— Ты чего стоишь, как в гостях? Проходи, разувайся. Только пол сегодня не мой, я сама потом протру.
Вера замерла в дверях кухни. Сумка с продуктами оттянула руку, в пакете звякнули банки. У плиты стояла Роза Максимовна в её новом фартуке с жёлтыми лимонами. Вера купила его в пятницу и ещё ни разу не надевала. В руках у свекрови была Верина кастрюля, а лицо у неё было такое, будто она всю жизнь тут хозяйничала.
— Роза Максимовна, а вы что тут делаете? И почему на вас мой фартук?
— Твой? — свекровь приподняла брови. — Деточка, здесь теперь всё моё. И фартук, и кастрюли, и плита. Хозяйка тут я. А тебе завтра надо съезжать.
— Куда съезжать? — Вера поставила сумку на табурет, потому что руки вдруг перестали слушаться. — Мы же договаривались. Вы сами говорили, что после новоселья перепишете всё на нас со Степаном.
— Говорила, говорила, — закивала Роза Максимовна и помешала что-то в кастрюле. — Мало ли что я говорила. Язык без костей. А ты уши развесила.
— Как это, мало ли что?
В коридоре скрипнула половица. Вера обернулась. В дверях стоял Степан в растянутой домашней футболке, с кружкой в руке. Он не удивился и не бросился объяснять. Он смотрел куда-то мимо жены, на полку с банками, как будто там было написано что-то очень интересное.
— Степан, — позвала Вера. — Скажи маме, чтобы она сняла мой фартук и перестала устраивать этот спектакль.
— Мать никакой спектакль не устраивает, — буркнул он и отпил из кружки. — Вер, ты только не начинай, ладно? Давай без крика.
— Без какого крика? Я только вошла.
— Мы давно живём как соседи, — продолжал он, всё так же разглядывая банки. — Ты вечно на работе, вечно уставшая, говорить с тобой не о чем. Я в прошлый вторник подал на развод. Тебе повестка придёт.
Вера медленно опустилась на табурет рядом с сумкой. В голове было пусто и звонко, как в новой кастрюле. Она слышала, как тикают часы над дверью, как булькает суп на плите, и ей вдруг стало важно понять, чей это суп. Её продукты Роза Максимовна, кажется, ещё не успела пустить в дело. Значит, суп был из чего-то своего. Значит, свекровь готовилась заранее.
— Подал на развод, — повторила она тихо. — В прошлый вторник. А в среду мы вместе выбирали плитку в ванную. Ты тогда сказал, что серая слишком холодная.
— Ну и что, — пожал плечами Степан. — Плитка это плитка.
— А дом, — Вера подняла глаза на мужа. — Дом как же?
— Дом принадлежит матери, — сказал он твёрдо, и в этой твёрдости было что-то заученное, будто он повторял её перед зеркалом. — Земля её, дом её. Всё оформлено, ещё две недели назад. Нотариус, бумаги, всё как положено.
— Оформлено на неё, — эхом отозвалась Вера. — А я, значит, четыре года таскала сюда мешки и деньги для кого?
— Для семьи, — важно вставила Роза Максимовна. — А семья это я. Вот я и принимаю подарок.
Она так и сказала, подарок. Вера посмотрела на неё внимательно, как смотрят на человека, которого вдруг увидели впервые. Аккуратная стрижка, золотая цепочка на шее, губы поджаты в довольную ниточку. Хорошая женщина, всегда говорила про себя Вера. Строгая, но справедливая. Как же она могла так ошибаться.
— Роза Максимовна, у меня два кредита, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Один я брала на коробку дома, второй на ремонт и отделку. Платить мне ещё три года. Как нам теперь быть с этими кредитами?
Свекровь рассмеялась. Смех у неё был сухой, трескучий, как ломающаяся ветка.
— Ну ты даёшь. Это твои кредиты, ты их и брала. Я никаких бумаг не подписывала. Вот сама и плати, голубушка. Ты же у нас работящая, тебе не привыкать.
— Но дом ведь теперь ваш.
— Дом мой. А кредиты твои. Что тут непонятного? — Роза Максимовна наставила на неё половник. — Хочешь что-то забрать, забирай. Только то, на что у тебя чеки есть. А что без чека, то моё. Такой у нас теперь порядок.
— Мам, ну хватит, — вяло сказал Степан, но тут же осёкся под её взглядом и отвернулся к окну.
Вера встала. Ноги держали плохо, но она встала. Взяла с табурета сумку, потом вспомнила, что в ней лежат продукты, и поставила обратно. Хлеб, сыр, творог, две баночки йогурта. Она купила их по дороге, на последние деньги до зарплаты, и вдруг ей стало смешно. Она шла и думала, что приготовит на ужин сырники.
— Я пойду наверх, — сказала она. — Мне надо собрать вещи.
— Вот и умница, — одобрила свекровь. — Только не забудь, что завтра к обеду тебя здесь быть не должно. А то Степан замки поменяет.
