Зачем мне жить без тебя

— Откажемся, — сказала Антонина Васильевна, не дочитав письма. — Напиши им, Матвей, что мы благодарим, но приехать не можем.

Она положила лист на стол и принялась смахивать хлебные крошки в ладонь. Делала это старательно, собирая даже те, что застряли в трещине между досками.

Матвей Сергеевич молчал.

Шел 1938 год. За окном мокрый снег налипал на карниз. В комнате пахло остывшим чаем и клеем: с утра он переплетал потрёпанную книгу для соседки, надеясь заработать немного денег к отъезду. На кровати лежала раскрытая дорожная корзина. Тося уже уложила туда две его рубашки, своё праздничное платье и коробочку с пуговицами, которую возила с собой ещё с дореволюционных гастролей.

Приглашение они ждали с осени.

Сначала пришло письмо от старого товарища: тот жил теперь в доме для пожилых артистов под Ленинградом. Писал, что там собираются освободить несколько мест и можно подать прошение. Вспоминал их общие спектакли, расспрашивал о здоровье, а в конце приписал: «Очень хочу увидеть вас обоих. Хлопочите, не откладывайте».

Потом были анкеты, справки, письма в театр, где они прежде служили. Матвей Сергеевич разбирал старые афиши, выписывал годы работы, вспоминал имена антрепренёров. Антонина Васильевна сначала посмеивалась над ним, но однажды вечером достала из сундука платье и повесила возле печи проветриться.

— Там ведь люди будут, — сказала она тогда. — Не ходить же всё время в этой кофте.

С тех пор они понемногу готовились.

Матвей Сергеевич продал лишний инструмент, которым давно не пользовался. Тося заштопала всё, что поддавалось штопке. Несколько вещей отдали соседям: увезти целую жизнь в одной корзине всё равно не получалось.

В первом ответе им сообщили, что документы приняты и вопрос решается. Просили готовиться к переезду, обещая известить, когда можно будет прибыть.

Сегодня известили.

Принять сейчас могли только одного человека. Место предлагалось Антонине Васильевне. Матвей Сергеевич оставался в числе ожидающих, без определённого срока. Согласие требовалось подтвердить телеграммой до вечера следующего дня, иначе приглашение передадут другому.

— Ты прочёл? — спросила жена.

Он поднял голову.

— Прочёл.

— Так чего молчишь? Откажемся и останемся дома.

Она произнесла последнее слово с нажимом. Матвей Сергеевич посмотрел на стену за её спиной. У потолка темнело сырое пятно. От окна тянуло, а возле печки стояла кастрюлька: в оттепель там начинало капать.

Комнату они снимали восьмой год.

Когда ещё работали, жили то в гостиницах, то на частных квартирах, переезжали вслед за труппой. После последнего сезона задержались в этом городе. Думали — ненадолго, пока найдётся новое место. Потом у Тоси стали болеть ноги, Матвей Сергеевич заболел зимой, театр сменил состав. Их больше не позвали.

Теперь она брала мелкое шитьё, он переплетал книги и чинил всякую домашнюю мелочь. Оба считали, что пока справляются.

— Ты ведь хотела ехать, — сказал он.

— С тобой хотела.

Она высыпала крошки на блюдце и села напротив. Подтянула под себя ноги, как делала всегда, когда мёрзла.

— Матвей, мы сорок лет вместе. Я одна там что буду делать?

Он не ответил.

В памяти всплыло, как Тося читала вслух письмо их товарища. В доме была столовая, тёплые комнаты, большой зал с роялем. Старые артисты устраивали вечера, читали пьесы, спорили о прежних постановках. Она тогда несколько раз возвращалась к строчке про рояль.

Дома у них не было даже хорошей лампы. По вечерам Тося шила возле окна, потом долго тёрла глаза.

— Ты можешь подождать меня там, — произнёс он.

Жена покачала головой.

— Не говори так, словно уже знаешь, когда тебя примут. В письме написано: срока нет. Может, через год. Может, никогда.

Матвей Сергеевич снова взял лист. Перечитал сухие строчки, под которыми стояли подпись и печать.

— Здесь тоже никто нам ничего не обещает.

— Здесь ты есть.

Она сказала это просто, без упрёка, и он вдруг почувствовал огромное облегчение. Можно было согласиться. Достать чистую бумагу, поблагодарить, отказаться. Потом убрать корзину, повесить вещи на прежние места, допить чай. Вечером Тося сядет возле окна, он возьмётся за книгу, и всё останется, как было.

Он даже потянулся к ящику стола, где лежали конверты.

Жена следила за его рукой. Уже почти улыбалась.

Матвей Сергеевич остановился.

На столе, возле её локтя, лежал начатый чулок. Она сшила себе мягкие башмаки из старого сукна, потому, что обычные туфли к вечеру становились тесны. Во дворе было скользко, за водой теперь чаще ходил он. Но по утрам, пока он ещё спал, Тося всё равно вставала первой, растапливала печку, приносила из сеней дрова.

