Тётя Люба — не мама, её любить незачем

До Нового года оставалось пять дней, когда бабушка сказала, что тётя Люба мне больше не родственница.

— Она мне и раньше не была родственницей, — ответила я.

— Тем более. Значит, нечего туда бегать.

Я стояла посреди кухни с открыткой в руках. На ней серый котёнок выглядывал из валенка. Тётя Люба написала, что кот Федя опять спит на моём халате и никого к нему не подпускает. А внизу дядя Володя приписал своим широким почерком: «Часы починил. Без тебя не заводим».

Я перечитала эти слова, хотя и без того уже выучила их.

— Я обещала прийти тридцать первого, — сказала я.

Бабушка перестала перебирать гречку.

— У тебя теперь свой дом. Мать два года мечтала собрать вас за одним столом, а ты собралась по чужим людям.

Мама сидела у окна, подшивая занавеску. Она не подняла головы, только сильнее натянула ткань на колене.

Я ждала, что она скажет: бабушка погорячилась.

Но мама спросила:

— Даш, тебе здесь плохо?

И я сразу поняла, что ответить просто «нет» не получится.

Мне было четырнадцать. К тёте Любе меня отвезли в двенадцать — с портфелем, пакетом белья и словами, что это ненадолго.

Мама попала в аварию. Сначала лежала в больнице, потом её снова оперировали, потом бабушка увезла её к себе в посёлок. Мама тогда даже по комнате ходила, держась за мебель.

Тётя Люба с мамой много лет вместе работали в столовой, но потом их дороги разошлись, а дружба осталась. Она сама предложила оставить меня у них, чтобы не переводить из школы среди года.

Сначала я каждое утро спрашивала, когда меня заберут.

Потом перестала спрашивать по утрам. Спрашивала по воскресеньям, когда звонила мама.

Потом научилась по маминому голосу понимать, можно ли сегодня задавать этот вопрос.

У тёти Любы с дядей Володей не было детей. До меня в маленькой комнате стояли гладильная доска, книжный шкаф и раскладушка для гостей. Раскладушку вынесли, привезли от знакомых кровать, а на нижней полке шкафа освободили место под мои учебники.

Тётя Люба не говорила: «Теперь это твой дом». Она спрашивала, не дует ли мне от окна.

Дядя Володя не обещал заменить отца. Он вообще не любил обещаний. Но однажды пришёл в школу на собрание, потому что тётя Люба работала во вторую смену, а потом всю дорогу до дома сердился на учительницу, которая при всём классе спросила, почему я опять без сменной обуви.

Туфли у меня были. Просто в тот день порвался пакет, и я потеряла одну по дороге.

После этого дядя Володя принёс из мастерской кусок плотной ткани и сшил мне мешок. Кривой, с разными завязками. Я носила его два года.

Мама звонила, присылала письма, иногда деньги. Я ездила к ней на каникулы. Она обнимала меня так крепко, будто я могла выскользнуть, и всё повторяла:

— Скоро, Дашенька. Ещё немного.

В декабре девяносто шестого она наконец почувствовала силу, устроилась на работу и сняла вместе с бабушкой квартиру. В ней было две комнаты, горячая вода и остановка прямо у дома. От тёти Любы туда ехали трамваем почти час.

Меня забрали в субботу.

Мама приехала с братом на его старых «Жигулях». Пока дядя носил сумки, я никак не могла застегнуть сапог. Тётя Люба присела передо мной, расправила подкладку возле молнии, как делала всегда, и вдруг сказала:

— Ну вот. Теперь сама справишься.

Я посмотрела на её макушку и заплакала.

Мама в это время стояла в дверях. Она сразу отвернулась и начала искать перчатки, которые держала в руке.

Наверное, с этого всё и началось.

В машине она спросила:

— Ты не рада, что едешь домой?

Я сказала, что рада. И это было правдой.

Но всю дорогу у меня болело горло от невыплаканных слёз.

В новой квартире для меня поставили стол у окна. Мама купила настольную лампу и повесила над кроватью полку. На ней лежали три книги, которые она помнила с моего детства.

Одну я уже давно перечитала, из второй выросла, а третью никогда не любила. Но я не стала об этом говорить.

