Антонина сидела в коридоре травматологии на высоком стуле, какие здесь ставят для тех, кому низко садиться нельзя, ходунки стояли рядом, пакет с вещами был собран ещё до обхода, и всё глядела она на лестницу, откуда вот-вот должна была подняться Нина. Тазобедренный сустав ей поменяли в областной больнице, по очереди, которую она ждала долго и терпеливо, а дочь ещё до операции обещала по телефону: «Мам, возьму отпуск, заберу тебя и побуду, сколько надо».
Нынче же, когда она сама позвонила узнать, во сколько ждать, Нина ответила как-то скомканно, быстро: «Мам, к обеду за тобой приедут, жди», – и отключилась… Ну, она и решила, что дочь приедет сама, кто ж ещё за ней поедет! Врач уже и выписку отдал, и спросил мимоходом, приехали ли за ней, а она ответила, что сейчас будут, и поправила на коленях пакет.
Только поднялась по лестнице не Нина, а Светлана, падчерица, дочь покойного Андрея от первой жены, запыхавшаяся, видать, бегом поднималась, лифта не дождалась. Подошла к стулу и заговорила тихо, пока в коридоре никого не было, – она с детства так, о неприятном говорила тихо и сразу, без подходов, а мачеху с первого класса звала тётей Антониной, полным именем, как та сама велела, так и повелось.
– Нине отпуск не дали, тётя Антонина, – сказала Светлана. – Она мне на днях позвонила, просила, чтобы я вас забрала, сама-то вам сказать побоялась. Не ругайте её, у неё там работа новая, начальство строгое, полгода не прошло.
– Тебя-то кто звал? – выпалила Антонина и даже от стула подалась. – У меня своя дочь есть!
Сказала – и самой нехорошо сделалось, да слово не воробей… Светлана ничего не ответила. Взяла пакет, подала ей ходунки и пошла рядом к лифту, медленно, шаг в шаг, а внизу у крыльца, в ноябрьской слякоти, ждала машина, за рулём сидел Светланин муж.
В коридор он не поднимался и разговора не слышал. Светлана отодвинула переднее сиденье до упора, подложила на него подушку из дома, чтобы нога не сгибалась, и усадила мачеху по-больничному, сперва спиной, после уж ноги, а сама села за мужем.
Дорогой Антонина молчала, а когда выехали из города, не стерпела, хоть обернуться к падчерице ей было и нельзя.
– Довезёшь и езжай, – сказала Антонина. – Тебя никто не звал! Сама справлюсь, не лежачая ещё.
– Сами вы печку не затопите, – спокойно ответила та с заднего сиденья. – Вам нагибаться нельзя, дрова носить нельзя, а воду с колонки кто принесёт? Ладно вам, доедем, там поглядим.
Зять за всю дорогу и слова не сказал, молчун он был, к тёще не ездок, да и что тут скажешь… Дома, когда Антонину уложили, Светлана вынесла из машины не одну сумку, а две, и вторую унесла в маленькую комнату, бывшую девичью, где когда-то выросли обе сестры, и стала раскладывать по полкам своё, свитера, полотенце, зарядку от телефона.
А из багажника достала ещё и стул-туалет, купленный в райцентре загодя. Приехала она жить, вот оно что! Антонине стыдно было за слова в коридоре, а пуще стыда была злость, что приехала не Нина, не своя…
Так и пошло у них. Поутру Светлана надевала ей компрессионные чулки, тугие, по самое бедро, сама она до ступни не дотягивалась, ногу к себе сгибать ей было запрещено, потом носки, а укол от тромбов в живот делала себе сама, этому её ещё в больнице научили, Светлана только шприц подавала.
И всякий раз она отворачивалась к стене, глаза закрывала, лишь бы не видеть, как падчерица возится с её ногами, с синяками, с отёкшим бедром. Стыдно ей было, а от стыда она злилась ещё сильней, и злилась, понятно, на Светлану.