Вера не ответила. Она поднялась по лестнице, которую сама выбирала, с дубовыми ступенями, с удобными перилами. Прошла по коридору мимо дверей, которые выбирала тоже она, светлых, с матовыми вставками. Закрыла за собой дверь в спальню и села на кровать. Не заплакала. Слёзы будто куда-то ушли, оставив после себя только тяжесть под рёбрами.
Она долго сидела и смотрела в окно, на двор, где стояли откатные ворота. Серые, красивые, с мотором, управляемым с пульта. Когда их ставили, Степан целый вечер нажимал на кнопку и смеялся, как мальчишка. Он говорил, что теперь они как в кино. А она стояла рядом и думала, что ещё одна квитанция легла в папку.
Начиналось всё совсем иначе. Четыре года назад, весной, Роза Максимовна позвала их к себе на чай и торжественно объявила, что пора ставить на ноги молодую семью. Участок у неё был хороший, пятнадцать соток за городом, с яблонями и старым покосившимся домиком. Домик решили снести, а на его месте построить настоящий дом, большой, тёплый, чтобы хватило места и детям, и внукам.
— Земля у меня давно в собственности, — говорила тогда свекровь, разливая чай по чашкам с золотым ободком. — Я человек пожилой, мне ни к чему всё это оформлять туда-сюда. Вы строите, а как отпразднуем новоселье, я сразу же всё перепишу на вас. Хоть дарственной, хоть как скажете. Мне главное, чтобы вам было хорошо.
Вера тогда обрадовалась. Ей было сорок один, она давно мечтала о своём доме с настоящей кухней и садом. Квартира у неё была своя, добрачная, однокомнатная, доставшаяся от бабушки. В неё они со Степаном и вселились после свадьбы, потому что у Розы Максимовны была своя двушка, а снимать не хотелось. Но жили в тесноте, и дом на участке казался избавлением.
— Степан, ты только представь, — говорила она мужу вечером. — Своя веранда. Свой огород. Я там укроп посажу и мяту.
— Посадишь, посадишь, — кивал он, листая что-то в телефоне. — Мать у меня слово держит.
Строительство началось в июне. Степан сразу взял на себя руководство, как он выражался. Он ходил по участку в кепке, размахивал руками и показывал рабочим, где копать. Любил командовать, это Вера знала про него давно. На заводе, где он работал мастером смены, платили немного, да и тех денег хватало только на бензин и сигареты. Вернее, на бензин и его обеды, поправляла себя Вера, потому что не любила вспоминать про привычки мужа. Зато командовать он умел замечательно. Стоял над рабочими, цокал языком и говорил им, что кладка кривая, хотя сам кирпич в руках держал только в детстве.
— Ты бы лучше сам помог, — как-то сказала ему Вера, когда он в очередной раз покрикивал на каменщиков.
— Ты что, я же хозяин стройки, — искренне обиделся Степан. — Моё дело руководить. А ты занимайся финансами, у тебя это лучше получается.
Финансами она и занялась. Устроилась на вторую работу, вечерами убирала офисы в бизнес-центре, а днём работала бухгалтером в строительной конторе. Вставала в пять утра, ложилась после полуночи. Подруги звонили, звали на дачу, в кафе, в театр. Она отказывалась. Некогда, говорила она, потом, когда дом достроим.
Квартиру свою она сдала. Сначала ей было жалко, там осталась бабушкина вышивка на стене и старый буфет, который ни в какую машину не влезал. Но деньги от аренды шли на стройку, а они с мужем перебрались к Розе Максимовне, в её тесную двушку, где пахло борщом и лекарствами. Свекровь тогда ворчала, что невестка занимает слишком много места, но терпела, потому что знала, что скоро в доме будет пахнуть новой жизнью.
Первый кредит Вера взяла на коробку дома, фундамент, стены, крышу. Банк одобрил охотно, зарплата у неё была белая, стаж хороший. Через год понадобился второй, уже на отделку и ремонт. Она долго не решалась, считала, пересчитывала, сидела ночами над таблицами. Степан только хлопал её по плечу.
— Ну что ты мнёшься, все так живут. Ты у меня финансист, справишься.
Она справилась. Два крупных кредита, ежемесячные платежи, работа в две смены. Иногда ночью она просыпалась от страха, что не вытянет, что платёж придёт, а денег не окажется. Тогда она тихонько вставала, шла на кухню и пила воду, глядя в тёмное окно. Свекровь сквозь сон кашляла за стенкой, Степан громко сопел.
Вера думала тогда, что это временно. Что вот достроят, переедут, и всё наладится. Сад, мята, огород. Разве не стоит потерпеть?
Самым дорогим оказалось то, что должно было сделать дом по-настоящему красивым. Стеклопакеты она заказывала сама, большие, во всю стену гостиной, с тёплой плёнкой, чтобы зимой не мёрзнуть. Стоили они как небольшая машина. Входную дверь выбрала металлическую, с хорошим замком, межкомнатные светлые, из массива. Откатные ворота с мотором тоже оплатила она, потому что Степан хотел как у соседа, а у соседа были именно такие.