Он видел это каждый день. Сегодня увидел иначе — рядом с письмом, которое могло всё изменить хотя бы для неё.

— Я пока не стану писать, — сказал он.

Улыбка исчезла с её лица.

— Зачем тянуть? Чтобы я всю ночь думала?

— Чтобы мы оба подумали.

Антонина Васильевна встала и сняла с кровати его рубашки. Аккуратно свернула, положила на стул. Затем достала своё платье и повесила обратно в шкаф.

Матвей Сергеевич смотрел, как одна за другой исчезают приготовленные к дороге вещи. Корзина опустела почти наполовину.

Ночью он долго лежал без сна.

Тося дышала неровно. Несколько раз осторожно меняла положение, стараясь не потревожить его. Ближе к утру поднялась и пошла к окну. Матвей Сергеевич услышал, как скрипнула крышка дорожной корзины.

Она повесила платье на спинку стула, провела ладонью по ткани. Потом присела рядом и так и осталась сидеть.

— Тося, — позвал он.

Она вздрогнула.

— Ты не спишь?

— Нет.

— Я только посмотрю, не помялось ли. Потом уберу.

Матвей Сергеевич сел на кровати. Нащупал ногами туфли, подошёл к ней.

— Не убирай.

— Матвей…

— Ты поезжай.

Она подняла голову. В темноте он не сразу разобрал выражение её лица.

— А ты?

— Останусь здесь. Буду ждать ответа.

— Ты ведь сам туда хотел.

Он опустился на табурет рядом со стулом.

— Хотел. И сейчас хочу.

Антонина Васильевна прижала платье к коленям.

— Тогда как же я поеду?

Матвей Сергеевич некоторое время смотрел на её руки.

— Вчера ты сказала, что откажешься, и я обрадовался. Сразу. Даже не подумал, что ты теряешь. Мне стало легче, что ты никуда от меня не денешься.

Она хотела возразить, но он продолжил:

— Потом увидел, как ты платье убрала. Вспомнил, сколько раз ты его доставала. То воротничок поправишь, то спросишь, не старомодно ли. Ты ведь уже себя там представляла.

Жена отвернулась к окну.

— Я нас там представляла.

Он осторожно накрыл ладонью её пальцы.

— Я знаю.

Снаружи глухо стукнула ставня. Кто-то во дворе начал расчищать снег, скребя лопатой по камням. До утра оставалось совсем немного.

— Я боюсь, — сказала Тося. — Приеду, сяду на чужую кровать, поставлю корзину и пойму, что тебя нет. А обратно уже нельзя.

— Можно. Только не решай сейчас, что непременно вернёшься. Попробуй пожить.

— А если я там привыкну?

Матвей Сергеевич сжал её руку. Ответить сразу не смог.

— Значит, тебе там будет хорошо, — произнёс он.

Тося заплакала тихо, закрыв лицо платьем. Он придвинулся ближе, обнял её за плечи и сидел так, пока не стало светло.

Утром они всё-таки поссорились.

Она требовала, чтобы он обещал каждый день обедать, не брать тяжёлой работы и сразу написать, если заболеет. Он сердился, что она говорит с ним, как с ребёнком. Потом оба замолчали, пристыженные: ссориться из-за каши было легче, чем снова говорить о предстоящей разлуке.

После завтрака Матвей Сергеевич достал бланк для черновика телеграммы.

Написал: «Приглашение принимаю».

Положил перед женой.

— Прочти. Если согласна, подпиши.

Антонина Васильевна долго смотрела на две короткие фразы с адресом. Потом взяла карандаш. Подпись вышла неровной, хотя на старых театральных фотографиях она всегда расписывалась уверенно, с длинным росчерком.

На почту они пошли вместе.

Обратно возвращались медленно. Тося всё останавливалась возле лавок, разглядывала витрины, будто прощалась с городом. У булочной Матвей Сергеевич купил две маленькие сдобные булки. Они ели их дома с чаем, сидя друг против друга, и старались говорить о дороге.

Через несколько дней он пришёл в железнодорожную кассу.

За окошком спросили, сколько билетов.

— Один, — ответил Матвей Сергеевич.

Кассирша передвинула к себе деньги, а он стоял, держась за край прилавка. Сорок лет покупал два билета. Даже когда ехал прежде неё — устраиваться, договариваться с антрепренёром, искать жильё, — знал, что второй скоро купит следом.

Теперь ему выдали один.

Дома он положил его в Тосину сумочку, в отделение с документами. Она проверила, застегнула и больше не открывала до самого отъезда.

На вокзале Тося растерялась.

Всю дорогу держалась, распоряжалась, напоминала, где оставила нитки, как лучше прикрывать печную дверцу, кому он должен вернуть починенный стул. Но когда подали поезд, вдруг крепко вцепилась в его рукав.

— Может, всё-таки не надо?

Матвей Сергеевич поставил корзину на ступеньку вагона.

Ему хотелось сказать: не надо. Забрать билет, подхватить её под локоть, повести домой. Он уже почти видел их возвращение, удивление соседки, чайник на плите.

— Давай поднимемся, — сказал он. — Я тебя посажу.