Светлана носила дрова из сарая и воду с колонки, топила печь, кровать мачехину переставила в большой комнате ближе к кухонной стене, где теплее, и подняла её на чурбаки, чтобы садиться высоко. Стул-туалет в первую же ночь стоял у кровати, и мачеха, как увидела его, проворчала, что дожила.
– Как за лежачей, – сердилась она, отворачиваясь. – Ещё судно бы принесла, чего уж там!
– Ночью до уборной вы не дойдёте, – ответила падчерица. – Там сени, крыльцо, двор, а у вас ходунки, упадёте – кто поднимет? Пусть стоит, есть-то он не просит.
Ночами Светлана вставала на каждый зов, спала, видать, вполуха, дверь в девичью не закрывала. А мачеха лежала без сна и думала про своё, про давнее…
Нину она когда-то выучила до одиннадцатого класса и отправила в институт в областной город, а Светлане после девятого сказала: «Ты у нас рукастая, тебе и в училище хорошо будет». Андрей хотел, чтобы и старшая доучилась, да денег в доме было в обрез, Нинку ещё поднимать, вот она и настояла, а он уступил. Лежит человек без дела, вот и лезет в голову всякое!
На другой день у Светланы зазвонил телефон, она вышла с ним в сени, а дверь притворила неплотно, и с кровати было слышно только обрывки: «Да… понимаю… Нет, не смогу сейчас… После Нового года тогда». Светлана вернулась и сунула телефон в карман кофты.
– Кто звонил-то? – спросила мачеха. – Случилось чего?
– С работы, – махнула рукой Светлана. – Да чего там, ничего такого, свои дела.
На работе ей дали две недели отпуска и неделю за свой счёт, начальница у неё была давняя, своя, отпустила без разговоров, только и сказала, что раз такое дело, то езжай. А вечером, после того звонка, Антонина достала из шкафа, из-под стопки простыней, деньги, что откладывала понемногу, и протянула их падчерице.
– На вот, возьми, – протянула она. – За отпуск твой. Ты ж ради меня своих бросила, отпуск на меня тратишь, так хоть не задаром.
– Я к вам не на заработки, тётя Антонина, – покраснела Светлана. – Уберите, не надо мне, а то обижусь.
Нина звонила каждый вечер, и Антонина от её звонков веселела, расспрашивала про город, про новую работу, смеялась даже. На первые выходные Нина не приехала, а мать её и не звала, дорога дальняя, поезд с ночёвкой, да и гордость не пускала просить, раз уж дочь не отпустили.
Больничный по уходу Нине, она сама говорила, дали бы на неделю, не больше, а тут нужен был месяц, вот и рассудила она, что пусть лучше едет Светлана, чем через неделю мать останется одна. А Светлане «спасибо» Антонина так ни разу и не сказала… Язык не поворачивался, хоть плачь!
Долго она не выдержала. Позвонила Нине сама, при Светлане, нарочно громко, чтобы та слышала каждое слово.
– Нина, приезжай хоть на выходные, – сказала она в трубку. – Светлану отпущу, неудобно мне, у неё дома свои, муж, ребята, сколько можно человека держать!
Нина помолчала, потом ответила, что приедет, возьмёт билет на поезд, а со станции доберётся автобусом и будет в субботу утром. Положила она трубку и, не глядя на падчерицу, сказала своё.
– Нина приедет, а ты на выходных езжай к своим. Хватит. Своих бросила, ребята без матери, муж один, а я теперь уж и сама с ходунками бегаю.
– А дальше кто? – спросила Светлана, отставив кочергу. – Печка, вода, чулки ваши? Нина-то ведь тоже уедет. Может, к нам поедете, раз так?
– Куда я к вам, на третий этаж, в двушку, ребят теснить? – отрезала Антонина. – Соседку попрошу. Чай, не чужие, с Андреем ещё дружили.
Спорить падчерица не стала. Только назавтра сама сходила к соседке через два двора и договорилась, что как Светлана уедет, та будет топить печь, носить воду и заходить поутру надевать чулки, а сама Светлана станет наезжать с мужем по выходным.