Ставил всё это мастер, которого посоветовала коллега по работе. Звали его Глеб. Невысокий, плотный, с руками, как лопаты, и очень спокойным голосом. Он приезжал со своей бригадой, измерял проёмы рулеткой, что-то записывал в блокнот, и всё делал так аккуратно, что Вера не могла на него нарадоваться.
Когда работа закончилась, он протянул ей визитку и серьёзно сказал:
— Вера Николаевна, вы человек дотошный, я вижу. Чеки на всё сохраняйте. Мало ли что в жизни бывает.
— Да что может случиться? — улыбнулась она тогда.
— Всякое, — коротко ответил Глеб. — Вы визиточку не выбрасывайте. На обороте я кое-что написал, пригодится.
Она сунула визитку в папку с документами, где лежали договоры, квитанции и чеки, и забыла о ней на целый год.
И вот теперь Вера сидела на кровати в спальне, которую сама обустраивала, и смотрела на ворота во дворе. Часы показывали половину восьмого вечера. Внизу гремела посуда, слышался голос свекрови. Потом хлопнула входная дверь, это Степан вышел во двор. Он постоял у ворот, нажал кнопку на пульте и посмотрел, как они едут по рельсу. Потом нажал ещё раз, обратно, и довольно хмыкнул.
Вера смотрела на него сверху и думала странную вещь. Она не чувствовала ненависти. Она чувствовала усталость и ещё какую-то чёткость, как будто протёрли стекло, которое долго было мутным. Вот Степан, думала она, взрослый мужчина, управляет воротами, которые купила его жена. Вот свекровь внизу носит её фартук. Вот дом, где каждая дверь оплачена её бессонными ночами.
И тут в голове у неё всплыла фраза, брошенная на кухне. Забирай, только то, на что есть чеки.
Вера встала. Достала из-под кровати старую дорожную сумку, ту самую, с которой когда-то приехала в этот дом, и вытащила из неё плотную синюю папку. Села на пол прямо у кровати, раскрыла её и начала перебирать листы. Договор на стеклопакеты, акт приёмки, кассовый чек, потом ещё один. Квитанция на входную дверь. Счёт на межкомнатные двери, четыре штуки, две с матовым стеклом. Чек на откатные ворота и отдельная квитанция на мотор с пультом. Всё лежало аккуратно, подшито, подписано её рукой. Даты, суммы, названия фирм. Везде значилась она, Вера Николаевна Лаврова, плательщик.
В самом низу, между листами, нашлась визитка. Простая, белая, с надписью «Глеб Андреевич Мирный, установка окон, дверей, ворот». Она перевернула её. На обороте ровным почерком было написано несколько строк. Про снятие изделий по желанию заказчика, про выкуп установленных конструкций, про возврат на склад производителя с возмещением части стоимости при наличии документов.
Вера прочитала это дважды. Потом ещё раз вслух, шёпотом, будто пробуя слова на вкус.
— Снятие, — сказала она. — Выкуп. Возврат на склад.
Сердце забилось быстрее. Она сидела на полу с этой визиткой и вдруг почувствовала, как по телу разливается странная лёгкость. Как будто кто-то дал ей в руку ключ от запертой комнаты.
Телефон Глеба нашёлся в записной книжке. Она колебалась долго, минуты три. Потом выдохнула и нажала на вызов.
— Алло, — ответил знакомый спокойный голос.
— Глеб Андреевич, это Вера Лаврова. Вы мне ставили окна и ворота в посёлке Берёзовая Роща, помните?
— Помню, конечно. Дом большой, с верандой. Как у вас дела?
— Не очень, — честно сказала она. — Глеб Андреевич, у меня к вам вопрос. Вы на визитке писали про снятие и возврат. Это правда работает?
На том конце повисла пауза. Потом Глеб сказал уже другим, более внимательным тоном.
— Работает. Если все документы целы и конструкции не повреждены. Что стряслось?
Вера рассказала. Коротко, без слёз, сухо, как докладывала бы начальнику. Про участок на свекрови, про оформление, про развод, про кредиты, про слова про чеки. Глеб слушал, не перебивая, только один раз тихо крякнул.
— Вот оно как, — сказал он наконец. — Значит, чеки у вас на руках, и все на ваше имя?
— Все на моё. Договоры тоже.
— Тогда так, Вера Николаевна. Вы человек в своём праве. Что вы оплатили, то ваше, пока не передали по документам в собственность. А передачи не было. Был просто дом, который вы строили в надежде. Могу приехать завтра утром, с бригадой и грузовиком.
— Завтра суббота, — растерялась она.
— Ну и что. У меня как раз есть заказчик на такие же размеры. Ему нужен комплект, а производитель делает три недели. Если ваши снимем аккуратно, он купит всё сразу, и вам вернутся деньги. Не все, конечно, часть пойдёт на износ и работу. Но немалая часть.
— А это законно? — спросила Вера и тут же поморщилась от собственного вопроса. Прозвучал он по-детски.
