Квартиру я открыла своим ключом и шагнула к двери в свою комнату. На пороге быстро появилась незнакомая девушка. На ней была розовая кофта, в руке — расчёска. Увидев меня с дорожной сумкой, она отступила и испуганно оглянулась.
— Светлана Викторовна!
Я заглянула ей за плечо.
Моей кровати не было. На её месте стоял широкий диван с ещё не снятой магазинной этикеткой. Возле окна громоздились картонные коробки, на подоконнике лежали помада, флакон духов и круглая щётка. Портрет мужа исчез со стены. Зато над диваном повесили полку с видеокассетами.
Я почему-то сразу подумала о цветах. О двух геранях, которые оставляла на окне и просила Свету не забывать поливать.
— А где мои…
Закончить я не успела. Из кухни вышла невестка, вытирая руки полотенцем.
— Мама! Вы уже добрались? Юра думал, позже будете.
Она поцеловала меня в щёку, потянулась к сумке.
— Давайте сюда. Вы с дороги устали. Сейчас чаю попьём.
Я сумку не отдала.
— Кто это, Света?
Девушка выпрямилась.
— Марина. Я с Артёмом…
— Мама, мы вам рассказывали, — поспешно сказала Светлана. — У ребят всё серьёзно. Они заявление подали. Марина пока здесь поживёт.
Я снова посмотрела в комнату. На спинке дивана висела Артёмова рубашка. Возле зеркала стояли его кроссовки.
— А я где поживу?
Светлана чуть крепче сжала полотенце.
— Ну что вы сразу… Это же временно.
Мне шёл шестьдесят девятый год. Стоял девяносто пятый, и я возвращалась домой после девяти месяцев у дочери.
Уезжала на три.
Ира выходила на работу, младшему внуку всё никак не давали места в садике, зять мотался по командировкам. Я сказала: помогу до лета. Потом до августа. Потом оказалось, что в садике карантин, а мальчик всё равно болеет через неделю.
В начале октября я сама стала собираться.
Дочь уговаривала остаться ещё немного. Но я уже тосковала по своей комнате, по привычной дороге до магазина, по соседке, с которой можно было вечером посидеть на кухне и поговорить без оглядки на детский сон.
За четыре дня до отъезда позвонила сыну.
— В субботу приеду.
— Приезжай, мам. Мы дома будем.
Ни слова больше.
Светлана провела меня в гостиную. Там всё осталось почти как прежде: стенка, телевизор на низкой тумбе, ковёр с загнувшимся уголком. Только на кресле лежала подушка в моей наволочке.
Я узнала вышивку, которую когда-то делала сама.
— Посидите пока, — сказала невестка. — Я сейчас Юру позову.
Она ушла. Марина постояла возле двери, потом подошла и взяла сумку за ручку.
— Тяжёлая у вас. Можно я сюда поставлю?
Я позволила.
Девушка опустила сумку возле дивана и нерешительно спросила:
— Вам воды принести?
— Не надо, спасибо.
Она кивнула, но не ушла.
— Я не знала, что вы сегодня. Мне сказали…
В коридоре послышались шаги, и Марина замолчала.
Сын вошёл с улыбкой, ещё на ходу вытирая ладони о брюки. Обнял меня, спросил, как доехала, забрал пальто.
— Ну, рассказывай, как там Ира. Мишка к садику привык?
Я посмотрела на него.
— Юра, где моя кровать?
Улыбка стала неуверенной.
— На дачу отвезли. Она же старая совсем, скрипела.
— А комод?
— В гараже. Всё целое, мам.
— Вещи?
— Света сложила. Сейчас найдём, что нужно.
Он говорил спокойно, как будто я спрашивала о забытом зонте.
Я села на край дивана.
— Зачем вы всё вынесли?
Юра оглянулся на дверь, потом придвинул табурет.
— Мама, ребятам жить негде. Артём женится. У Марины с родителями тесно. Мы подумали, пока ты у Иры…
— Я у Иры до октября.
— Ну ты же там давно. И тебе там хорошо.
Я расстегнула верхнюю пуговицу платья. В комнате было жарко, но руки у меня оставались холодными.
— Тебе я сказала, когда возвращаюсь.
Он помолчал.