В первый вечер мы ели жареную картошку. Мама всё подкладывала мне и смотрела, как я ем. Потом показала купленный к празднику, синий свитер.

— Примеришь?

Я примерила. Он был мягкий, с широким воротником, и очень мне понравился.

Мама улыбнулась впервые за весь день.

Я тоже улыбнулась. В ту минуту мне казалось, что теперь всё устроится.

Трудности начались с мелочей.

Я искала соль не в том шкафчике. Спросонья позвала тётю Любу, когда у меня заболел живот. Однажды за ужином сказала, что дядя Володя кладёт в котлеты тёртую картошку, и бабушка отодвинула тарелку.

— Вот и езжай к своему Володе, раз у нас невкусно.

— Я не говорила, что невкусно.

— А что ты всё сравниваешь?

После этого я старалась ничего не сравнивать вслух.

Я скучала по маме, когда жила у тёти Любы. Теперь жила с мамой и скучала по тёте Любе. Прежде мне казалось, что с возвращением домой хотя бы скучать больше не придётся.

А потом пришла открытка.

— Мне здесь хорошо, — ответила я маме.

Бабушка удовлетворённо кивнула и снова зашуршала гречкой.

— Тогда о чём разговор?

— Я к ним ненадолго. В шесть вернусь.

Каждый Новый год тётя Люба доставала старые настенные часы. Они остались от её отца, давно не шли и висели в комнате просто так. В ноябре дядя Володя наконец разобрал их, разложив колёсики и винтики по блюдцам.

Я помогала ему после уроков. Вернее, держала лампу и следила, чтобы кот не мешал.

Мы договорились: если часы удастся починить, тридцать первого заведём их вместе.

Когда мама приехала за мной, я напомнила об этом прямо в прихожей.

— Приходи, — сказала тётя Люба. — Если отпустят.

— Отпустят, — уверенно ответила я.

Мама тогда промолчала. Я приняла её молчание за согласие.

Теперь она сложила занавеску.

— Даша, тридцать первого придёт дядя Саша с семьёй. Бабушка готовится. Мы впервые за столько времени будем вместе.

— Я успею.

— Дело не в том, успеешь ли ты.

Я ждала, что мама объяснит, в чём же дело.

Она провела ладонью по ткани.

— Тебе нужно привыкать здесь. А если ты каждый раз будешь туда возвращаться…

— Я ещё ни разу не возвращалась.

Бабушка подняла голову:

— Лен, скажи ей прямо. Поблагодарили людей, и достаточно. Нельзя всю жизнь жить на два дома.

— Я не собираюсь там жить.

— Сегодня в гости, завтра ночевать попросишь. Знаем мы.

Я посмотрела на маму.

— Второго января можно?

Она помедлила.

— Посмотрим.

От этого слова мне стало страшнее, чем от прямого отказа.

«Посмотрим» у взрослых могло длиться сколько угодно.

Я спрятала открытку в учебник по географии.

Три дня мы готовились к празднику. Я мыла посуду, чистила картошку, держала стремянку, пока мама развешивала дождик. На рынке купили маленькую. Она всё время заваливалась набок, и мы с мамой смеялись, подкладывая под опору свёрнутую газету.

Мне было хорошо с ней.

А потом я вспоминала, что у тёти Любы в кладовке стоит коробка с игрушками, которые мы в прошлом году вешали на елку вдвоём, и замолчала.

Мама заметила.

Тридцать первого, когда я резала варёную морковь, она вдруг сказала:

— Ты словно наказание здесь отбываешь.

Нож соскользнул, и кусочек моркови упал на пол.

— Нет.

— Тогда почему у тебя всё время такое лицо?

Бабушка ушла за хлебом. Мы были одни, и я впервые за эти дни решилась не прятать глаза.

— Потому, что я не знаю, можно ли мне по ним скучать.

Мама вытерла руки полотенцем.

— А по мне ты скучала?

— Мам…

— Ответь.

— Да.

Она села напротив.

— Когда я лежала в больнице, я только о том и думала, как вернусь домой. Как заберу тебя. Как мы снова будем вместе. Я тебе свитер выбирала — трогала каждый, чтобы не кололся. А ты приехала и плачешь, потому что тебя от них увозят.