— Законно, если вы на руках имеете документы об оплате, а собственник дома не оформлял на эти вещи отдельных прав. Вы, кстати, не переживайте. Стены никто не трогает. Забираем только то, что вы купили и оплатили. Могу заехать в девять, подойдёт?
Она посмотрела на часы. Уже начало девятого. Через окно было видно, как Степан закрывает ворота и уходит в дом.
— Подойдёт, — сказала она. — В девять.
— Договорились. Приготовьте все бумаги. И ещё, Вера Николаевна. Дышите ровнее. Всё у вас получится.
Она положила трубку и ещё долго сидела с телефоном в руке. Потом встала, вытерла ладони о джинсы и подошла к зеркалу. Из зеркала на неё смотрела женщина, которой через месяц исполнится сорок пять. Лицо усталое, под глазами тени, на лбу первая заметная складка. Но глаза были живые и злые, какими давно не были.
Ночь она провела на втором этаже, в маленькой комнате, где собиралась со временем устроить детскую. Не стала спорить с мужем, в супружескую спальню не пошла. Лежала на раскладушке и смотрела в потолок. В доме было тихо, только где-то далеко гудел холодильник.
Сомнения наползали волнами. То ей казалось, что она делает глупость, что надо просто собрать вещи и уехать с тем, что есть. То думалось, что она унижает себя, ввязываясь в эту возню из-за дверей и окон. То в голове вставал голос покойной мамы, которая всегда говорила, что лучше потерять добро, чем покой. Но она отгоняла эти мысли.
Потому что в этом доме остались не просто двери. В нём остались четыре года, потраченные на чужое обещание. Остались ночные смены, когда она засыпала над таблицами. Остались подруги, которым она отказывала. Остались платежи, которые ей ещё предстояло вносить, и банк, который не станет входить в её положение.
Она вспомнила, как свекровь смеялась на кухне. Эта сухая трескучая усмешка, этот половник, наставленный на неё. Вот человек, который знает, что делает, подумала Вера. Человек, который давно всё решил и спокойно пил с ней чай, глядя в глаза.
— Хорошо, Роза Максимовна, — прошептала она в темноту. — Вы сами сказали. Сами и ответили.
Под утро она ненадолго уснула, а когда открыла глаза, за окном уже светало. Серое, холодное утро позднего октября, на траве лежал иней. Вера встала, оделась, собрала папку, проверила, всё ли на месте. Потом спустилась на кухню, поставила чайник и села ждать.
На кухне было тихо. Фартук с лимонами аккуратно висел на спинке стула. Вера посмотрела на него и ничего не почувствовала. Просто тряпка.
Ровно в девять утра у ворот послышался гул мотора. Во двор въехал большой белый грузовик с надписью на борту, за ним маленькая машина с инструментами. Из кабины выпрыгнул Глеб, огляделся, поднял руку и кивнул Вере, стоявшей на крыльце. За ним высыпали четверо рабочих в одинаковых синих куртках.
— Доброе утро, Вера Николаевна, — поздоровался он, подходя. — Документы при вас?
— При мне, — она протянула папку.
Глеб внимательно пролистал страницы, сверил номера с каким-то списком в блокноте, кивнул.
— Всё в порядке. Начинаем с ворот, потом окна, потом двери. Ребята, работаем аккуратно, не ломаем. Эти конструкции ещё людям пригодятся.
Рабочие разошлись по двору. Один с отвёрткой полез к мотору, другой принялся откручивать направляющую, третий стал снимать пульт со столба. Загремело, зазвенело, заскрипело. Вера стояла на крыльце, засунув руки в карманы куртки, и смотрела, как её откатные ворота разбирают на части. Странное чувство было, не радость и не печаль. Скорее как будто перелистываешь страницу в книге, которая давно надоела.
Первым выскочил Степан. Он вылетел на крыльцо босиком, в трусах и расстёгнутой рубашке, с красным со сна лицом.
— Вы что творите?! — заорал он на рабочих. — А ну прекратите немедленно! Вы чьи вообще?!
Никто не обернулся. Рабочий с отвёрткой невозмутимо откручивал мотор.
— Вера! — Степан повернулся к жене. — Это ты их позвала? Ты с ума сошла? Это же воровство! Это грабёж среди бела дня!
— Тише, Степан, — спокойно сказала она. — Соседи услышат.
— Пусть слышат! Я сейчас полицию вызову! Мама! Мама, иди сюда скорее!
Из дома выбежала Роза Максимовна, на ходу запахивая халат. Волосы у неё стояли дыбом, лицо было белое, как скатерть. Она кинулась к ближайшему рабочему и схватила его за рукав.
— Прекратите! Это мой дом! Вы не имеете права! Я сейчас позвоню куда следует!
Рабочий деликатно высвободил рукав и посмотрел на Глеба. Тот неторопливо подошёл, держа в руках папку, и остановился перед свекровью.
— Доброе утро, хозяйка. Меня зовут Глеб Андреевич Мирный, я мастер по установке окон, дверей и ворот. Это моя бригада. Мы выполняем работы по заявке заказчика.
