, и вдруг дядя Гриша, вытирая слёзы, громко сказал:
— Ну что, музыка? Давай плясовую, у нас свадьба!
Игорь ударил по барабанам, подхватили клавиши. И праздник, чуть покачнувшись, пошёл дальше.
Позже, уже после торта, когда гости разбрелись по залу и танцы стали тише, Ксения нашла мать в той же прихожей. Лариса стояла у зеркала и поправляла помаду. Шкатулка, тяжёлая, набитая до краёв, стояла рядом на столике, и официантка с сочувствием на неё поглядывала.
— Мам.
— Что, доченька?
— Ты положила свой конверт?
Лариса помолчала. Закрыла помаду.
— Положила.
— Много?
— Сколько было.
Ксения хотела что‑то сказать, но не нашла слов. Она подошла и обняла мать, прямо в белом платье, крепко. Лариса погладила её по спине, как маленькую.
— Ну всё, всё. Иди к мужу. Он там без тебя пропадёт.
— А ты?
— А я посижу минутку. Ноги гудят.
Ксения ушла. Лариса осталась одна. Из зала доносилась музыка, и она вдруг поймала себя на том, что тихо подпевает. Через минуту к ней присоединился дядя Гриша, шумно сел рядом на банкетку и протянул стакан компота.
— Пей, Лариска. Ты сегодня молодец.
— Да ладно тебе.
— Нет, не ладно. Я думал, ты её выгонишь. А ты так аккуратно. Как по ведомости.
— Я с бумагами тридцать лет работаю, Гриша. Привыкла.
Он расхохотался, хлопнул её по плечу и ушёл танцевать.
Через два месяца, в конце декабря, пахло свежей краской и мандаринами.
Квартира на Садовой оказалась тёплой, светлой и пока пустой. В большой комнате стоял один диван, привезённый накануне, и пара коробок с посудой. На подоконнике Ксения поставила три горшка с геранью, которые Лариса притащила с утра. Максим стоял на стремянке и вкручивал лампочку.
Взнос в банке «Родничок» оказался внесён вовремя. Материнских накоплений хватило с запасом, а подарки со свадьбы, те самые, что лежали в белой шкатулке, закрыли остальное и ещё оставили на мебель. Ксения тогда два вечера подряд сидела с калькулятором и тетрадкой, и вышло, что всё сходится копейка в копейку. Даже немного осталось.
Максим слез со стремянки и огляделся.
— Знаешь, а я до сих пор не верю.
— Во что?
— Что это наше.
— Привыкай, — улыбнулась Ксения.
К вечеру пришли гости на новоселье, немного, только свои. Лариса принесла пирог с капустой и хлеб с солью, как положено. Дядя Гриша притащил гигантский самовар, который не влез в машину и ехал на крыше. Крёстная Валентина Петровна вручила моток красной шерсти, на счастье. Подруги Ксении принесли шторы. Коллеги Ларисы прислали с Тамарой Ивановной огромный торт.
Расселись кто где, на диване, на табуретках, на коробках. Говорили, смеялись, передавали друг другу чашки. Максим принёс откуда‑то складной столик и расставил его посреди комнаты.
— Вот, — сказал он. — Первый наш стол.
— Первый и самый лучший, — сказал дядя Гриша, и все выпили чай за хозяев.
Потом, когда пирог уже разобрали по кусочкам и разговор перешёл на ремонт, в кармане у Ксении зазвонил телефон. Она достала его, посмотрела на экран и чуть заметно улыбнулась. Нажала зелёную кнопку и включила громкую связь, сама не зная зачем.
— Алло, Ксения, — раздался в трубке знакомый властный голос. — Это Агриппина Семёновна.
Максим выпрямился. Лариса медленно поставила чашку на блюдце.
— Здравствуйте, Агриппина Семёновна, — спокойно сказала Ксения. — Слушаю вас.
— Слушает она. Я вот что хочу сказать. Что‑то вы совсем забыли про меня. Не звоните, не заходите. Ну да ладно, я не в обиде. Я по делу. У меня теплица совсем осела, крыша на даче течёт, шифер надо покупать, сорок листов. Так что ты там с Максимом посмотри, что у вас осталось от свадебных денег. Остатки ведь должны быть. Переведи мне на карту, и я закажу. Я вам потом верну.