— Мы думали, ты приедешь ненадолго.
В дверях появилась Светлана.
— Мама, давайте сначала поедим. Нельзя же вот так, с порога, всё обсуждать. Завтра Ира приедет, спокойно поговорим.
Я подняла голову.
— Ира приедет?
— Юра её позвал, — сказала невестка. — Завтра все соберёмся. И Маринины родители. Всё равно надо решать, как дальше устраиваться.
Сын отвёл глаза.
Я услышала, как Марина тихонько ушла по коридору. Щёлкнула дверь моей комнаты.
За обедом мне рассказывали о свадьбе.
Где распишутся, сколько гостей позовут, почему теперь всё так дорого. Артём пришёл позже, поцеловал меня, обнял крепко, как в детстве, когда боялся, что я рассержусь за разбитую чашку.
— Бабуль, привет. Я тебе с вокзала хотел помочь, а папа сказал, ты сама доберёшься.
Я погладила его по плечу.
Он вырос. Отслужил, устроился на работу, носил тяжёлую куртку и большие ботинки. А я всё ещё помнила, как поднимала его на руки к умывальнику.
— Женишься, значит?
— Ага.
Он улыбнулся Марине. Она сидела рядом и почти ничего не ела.
Я порадовалась бы за них — по-настоящему, без всякой горечи, — если бы передо мной не лежало новое одеяло, приготовленное для сна в гостиной.
Вечером я попросила показать мои вещи.
Светлана принесла из кладовки два больших мешка и коробку. Положила на пол, стала развязывать.
— Здесь всё чистое. Мы ничего не выбрасывали.
Мои платья пахли мылом и закрытым шкафом. В одном мешке оказались постельное бельё, шерстяная кофта и полотенца. В коробке лежали книги, очки в старом футляре, настольные часы. Портрет мужа завернули в газету.
Я вынула его, разгладила отогнувшийся уголок фотографии.
Светлана стояла рядом.
— Мы же не могли оставить всё так, когда ребята въезжают.
Я посмотрела на неё снизу вверх.
— Вы могли мне позвонить.
Она поджала губы.
— Мама, мы не хотели вас расстраивать раньше времени.
Я ничего не ответила. Взяла фотографию и поставила на тумбу возле дивана.
Ночью мне долго не давали уснуть.
Сначала из моей комнаты доносился приглушённый разговор. Потом Артём прошёл на кухню, зажёг свет в коридоре. Сын заглянул в гостиную, спросил, удобно ли мне.
Я лежала на жёстком стыке диванных подушек и смотрела на полоску света под дверью.
— Юра, что вы завтра хотите решить?
Он опустился на край кресла.
— Мам, сейчас уже поздно.
— Я не усну, пока не скажешь.
Он потёр ладонями колени.
— Мы хотели поговорить, чтобы ты у Иры осталась. Там квартира больше. Тебе внук рад. А здесь молодым нужно место.
Я повернула голову к сыну.
— Ира знает?
— Мы разговаривали. Ты в это время была в дороге.
— Обо мне?
— О том, как всем удобнее.
Некоторое время мы молчали.
Я вспоминала, как он маленьким бегал по этой квартире, как я отмеряла на дверном косяке его рост. Как мы с мужем покупали первый шкаф, несколько месяцев откладывая деньги. Как после смерти мужа сын предложил не оставаться одной, и мы стали жить вместе.
Тогда мне не приходило в голову, что однажды меня можно будет разместить в другом месте, освободив комнату.
— Я хочу жить дома, — сказала я.
Юра вздохнул.
— Ну зачем ты так? Тебя никто не выгоняет. Мы же семья. У Иры тоже твой дом.
— Там я помогаю дочери. А живу здесь.
— А Артёму что делать?
Я закрыла глаза.
— Завтра поговорим. Раз ты уже всех позвал.
Он ещё немного посидел, потом пожелал спокойной ночи и ушёл.
Утром я проснулась раньше остальных.
На кухне долго искала свою чашку. Нашла на верхней полке, за банками. Взяла, вымыла, хотя она была чистая, и поставила чайник.
Марина вышла босиком, в длинной футболке. Увидев меня, смутилась и хотела вернуться.
— Проходи, — сказала я. — Чай будешь?
Она кивнула, села на край табурета.