Вернулась и всё рассказала мачехе коротко, по делу. Вышло, что «соседку попрошу» у мачехи осталось пустой гордостью, всё было сделано за неё…
– Как скажете, тётя Антонина, – ответила Светлана под конец, взяла пустое ведро и пошла в сарай за дровами. – Только вы соседку не гоняйте, она женщина не молодая.
Антонина же весь вечер радовалась, что Нина едет, и стыдно ей было, что радуется при Светлане. Что будет, когда разъедутся обе, она не думала. Не хотела думать.
Нина приехала с поезда первым автобусом, с большой сумкой, и мать, как увидела её в дверях комнаты, расплакалась, обняла с подушек и всё повторяла: «Вот и своя приехала, вот и своя…» Светлана в это время носила воду и в разговор не встревала.
Нина рассказывала про город, про квартиру, которую снимала, про начальника, а мать слушала её, как песню, и не могла наглядеться. Хорошее было утро, светлое!
Ссора вышла из-за чулок. Чулки Антонина в то утро Светлане надеть не дала, пусть своя наденет, лежала и ждала Нину, не вставая, хоть и ныла уже нога. Нина присела у кровати, взялась за чулок и потянула мамину ногу к себе, чтобы половчей было.
– Не так, Нин, – сказала Светлана от двери, ставя вёдра на лавку. – Ей ногу к себе сгибать нельзя, вывихнуть можно, там сустав новый. Давай я, тут надо по-другому.
– Опять ты всё знаешь! – вспыхнула Нина и бросила чулок на одеяло. – Мне папа всю жизнь твердил: учись у Светки, Светка всё умеет, Светка рукастая, а ты белоручка! Я при тебе в этом доме вечно виноватая ходила!
– Тебя в институт, а меня в училище, – ответила Светлана тихо, и Нина осеклась. – И ты мне про белоручку? Ты хоть знаешь, каково мне там было, девчонке, одной, в чужом городе?
– Хватит вам! – крикнула Антонина. – Хватит, говорю!
Больше она ничего сказать не смогла. Нина ушла в сени, а Светлана молча подняла чулок и надела его как надо, ни разу не согнув мачехе ногу.
Ругались-то они над её же кроватью, над её ногой, а она сидела между ними на подушках и слушала, и оторопь её взяла… Она-то всю жизнь думала, что Андрей больше любит Светлану, первую, вот и берегла свою, а родная дочь, выходит, считала себя у отца нелюбимой! Кто в этом виноват, она, пожалуй, уже знала, да себе пока не говорила.
Ночью Антонина не спала. Кровать её теперь стояла у кухонной стены. В девичьей к ночи выстыло, печь-то на кухне, вот сёстры и ушли туда, к теплу, сели на лавку и заговорили тихо, уже без злости, а за тонкой стенкой было слышно каждое слово.
– Я на тебя всю жизнь злилась, Светка, – сказала Нина. – А ты, выходит, на меня. Вот ведь глупость какая, а?
– Выходит, – засмеялась Светлана. – Вот уж две дуры нашлись, полжизни друг на дружку дулись.
– А за училище ты на неё не обижаешься? – помолчав, спросила Нина. – Я бы обижалась. Я бы, наверное, и разговаривать с ней не стала, не то что носки надевать.
– Обижалась, – ответила Светлана. – Потом перестала. Знаешь, что я помню, Нинка? Я в третьем классе в районной больнице лежала с воспалением лёгких, долго лежала. И тётя Антонина со мной там была, упросила врача, санитаркам помогала, неделю на стуле спала возле кровати, а тебя, ты ещё годовалая была, с папой оставила. Я ночью проснусь, а она сидит. Вот это я помню. А училище – что училище… Первый год ревела, потом привыкла, девчонки хорошие, я там и мужа своего нашла.
Антонина лежала и глядела в темноту. Ту больницу помнила и она, да только по-своему, как мученье: Нинку малую бросила на Андрея, извелась вся, ночами на мужа злилась, что сам не поехал, а она, мачеха, должна.
Добром она эту неделю никогда и не вспоминала, повинность и повинность! А Светлана, выходит, только её и помнит… Обиды свои Светлана давно забыла, а хорошее держит. До утра ей было стыдно, а как сказать падчерице, что слышала, так и не придумала.