— Какого ещё заказчика?! — взвизгнула Роза Максимовна. — Я здесь заказчик! Это мой дом!
— Дом ваш, это верно, — согласился Глеб. — Стены, крыша, фундамент, всё остаётся на месте. Никто на ваше имущество не покушается. Но окна, двери и ворота оплачены Верой Николаевной Лавровой, вот договоры, вот чеки, вот акты приёмки. Всё на её имя. Мы эти изделия снимаем по её заявлению и увозим на склад.
— Какая ещё заявка?! Какие чеки?!
— Вот эти, — Глеб раскрыл папку и показал ей лист. — Двести восемьдесят тысяч за стеклопакеты. Сто двадцать за входную дверь. Девяносто за межкомнатные. Сто пятьдесят за ворота с мотором. Желаете проверить подписи?
Роза Максимовна открыла рот, потом закрыла, потом опять открыла. Глаза у неё забегали, как у пойманной в чужом саду кошки.
— Степа! — закричала она. — Степа, звони в полицию!
— Звоню, мам, звоню, — Степан трясущимися пальцами нашаривал телефон в кармане. — Вера, ты пожалеешь! Я тебе обещаю, ты ещё пожалеешь!
— Звоните, — пожал плечами Глеб. — Пусть приезжают. Я им все документы покажу. Только предупреждаю, что полиция в гражданские споры не вмешивается. Ей скажут, что имущество принадлежит тому, кто за него заплатил, и пока нет документа о передаче, никакого воровства нет. Мы ведь не ломаем и не прячем. Всё делается при свидетелях, по накладным.
Степан замер с телефоном у уха. Лицо его менялось. Сначала недоумение, потом злость, потом растерянность, и наконец та самая беспомощность, которую Вера видела много раз, когда у него не получалось что-то объяснить на работе.
— Подожди, — пробормотал он. — Вера, давай поговорим. Ну зачем так, при людях? Мы же свои.
— Свои, — повторила она. — Вчера ты сказал, что мы соседи.
— Ну я так, в сердцах.
— Ты в сердцах подал на развод во вторник? Заранее, в сердцах, и оформил землю на маму?
Степан отвёл глаза.
В этот момент к крыльцу подошёл рабочий и спросил у Глеба, с чего начинать внутри. Тот кивнул на дом.
— Начинайте с гостиной. Большие стеклопакеты вынимаем осторожно, вдвоём. Потом спальни, потом кухня.
— Нет! — Роза Максимовна кинулась наперерез. — Нет, нельзя! Туда нельзя! Там моя мебель, там всё моё!
— Мебель мы не трогаем, — терпеливо объяснил Глеб. — Только оконные конструкции, дверные полотна с коробками и ворота. Ваши вещи останутся. Хозяйка, отойдите, пожалуйста, ребятам нужно пройти.
Она отошла. Но не потому, что послушалась, а потому, что ноги сами её отвели. Она стояла у стены с приоткрытым ртом и смотрела, как двое рабочих проносят мимо неё тяжёлую раму, завёрнутую в плёнку.
Вера прошла за ними в дом. Ей хотелось увидеть, как это выглядит изнутри. Гостиная, самая светлая комната, с окнами во всю стену. Сейчас в проёмах уже не было стекла, и в комнату тянуло холодным осенним воздухом. Штора, которую она выбирала два месяца, развевалась, как знамя на ветру.
Свекровь вбежала следом, споткнулась на пороге и ухватилась за косяк.
— Вера! Ты что делаешь? Ты же разоряешь дом! Тут зимой жить нельзя будет!
— А вы сами и вставляйте, Роза Максимовна, — спокойно ответила Вера.
— Что? — свекровь замерла.
— Вы сами вчера сказали, чтобы я забирала только то, на что есть чеки. Я так и делаю. Чеки у меня, вот они. Дом по бумагам ваш, вы хозяйка. Вот и ставьте себе новые стеклопакеты. Купите хорошие, дорогие. Вы же теперь у нас богатая.
— Да что ты такое несёшь, — прошипела Роза Максимовна. — Я тебя в дом приняла, как родную. Крышу над головой дала.
— Крышу строила я, — тихо сказала Вера. — Но крыша остаётся, не волнуйтесь. Я её не заберу. Мне чужого не надо.
Свекровь открыла рот, чтобы что-то ответить, но слов не нашла. Постояла, шевеля губами, потом круто развернулась и вышла на крыльцо. Оттуда донёсся её визгливый голос.
— Степан! Сделай что-нибудь! Ты мужчина или кто?
— Мам, да что я сделаю, — отвечал растерянный Степан. — У неё документы. Я же говорил, надо было и чеки забрать, а ты сказала, зачем.
— Я сказала?! Это ты сказал, что она не догадается!
Вера прислушалась к этой перепалке и вдруг поняла, что улыбается. Не злорадно. Просто глядя на двух людей, которые только что были так уверены в себе, а теперь спорили друг с другом, как дети над разбитой чашкой.