Некоторое время мы молчали. Потом Марина сказала:
— Я бы не стала ваши вещи трогать, если бы знала.
Я поставила перед ней чашку.
— А что тебе сказали?
— Что вы решили жить у дочери. А сюда иногда приезжать. Я ещё спрашивала, не нужно ли оставить шкаф. Светлана Викторовна сказала, вам всё равно удобнее вещи у Иры хранить.
Чайник закипел. Я выключила газ и некоторое время стояла к ней спиной.
— А завтра… то есть сегодня зачем твои родители придут?
Марина опустила глаза.
— Они хотели денег дать на комнату. Обои купить, шкаф. Папа сказал: сначала поговорим со всеми, чтобы потом не было недоразумений.
Она посмотрела на меня с тревогой.
— Мы сами сначала снимать собирались. Но нам сказали, зачем деньги чужим отдавать, если здесь комната свободная.
Я села напротив неё.
— Она не была свободной, Марина.
— Теперь я понимаю.
Ира приехала к полудню. Она
Вошла с пакетом яблок, обняла меня и сразу спросила, почему я такая бледная. Я сказала, что плохо спала. Дочь посмотрела на разобранный диван в гостиной и медленно поставила пакет на пол.
— А ты почему здесь?
Из кухни вышел Юра.
— Ир, давай без этого. Сейчас поговорим.
Дочь повернулась к нему.
— Ты мне сказал, мама сама хочет обратно ко мне. Что ей здесь скучно, пока вы все на работе.
Я смотрела на сына.
Он стоял между нами, большой, сорокапятилетний, с седыми волосами у висков, и никак не мог встретиться со мной глазами.
— Я думал, так и будет, — произнёс он.
— Ты меня не спросил, — сказала я.
Он хотел ответить, но я подняла руку.
— Подожди. Я до вечера уже подожду. Пусть все услышат сразу. Чтобы потом никто не пересказывал, чего я хотела.
Маринины родители пришли после четырёх.
Принесли торт, долго вытирали ноги в прихожей, знакомились со мной, хвалили Артёма. Я смотрела, как Светлана торопливо расставляет чашки, как сын несколько раз поправляет скатерть, и понимала: они до последнего надеются, что я не стану говорить при чужих.
И сама я всю жизнь так делала. Гасила спор, переводила разговор, берегла лица близких перед посторонними.
Когда Маринин отец заговорил о ремонте, Юра поспешно кивнул.
— Да, мы как раз хотели обсудить. Комната небольшая, но ребятам на первое время…
— В этой комнате живу я, — сказала я.
Он замолчал. Светлана застыла с чайником.
Я держала чашку обеими руками, чтобы не было видно, как они дрожат.
— Я уезжала к дочери помочь с ребёнком. Не навсегда. О возвращении предупредила. Когда приехала, оказалось, что мои вещи убраны, а комнату уже отдали. Мне предлагают снова уехать.
Маринин отец посмотрел на жену, потом на ЮРу.
— Нам сказали, вы сами решили…
— Нет. Я такого решения не принимала.
Артём сидел неподвижно.
Потом повернулся к отцу.
— Пап, ты говорил, бабушка в курсе.
Юра раздражённо отодвинул стул.
— Я говорил, что договоримся. Неужели нельзя было сначала своей семьёй обсудить?
— Ты позвал всех, чтобы при них меня убедить, — ответила я.
В комнате стало тихо.
Светлана поставила чайник.
— Мы просто привыкли, что вас нет. И ребят жалко. Сейчас такие цены, снимать — половину зарплаты отдавать. Вы же понимаете, какое время.
Я кивнула.
— Понимаю. Только я тоже живу в это время. И домой вернулась потому, что хочу здесь жить.
Ира подошла и села рядом со мной.
— Мама может приезжать ко мне, когда захочет. Но я никому не предлагала забрать её насовсем.
Артём провёл рукой по лицу. Посмотрел на Марину.
— Мы снимем комнату, — сказал он. — Мы же искали. Есть варианты.
Светлана вскинулась:
— Тём, не надо сгоряча.
— Я не сгоряча. Я думал, бабушка сама уехала. Если бы она мне так сделала — убрала вещи и сказала, что мне где-нибудь ещё удобнее, — я бы тоже…
Он замолчал и посмотрел на меня.