Назавтра к обеду, как Антонина и велела, за Светланой приехал муж и загнал машину во двор, к самому крыльцу, чтобы сумку не таскать. Светлана собрала вещи, наносила к печи последнюю охапку дров, сбегала к соседке напомнить, что с завтрашнего дня та топит, крыльцо посыпала золой, чтобы не скользко было.
Нине уезжать было вечерним автобусом к поезду, и выходило, что завтра мать останется в доме одна. Светлана заглянула в комнату уже одетая.
– Ну, поеду я, – сказала Светлана. – Звоните, если что. Чулки соседка поутру наденет, я ей показала, как надо, и колите в срок, не забывайте.
Ушла она с сумкой к машине, а Антонина велела Нине позвать зятя. Тот вошёл, остановился у порога, шапку снял, и тёща протянула ему свёрнутые деньги, те самые, что не взяла Светлана.
– Возьми вот, – сказала она. – За бензин. За всё.
Зять денег не взял. Отвёл её руку и заговорил тяжело, по слову, видно было, что молчать за жену ему надоело и что жалеет он её, а не себя.
– Не надо, – сказал он. – Она свою операцию из-за вас отменила. На желчный. Ей через четыре дня после вашей выписки в областную ложиться было, направление было, анализы все сданы. Позвонили ей из больницы, а она отказалась. Теперь опять анализы, опять направление, сама сказала – после Нового года. А вы ей деньги… И в машине – «никто не звал». Она мне тогда вечером по телефону ревела, а вам говорить не велела.
Сказал и ушёл к машине. Нина, которая всё это слышала с кухни, подошла и села рядом с матерью на кровать.
– Мам… я не знала, – тихо сказала Нина. – Честное слово, она мне ничего не говорила.
Сидела она, и ноги её не держали бы, если б встала. Вот он, тот звонок в сенях, «после Нового года тогда»… Это Светлане из больницы звонили, а она – «с работы»!
Во дворе завели машину, зять пошёл отворять ворота. До крыльца были сени, и одна, без Светланиной руки, Антонина туда с больницы ни разу не выходила. Страшно ей стало, что уедет Светлана сейчас и в этот дом больше не вернётся, после такого-то… Она взялась за ходунки и поднялась.
– Мам, ты куда? – испугалась Нина. – Тебе нельзя, ты что!
Нина было ухватила мать за локоть, да поглядела, как та держится за ходунки, и поняла, что не удержит, да и не надо держать. Пошла вперёд, открыла дверь из сеней и стала её придерживать, сама не кричала, Светлану не звала.
– Иди, мам, – сказала Нина. – Иди, пока не уехали.
Ворота уже были отворены, машина стояла с заведённым мотором, зять возвращался от ворот к рулю. Антонина вышла на крыльцо, на верхнюю ступеньку, посыпанную золой, и тут Светлана увидала её из машины. Выскочила, бегом на крыльцо, подхватила мачеху под локоть, чуть не плача.
– Вам же нельзя! – закричала Светлана. – Ну куда вы вышли, упадёте ведь, ступеньки!
– Света… – Антонина перевела дух. – Не уезжай. Я тебя зову.
– Да как же… – только и выговорила Светлана. – Вы же сами сказали, соседка…
– Зову, говорю, – повторила она. – Сама зову, слышишь?
Та растерялась совсем, а потом коротко заплакала, уткнувшись мачехе в плечо. Зять подошёл к крыльцу, и при нём Антонина сказала прямо, без своего «чего уж» и без гордости.
– А про желчный – направление бери сразу, не тяни, – велела она. – Я тебя не для того зову, чтоб ты потом сама слегла. Слышишь, Света?
– Да не в вас уже дело, – ответила падчерица. – Меня и так три недели на работе не будет, а сейчас ещё отпрашиваться да на больничный, совсем съедят. Желчный не горит, камни есть, а прихватывало давно, врач сказал – плановая, подождёт. В феврале лягу, сама так хочу. А отпуск всё равно взят.