К десяти часам рабочие выносили последнюю балконную дверь, ту самую, с зеркальным стеклом, которую Вера особенно любила. Она проводила её взглядом, пока дверь не исчезла в кузове. Грузовик был уже наполовину заполнен. Окна лежали рядами, переложенные картоном, двери стояли у борта, перевязанные ремнями. Ворота, разобранные на секции, занимали всю заднюю часть.
Дом стоял пустой и растерянный, с чёрными дырами вместо окон и с распахнутыми проёмами на месте дверей. Он напоминал заброшенную стройку, хотя внутри всё ещё стояла мебель, лежали ковры, висели занавески. Ветер гулял по комнатам, поднимая бумажки и шевеля шторы. Во дворе валялась оторванная проволока, а вместо ворот зияла ровная щель, через которую виднелась дорога.
Глеб подошёл к Вере, держа в руках бланк.
— Вера Николаевна, вот акт. Подпишите, что вы забрали своё имущество, и мы оформим приём на склад. Деньги вам перечислят в течение недели, остальное доплатит заказчик по договору.
Она взяла ручку и поставила подпись. Рука не дрожала.
— Спасибо вам, Глеб Андреевич.
— Не за что. Вы сами всё сделали. Я только отвёз.
— Нет, — сказала она. — Вы сказали вовремя про чеки. Без вас я бы только плакала.
— Берегите себя, — кивнул он. — А если что понадобится, звоните.
Рабочие уселись в кабину. Двигатель загудел, грузовик развернулся и неторопливо выехал на дорогу. Вера смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.
Потом она вернулась в дом. Взяла с вешалки свою куртку, сняла с гвоздя в прихожей шарф, подняла с пола коробку, которую накануне ночью наполнила своими вещами. Две кофты, фотоальбом, бабушкина шкатулка, любимая чашка с трещинкой. Больше она ничего брать не стала.
В коридоре её ждала Роза Максимовна. Она стояла, скрестив руки на груди, и дрожала мелкой дрожью, то ли от холода, то ли от злости. Халат на ней распахнулся, из-под него виднелась ночная рубашка.
— Ты за это ответишь, — сказала она сипло. — Я на тебя в суд подам.
— Подавайте, Роза Максимовна. У меня все документы, — Вера сказала это без вызова, почти ласково. — Мне, наоборот, интересно, что вы там будете доказывать. Что я вам стеклопакеты не продавала?
— Ты мне жизнь сломала.
— Нет, — Вера покачала головой. — Вы сами. Я только забрала своё.
Она обошла свекровь, как обходят лужу, и вышла на крыльцо. Во дворе стоял Степан, ссутулившийся, с опущенными руками. Он смотрел на то место, где ещё недавно были ворота, и в лице его было что-то детское, обиженное.
— Вер, — тихо окликнул он. — Подожди. Давай хоть поговорим нормально.
— Поговорим, Степан. Через адвоката. Мне теперь всё через адвоката удобнее.
— Какого адвоката? Мы же свои люди.
— Были, — сказала она и пошла к калитке.
За калиткой, у обочины, ждало такси, которое она заказала ещё из кухни. Водитель, пожилой мужчина в клетчатой кепке, вышел и открыл багажник. Вера поставила туда коробку и села на заднее сиденье.
— Куда едем? — спросил он, глядя в зеркало.
Она назвала адрес своей квартиры. Бабушкиной, однокомнатной, на третьем этаже старой пятиэтажки. Квартирантов она предупредила ещё в понедельник, что освободит жильё к первому числу, но те, к счастью, согласились съехать раньше. Один из них оказался человеком понимающим и сказал, что давно искал что-нибудь поближе к работе.
Когда машина тронулась, Вера обернулась. В заднем окне виднелся дом с чёрными глазницами. На крыльце стояли две маленькие фигуры, одна повыше, другая пониже. Они не шевелились.
Соседка справа, Тамара Ильинична, высунулась из-за забора и проводила машину долгим любопытным взглядом. Вера видела, как она качает головой и что-то говорит мужу, вышедшему следом. Завтра об этом будет знать весь посёлок.
Квартира встретила её запахом пыли и чужого стирального порошка. Квартиранты уехали аккуратно, оставив только горшок с геранью на подоконнике и записку на столе. Вера прочитала её, улыбнулась и положила на полку. Поставила чайник, нашла в шкафу старую заварку. Села за стол, обхватила руками любимую чашку с трещинкой и впервые за двое суток выдохнула полной грудью.
Было тихо. Слишком тихо после недель в чужом доме, где за стенкой кашляла свекровь, а по лестнице топал муж. Она слушала, как тикают старые часы, и чувствовала странную пустоту, в которой было место и для облегчения, и для горечи.
Телефон загудел в кармане. Степан. Она посмотрела на экран, пока он не погас. Через минуту пришло сообщение. Вера не стала его открывать. Положила телефон экраном вниз и допила чай.