В вагоне было тесно. Пока он устраивал корзину и помогал снять пальто, Тося молчала, сжимая сумочку. Матвей Сергеевич поправил её платок, подсунул под спину свёрнутую шаль.

Проводник позвал провожающих к выходу.

Тося поднялась следом за мужем.

— Ты только не пропадай, — прошептала она. — Пиши мне про всё. И если одиноко, тоже пиши.

Он поцеловал её в щёку. Потом ещё раз, уже возле самого уха.

— Береги платье. Оно тебе ещё понадобится.

Когда поезд тронулся, она стояла у окна. Матвей Сергеевич шёл рядом с вагоном, пока мог поспевать, потом остановился. Тося приложила ладонь к стеклу. Он поднял руку и держал, пока окно не скрылось за столбом.

Дома оказалось непривычно просторно.

На спинке стула не было её кофты. Возле печи освободилось место, где всегда сушились мягкие башмаки. Он поставил чайник, достал две чашки, потом одну убрал.

В первый же вечер испортил кашу. Крупа пристала ко дну, вода выкипела, а он всё сидел над книгой, прислушиваясь к шагам в коридоре. Поел хлеба, долго отмачивал кастрюлю и лёг, не раздеваясь.

Утром встал вовремя. Растопил печку, сходил за водой. Каша на этот раз получилась жидкой, но не пригорела.

Первое письмо от жены пришло через неделю.

Тося подробно описала комнату, соседку, столовую. Сообщила, что здесь можно мыться в тепле и не надо самим носить воду. Потом написала, что пока ни с кем толком не познакомилась, ночью плохо спит и всё ищет рукой его плечо.

В конце было приписано: «Платье висит в шкафу. Ещё не надевала».

Матвей Сергеевич прочитал письмо дважды. Достал бумагу и начал отвечать.

Он не стал писать, что прекрасно устроился. Рассказал про сгоревшую кашу, про соседку, которая отругала его за плохо просушенные дрова, про работу. Написал, что скучает. И что каждое утро теперь ставит чайник сразу после того, как растопит печь, — так, оказывается, удобнее.

Тося ответила быстрее.

Потом письма пошли часто. В них появились имена. Соседка оказалась бывшей певицей и любила рассказывать одну и ту же историю, но Тося научилась останавливать её, не обижая. За роялем вечерами собирались люди. Однажды предложили почитать пьесу, и Тосе досталась небольшая роль.

«Я отказалась сначала, — писала она. — Сказала, что давно ничего не делала и голос уже не тот. Но они меня уговорили. Матвей, я вчера до ночи учила текст. Представляешь?»

Он представил.

Отложил письмо, улыбнулся и долго сидел, не берясь за работу. Потом нашёл в своём сундуке старый экземпляр этой пьесы с пометками на полях.

На первую поездку к ней он откладывал несколько недель.

Приехал в воскресенье, заранее предупредив письмом. Тося ждала у входа — в том самом платье. Увидев мужа, пошла навстречу слишком быстро, потом остановилась, чтобы перевести дух.

Он обнял её. Почувствовал под ладонью знакомые узкие плечи и вдруг понял, что она стала иначе держаться: выпрямилась, подняла голову.

— Ты замёрз? — спросила она. — Пойдём скорее. Я договорилась, тебе дадут чаю.

Она показывала ему дом, знакомила с людьми, путалась, вспоминая, кто уже видел Матвея Сергеевича на сцене, а кто только слышал о нём. Несколько раз поправляла ему шарф и тут же отвлекалась, отвечая на чьё-нибудь приветствие.

В комнате у неё стояла узкая кровать, рядом — небольшой столик. На нём лежали его письма, перевязанные тесьмой.

Матвей Сергеевич провёл пальцами по верхнему конверту.

— Сохраняешь?

Тося удивлённо посмотрела на него.

— Конечно.

Они сидели рядом до обеда. Она расспрашивала о доме, он отвечал. Потом достал пьесу.

Тося взяла её обеими руками, раскрыла на первой странице и засмеялась.

— Здесь твои пометки. Ещё тогдашние.

— Я подумал, пригодятся.

Она придвинула стул.

— Послушаешь меня? Только честно. Мне кажется, я в одном месте всё время тороплюсь.

До обратного поезда оставалось несколько часов.

Матвей Сергеевич взял раскрытую книгу, нашёл нужную сцену. Тося встала возле окна, поправила складки платья и посмотрела на него, ожидая первой реплики.

Он начал читать.

Она ответила, сперва негромко, потом увереннее. На знакомом месте запнулась, махнула рукой и рассердилась на себя. Матвей Сергеевич подсказал забытое слово, и Тося сразу продолжила.

За дверью кто-то разговаривал, по коридору прошли с посудой. Он слышал только её голос. Держал палец на строчке, чтобы не пропустить, когда понадобится следующая подсказка, и не торопил.

Вечером он уехал. Это была последняя встреча, когда они виделись.

Конец.

Оцініть статтю
Додати коментар

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Зачем мне жить без тебя
Жирная