В комнате стало тихо. Дядя Гриша прикрыл рот ладонью. Лариса откинулась на спинку стула и сложила руки на коленях.
— Агриппина Семёновна, — сказала Ксения, и в её голосе зазвучала такая тёплая, спокойная вежливость, что Максим даже поёжился, — все настоящие деньги ушли в ипотеку. Мы внесли взнос, подписали договор, получили ключи. Вы же слышали, мы в новой квартире.
— Как это ушли? А остатки?
— Остались только билеты банка приколов. Они у вас, кстати, в ридикюле, если не ошибаюсь. А у нас их нет. Так что на шифер, боюсь, не хватит.
В трубке повисла густая тишина. Было слышно, как где‑то далеко хлопнула дверь и залаяла собака.
— Прислать вам курьером, — продолжила Ксения как ни в чём не бывало, — или сами заедете? Мы можем оставить на вахте, если вам неудобно.
В трубке возмущённо запыхтели. Потом раздался сердитый хрип, что‑то вроде «Ну знаешь ли», затем короткий гудок. Вызов оборвался.
Ксения положила телефон на стол. Максим сидел с открытым ртом. Дядя Гриша медленно сполз со стула и тихо заскулил от смеха. Подруги закусили губы, крёстная Валентина Петровна покачала головой и украдкой улыбнулась в салфетку.
— Ксюш, — тихо сказал Максим. — Ты что, ей так и сказала?
— Так и сказала.
— А если она обидится? Совсем?
— Она уже обиделась. На свадьбе ещё.
— Но она же мама.
— Я знаю. Позвони ей завтра, если хочешь. Скажи, что любишь. Скажи, что приглашаем в гости, когда успокоится. Только шифер мы ей не купим.
Максим вздохнул, потёр затылок и посмотрел на тёщу. Лариса сидела очень прямо и смотрела на дочь. В глазах у неё прыгали искорки, а на губах расплывалась тёплая, чуть лукавая ухмылка.
— Максим, — сказала она. — Не мучай себя. Позвонишь, когда сам захочешь.
— Угу.
— А вы, — Лариса повернулась к дочери, и ухмылка стала шире, — вы, Ксения Андреевна, меня, пожалуй, переплюнули.
— Мам.
— Да, дочка, переплюнула. Я за всю свадьбу молчала, а ты по телефону одним предложением. «Прислать курьером или сами заедете».
— Я не хотела.
— Хотела, — Лариса погладила её по руке. — Ещё как хотела. И правильно.
Дядя Гриша наконец вытер глаза и поднял чашку.
— Ну что, молодёжь. За курьера!
— За курьера, — подхватил кто‑то.
Звякнули чашки. А в прихожей новой квартиры, на низенькой полке у двери, лежала та самая белая шкатулка с атласными лентами. Пустая, чистая, чуть потёртая по углам. Ксения не стала её выбрасывать. И никто не спросил зачем.
— Мам, — сказала вдруг Ксения, пока остальные болтали. — А ты думаешь, она ещё позвонит?
— Агриппина? — Лариса пожала плечами. — Она теперь ко мне и на пушечный выстрел не подойдёт. А вот к тебе, дочка, ещё как позвонит. Только не сразу.
— И что мне сказать?
— А вот это, милая, ты у меня сама решишь. Ты ведь у нас теперь главная по курьерам.
Они рассмеялись обе, тихо, чтобы не мешать остальным. За окном падал первый настоящий снег, и в доме напротив зажигались окна.
— Кстати, — вдруг сказала Лариса, — а в санаторий она так и не съездила, ты не знаешь?
Ксения посмотрела на Максима. Тот пожал плечами.
— Говорят, путёвку ей вроде как оформили, — медленно ответил он. — А вот поехала или нет, не знаю. Тётя Нина что‑то рассказывала по телефону, да я не расслышал.
— Что рассказывала?
— Что‑то про Воронеж. И про какой‑то долг.
— Какой ещё долг?
Максим снова пожал плечами и потянулся к чайнику.
— Налить вам ещё?