Неделя прошла в хлопотах. Деньги от возврата комплекта пришли ровно через шесть дней, как и обещал Глеб. Сумма оказалась не такой огромной, как хотелось бы, но достаточной, чтобы разом закрыть значительную часть большого кредита. Вера сидела в банке, смотрела на экран с цифрами и ловила себя на том, что улыбается. Менеджер, молодая девушка с хвостиком, даже спросила, не выиграла ли она в лотерею.
— Почти, — ответила Вера. — Просто вернула своё.
Кредит на отделку она тоже начала гасить быстрее. Каждый платёж казался ей маленькой победой. Она разложила бумаги по папкам, составила таблицу и обнаружила, что при её двух работах через год сможет почти полностью рассчитаться. Вторую работу, с офисами, она решила оставить ещё ненадолго, пока не станет совсем спокойно.
Развод прошёл удивительно быстро. Степан приходил на заседание бледный, помятый, в мятом пиджаке. Говорить с ним Вера не стала, она просто сидела рядом с адвокатом и слушала. Судья задавала вопросы про общее имущество, про детей, которых у них не было, про совместно нажитое. Степан отвечал невнятно и всё время косился на жену, будто ждал, что она сама о чём-нибудь заговорит.
— Вы претендуете на раздел имущества? — спросила судья.
— Нет, — быстро сказал он и вдруг осёкся. — То есть, я хотел сказать, нет, не претендую. Что там делить.
Вера внимательно посмотрела на него. Он больше не командовал, не размахивал руками, не повышал голос. Постарел как-то разом, обмяк. Она даже пожалела его на секунду, но тут же вспомнила кухню и лимонный фартук, и жалость испарилась.
Адвокат потом объяснил ей, что Степан испугался. Он, видимо, понял, что любая попытка поднять вопрос о разделе поднимет и вопрос о том, как оформлялась земля, как строился дом и на чьи деньги. А это ему было невыгодно, потому что все документы, чеки и банковские выписки лежали у Веры в папке.
— Вы у нас оказались предусмотрительной, — улыбнулся адвокат. — Редко кто так аккуратно хранит бумаги.
— Это не предусмотрительность, — ответила она. — Это бухгалтерия. Привычка.
Через месяц она окончательно освоилась в своей квартире. Купила новые занавески, повесила на стену бабушкину вышивку, расставила на подоконнике фиалки. Подруги, которых она так долго не навещала, оказалось, ничуть не обиделись. Наоборот, собрались у неё всей компанией, принесли пирог и бутылку компота, и долго сидели на кухне, смеялись и говорили обо всём на свете.
— Верка, ты молодец, — сказала Зинаида, самая давняя подруга, вытирая слёзы после очередной истории. — Я бы так не смогла. Я бы поплакала да всё им и оставила.
— Я тоже сначала хотела, — призналась Вера. — Но потом подумала, чего ради. Они же сами сказали, что можно забирать то, на что чеки есть.
— И что, не жалко?
— Дом жалко, — задумалась она. — Хороший был дом. Я там мяту посадить хотела.
— Посадишь новую, — уверенно сказала Зинаида. — Свою.
Вера не ответила. Она смотрела в окно, где на крыше соседнего дома сидела ворона, и думала, что иногда мечты заканчиваются, а жизнь всё равно продолжается. Просто по-другому. С другими окнами, с другими дверями. Правда, пока ещё не вполне понятно, с какими.
А вот в бывшем доме дела обстояли иначе.
Роза Максимовна и Степан долго не могли придумать, на какие деньги вставлять новые стеклопакеты. Цены оказались такими, что у свекрови каждый раз при подсчёте темнело в глазах. Хорошие окна во всю гостиную стоили как годовая пенсия, обычные, из недорогого профиля, лишь немногим меньше. Степан, как всегда, пообещал решить вопрос, пошёл к знакомым, обзвонил приятелей, но те только разводили руками.
— Подожди до весны, — советовали одни. — Сейчас сезон, дорого.
— Возьми кредит, — советовали другие.
— Какой кредит, — мрачно отвечал Степан. — Мне уже два отказали.
Пока они искали выход, в проёмы натянули полиэтиленовую плёнку, прибив её рейками. Где плёнки не хватало, заколотили фанерой, которую Степан принёс с работы. Получилось пёстро, криво и совсем не похоже на тот красивый дом, о котором когда-то мечтали. Ветер надувал плёнку, как паруса, она хлопала и шуршала по ночам, и Роза Максимовна просыпалась в три часа, прислушиваясь, не лезет ли кто в дом.
Соседи посмеивались. Тамара Ильинична, та самая, что высовывалась из-за забора в день отъезда Веры, каждое утро выходила к калитке с ведром и подолгу стояла, разглядывая бывших соседей.
— Роза Максимовна, а вы чего окна не вставляете? — спрашивала она будто невзначай. — Зима на носу.
— Вставим, — сквозь зубы отвечала свекровь. — Материалы ждём.
— А-а, материалы. Ну-ну. А то у нас тут один умелец рассказывал, что вы вроде как рабочих выгнали.