— Бабуль, прости.
Я не сразу смогла ответить. Только кивнула.
Маринин отец откашлялся.
— Деньги мы вам всё равно дадим. На первое время. А насчёт ремонта, выходит, поторопились.
Никто не стал спорить.
Торт так и остался нетронутым.
Позже, когда гости ушли, Юра сел рядом со мной в гостиной.
— Ты могла бы помягче, — сказал он.
Я посмотрела на него.
— Я вчера мягко спросила, где буду спать.
Он опустил голову. Долго крутил в руках пустой спичечный коробок.
— Я не думал, что ты так воспримешь. Мне казалось, тебе у Иры привычнее уже.
— Ты хотел, чтобы так было. Поэтому и решил, что я тоже хочу.
Он не возразил.
Я вдруг увидела, как он устал. Работы стало меньше, деньги задерживали, Светлана с утра до вечера стояла на рынке. Внук собирался жениться, хотелось помочь ему, дать хоть что-нибудь надёжное. Я всё это понимала.
Но от понимания не появлялась моя кровать.
— Юра, я могу многое простить, — сказала я. — Только больше не решай за меня, где мне жить. И не говори другим, что я сама согласилась.
Он кивнул.
— Хорошо, мам.
Молодые нашли комнату через двенадцать дней.
До их отъезда я спала в гостиной, но теперь знала день, когда вернусь в свою комнату. Артём сам привёз мой комод из гаража. Светлана выстирала занавески, Марина помогла разобрать книги.
Кровать с дачи оказалась отсыревшей. Юра разобрал её, долго смотрел на потемневшие доски, потом сказал, что купит другую.
Я не спорила.
Цветы не сохранились. Один засох, второй отдали соседке, решив, что мне у Иры не до гераней. Соседка вернула горшок и ещё дала отросток. Мы с ней посидели на кухне, пока Юра собирал новую кровать, и впервые за эти дни поговорили о чём-то обыкновенном.
Артём с Мариной переезжали в субботу.
Я дала им два полотенца, старую, но хорошую кастрюлю и настольную лампу. Марина хотела отказаться, однако я сама завернула всё в газету и уложила в сумку.
— Это вам, — сказала я. — Остальное потом сами наживёте.
Внук обнял меня возле двери.
— Приедешь к нам?
— Приеду. Только позвони сначала, когда удобно.
Он улыбнулся и крепче прижал меня к себе.
Вечером я расставила вещи.
Портрет мужа повесила на прежнее место. Часы поставила на комод, книги — на полку. Два платья пришлось снова отнести в шкаф: я по привычке укладывала их в дорожную сумку, чтобы не занимать слишком много места.
Когда всё закончила, села у окна.
На подоконнике стоял вернувшийся цветок. За стеклом темнел двор, хлопнула подъездная дверь, кто-то позвал ребёнка домой.
Раздался стук.
Юра ждал с той стороны двери. Не вошёл, как раньше, на ходу спрашивая, где лежат нитки или чистое полотенце.
— Мам, можно?
— Входи.
Он принёс чай, поставил чашку на столик.
— Удобно тебе? Может, кровать от окна подвинуть, чтобы не дуло?
Я провела ладонью по покрывалу.
— Пока так оставим. Потом посмотрю.
Он кивнул, потоптался возле двери и спросил:
— Ты ещё сердишься?
Я посмотрела на сына. Хотелось сказать, что всё прошло, чтобы он перестал стоять с этим виноватым лицом. Но на этот раз я не стала торопиться.
— Мне нужно время, Юра.
Он сел на стул.
— Я понимаю.
Некоторое время мы пили чай молча. Потом он начал рассказывать, как возили молодым вещи, как Артём пытался протащить диван через узкую дверь и Марина над ним смеялась.
Я слушала, понемногу оттаивая.
Когда сын ушёл, я убрала пустую чашку, закрыла дверь и вынула из шкафа домашнее платье. Утром впервые за девять месяцев мне не нужно было собирать сумку, подстраиваться под чужой распорядок или гадать, надолго ли меня здесь оставят.
Я повесила платье на спинку стула и погасила свет.
Конец.