Правда это была, да не вся, и Антонина это понимала. Ноябрьская-то дата была Светланина, и отдала её Светлана мачехе, а теперь прикрывалась работой, чтобы та себя не казнила… Только спорить она не стала, решать было Светлане.
– Ты меня не жалей, – вздохнула она. – Ладно, пусть февраль. Только не позже.
– Ну, раз сама сказала, – кивнул зять. – Так тому и быть.
Светлана забрала из машины сумку и махнула мужу, что останется до конца отпуска, пусть едет. Уехал он, а на кухне, при обеих, Антонина сказала то, чего не говорила никому и себе самой. Сказала прямо, сидя на высокой табуретке, которую Светлана подставила ей к столу.
– Это я вас делила, девки, – сказала Антонина. – Не вы плохие, а я. Свету в училище, Нину в институт… Я думала, у Андрея Света первая, от первой жены, он её больше любит, а моя только моя, мне её и беречь надо. А тебе, Нина, отец Светлану в пример ставил, потому что я тебя от всего берегла, он на меня злился, а попадало тебе. А ты, Света, знай, я ночью не спала и всё слышала. Я ту больницу добром и не вспоминала никогда…
– Ладно вам, тётя Антонина, – отмахнулась Светлана, а у самой опять глаза мокрые. – Чего теперь вспоминать, было и было.
– Вот, опять Светка лучше всех! – засмеялась Нина сквозь слёзы. – Мам, ну правда, хоть раз бы она поругалась!
Смеялись они все трое, и легко им было, а Нине особенно. Вечером Нина уехала к поезду, Светлана осталась до конца отпуска и соседке сказала, что топить той не с завтрашнего дня, а как Светлана уедет.
За эти дни Светлана съездила в райцентр к хирургу в поликлинику и договорилась, что направление возьмёт в конце января, а день больница сама назначит. Оформила она и соцработника, чтобы приходил днём по графику, ходил в магазин и носил дрова, купила надевалку для носков и научила мачеху надевать чулки самой. Стул Светлана отставила к печке, и к концу месяца Антонина ночью уже сама доходила до него на ходунках, а выносить его утром взялась соседка. По выходным Светлана приезжала с мужем, а к середине декабря Антонина перешла с ходунков на палочку. Легко ей было, первый раз с больницы легко!
В феврале Антонина с палочкой, без ходунков, сама приехала автобусом в райцентр и поднялась к Светлане на третий этаж, отдыхая на каждой площадке. Никто её не звал.
Когда Светлану выпишут, она спросила у зятя по телефону, и тот ответил коротко: «В четверг», – и больше ничего. Приехать она не спрашивалась, только велела: «Свете не говори». Ночевала она с внучкой в детской, а старший перебрался на диван в зал и не ворчал.
Зять привёз Светлану из больницы, и та, как вошла, увидела в прихожей мачеху с палочкой. Светлана так и ахнула, а зять за её спиной только плечами пожал.
– А вас-то кто звал, тётя Антонина? – спросила Светлана. – Вам же самой ещё беречься надо!
– Сама себя позвала, – ответила Антонина. – Раздевайся давай, тебе тяжёлого нельзя, а я ничего, я по силам.
Неделю жила она у Светланы, стирала, гладила, полы мыла шваброй, сумки из магазина носил старший, а сама она по гололёду с палочкой береглась и ходила только до магазина по расчищенному.
Нужды большой в ней, правду сказать, и не было, в ноябре зять с ребятами три недели сам управлялся, управился бы и теперь. Приехала Антонина не по нужде, а потому что сама захотела, – в ноябре и Светлана к ней приехала сама, без зова. Дом в селе на эти дни смотрела и протапливала соседка. Нина позвонила в день выписки, сперва Светлане, потом матери, и сказала, что летом возьмёт отпуск и приедет к ним обеим.
Светлана по-прежнему звала её тётей Антониной, и Антонина другого слова не ждала. Дело-то было не в слове, а в том, кто к кому едет…