— Не выгнала, а они сами ушли.
— Ага, вместе с окнами, — кивала Тамара Ильинична и, довольная, уходила пить чай.
К декабрю в доме стало по-настоящему холодно. Электрический обогреватель, который Степан достал у приятеля, гудел в гостиной круглые сутки и всё равно не справлялся. Счёт за свет вырос втрое. Роза Максимовна ходила по дому в трёх кофтах, одна на другой, в толстых шерстяных носках и в том самом фартуке с лимонами, потому что он оказался удивительно тёплым и очень удобным, и снимать его не хотелось.
Она сидела у обогревателя в кресле, обложившись пледами, и смотрела на плёнку, которая вздувалась в оконном проёме. На столе остывал чай, на коленях лежала вязаная шаль. Степан бродил по комнате из угла в угол, засунув руки в карманы.
— Не мельтеши, — сказала она. — Голова от тебя кружится.
— Мам, ну что мне делать? У меня зарплата на пятое число, а платёж за электричество уже пришёл.
— Что делать, что делать, — передразнила она. — Мужик в доме, а толку никакого. Вот отец твой был человек, тот сразу бы сообразил. А ты что? Стоишь, как столб.
— Мам, ты же сама говорила, что Вера ничего не поймёт.
— Говорила, говорила, — отмахнулась Роза Максимовна. — Надо было ей что-нибудь ещё придумать. Подсунуть бумагу какую-нибудь, чтобы она отказалась от всего. А ты что, ты просто разрешил ей хранить эти свои папки.
— Я думал, она не такая.
— Вот именно, что думал. Думать надо было головой, а не тем, чем ты думаешь. Нашёл себе жену, говорила я тебе, найди покладистую. Тихую, послушную, чтобы в рот смотрела. А ты кого привёл? Бухгалтершу! Она у тебя все копейки считала. Тут любая бы догадалась.
— Ты сама хотела, чтобы она платила за стройку, — возразил Степан. — Говорила, что она добрая, не откажет.
— Хотела, — свекровь прищурилась. — А ты зачем её на развод подал раньше времени? Сказал бы потом, после оформления. Ждать не мог.
— Мам, да я же тебя слушался!
— Ты меня слушался, когда тебе выгодно. А когда надо думать, так сразу на меня всё сваливаешь.
Они замолчали. Обогреватель гудел, плёнка шуршала, где-то за стеной тонко свистел сквозняк. Степан сел на край дивана, потёр лицо ладонями и вдруг сказал тихо, не глядя на мать:
— Знаешь, мам, а она мне вчера звонила.
— Кто? Вера?
— Нет. Тамара Ильинична, соседка. Сказала, что видела Веру в посёлке. Приезжала на машине, постояла у забора и уехала.
Роза Максимовна медленно повернула голову.
— И что, зачем приезжала?
— Не знаю. Тамара говорит, она долго смотрела на дом. Потом достала что-то из сумки, вроде бы бумагу, положила в почтовый ящик и уехала.
— Какую бумагу?
— Не знаю, мам.
Они одновременно посмотрели на дверь. Там, в прихожей, на тумбочке, лежала утренняя почта, которую Степан ещё не разбирал. Сверху, как всегда, были квитанции и рекламные листки.
— Принеси, — коротко сказала свекровь.
Степан встал, прошёл в прихожую, зашуршал бумагами. Вернулся, держа в руках белый конверт без марки. На нём ровным почерком было написано одно слово.
— Здесь написано «Степану», — сказал он.
— Открывай, — прошептала Роза Максимовна, подаваясь вперёд. — Читай вслух.
Он повертел конверт в руках, потом разорвал край и вынул сложенный вдвое листок. Пробежал глазами первые строчки и вдруг побледнел.
— Что там? — спросила мать. — Чего ты замолчал?
Степан поднял на неё глаза. В них мелькнуло что-то такое, чего она никогда прежде не видела у сына. Не злость и не обида, а растерянность человека, который понял, что игра ещё не закончена.
— Мам, — сказал он хрипло. — А ты точно помнишь, на что ты тогда подписывала ту бумагу у нотариуса?
— Какую бумагу? — Роза Максимовна нахмурилась. — Я подписывала, что мне сказали. Что земля моя.
— Тут написано про дом, — он провёл пальцем по строчке. — Про то, что дом построен на деньги, взятые в кредит. И что банк уже направил запрос.
— Какой запрос?
— Не знаю, мам. Тут дальше номер телефона. И приписка внизу.
— Какая приписка?
Степан медленно сложил листок обратно в конверт и положил его на стол, рядом с остывшим чаем.
— Давай-ка я сначала сам позвоню, — сказал он. — А ты пока лучше накинь ещё один плед. Тут, по-моему, надолго.
— Да что ты мямлишь, говори толком! — Роза Максимовна стукнула ладонью по подлокотнику. — Что там написано?
Но Степан уже набирал номер, а за окном, в тёмном проёме, натянутая плёнка вздулась и громко хлопнула, как будто кто-то снаружи ответил за него.