Я молчала. Мне было стыдно за те слёзы. И ещё стыднее — за то, что сейчас я не могла сказать, будто они ничего не значили.

— Мне казалось, ты ждёшь, — тихо добавила мама.

— Я ждала.

— Не похоже.

Я положила нож.

— Я ждала тебя всё время. Но я же там не могла только ждать.

Мама посмотрела на меня.

— Мне в школу надо было ходить. Болеть. На день рождения кого-то приглашать. Я однажды ночью испугалась, что ты умрёшь, и тётя Люба до утра со мной сидела. Мне что, надо было её тогда не любить?

— Я разве это сказала?

— Сейчас говоришь, что я должна перестать.

Мама отвернулась к окну. За стеклом медленно ехал грузовик, с кузова торчали ёлки.

— Ты не понимаешь.

— Тогда объясни.

Она долго молчала. Потом сказала:

— Мне больно слышать, как ты о них рассказываешь. Вы столько всего делали вместе, а меня рядом не было. Люба знает, с кем ты дружишь, что любишь есть. Я иногда смотрю на тебя и не знаю, о чём спросить.

Я впервые увидела, что мама боится меня почти так же, как я боялась её обидеть.

Мне захотелось обнять её и сказать, что я больше никуда не пойду.

Я уже набрала воздух, но вспомнила тётю Любу перед моей кроватью, с мокрым полотенцем в руках. Дядю Володю, который пришёл на школьный концерт и стоял в последнем ряду, потому что стульев не хватило. Бок кота под ладонью, когда я плакала после маминого звонка.

— Я не хочу тебя менять на них, — сказала я. — И их на тебя не хочу.

Мама прижала полотенце к коленям.

— Семья у человека одна.

— А они тогда кто?

Она не ответила.

Я почувствовала, что сейчас опять заплачу, и стала говорить быстрее:

— Вы меня привезли, я приехала. Я хочу здесь жить. Но я ведь не обещала, что больше их не увижу. Меня никто об этом даже не спросил.

В прихожей повернулся ключ.

Бабушка вошла с хлебом и сразу посмотрела на нас.

— Что опять случилось?

— Ничего, мам, — ответила мама. — Мы разговариваем.

— Всё из-за Любы?

Она поставила сумку на табурет.

— Даша, ты уже большая. Пора понимать, кому ты нужна по-настоящему.

У меня задрожали губы.

— Я им тоже нужна.

— Конечно. Своих-то детей нет.

Мама резко подняла голову.

— Мама, хватит.

Бабушка замолчала.

Мама встала, забрала со стола доску с морковью и отнесла к раковине. Несколько секунд стояла спиной к нам, потом сказала:

— Они почти два года её растили. Не надо так.

Я уставилась на её плечи. Бабушка что-то пробормотала и ушла в комнату.

В половине пятого зазвонил телефон.

Я была в ванной и поняла, кто звонит, по тому, как мама произнесла:

— Здравствуй, Люба.

Я вышла в коридор с мокрыми руками.

Мама стояла у тумбочки, наматывая провод на палец.

— Да, получила… Нет, не занята.

Она посмотрела на меня и протянула трубку.

Тётя Люба спросила, как у нас дела. Я сказала, что хорошо. Она рассказала, что дядя Володя с утра три раза проверял часы, а теперь сидит и делает вид, будто ему всё равно.

Потом помолчала.

— Дашенька, ты не переживай, если сегодня не получится. Мы и завтра можем. И в другой день.

— Я обещала.

— Я помню. Только ты с мамой не ссорься из-за нас.

Я посмотрела на маму. Она всё ещё стояла рядом.

— Можно я приду на один час? — спросила я.

Мама опустила глаза. Я слышала, как тётя Люба дышит в трубке, и боялась шевельнуться.

— Я с тобой съезжу, — наконец сказала мама. — Мне тоже надо их поздравить.

В трубке стало тихо.

Потом тётя Люба произнесла:

— Приезжайте. Чайник поставлю.

По дороге мама держалась за поручень обеими руками. В трамвае пахло мокрой шерстью и хвоей: какой-то мужчина вёз ёлку, завёрнутую в старую простыню.

На поворотах мама морщилась. Нога к вечеру ещё болела.

— Зря ты поехала, — сказала я.

— Ничего.

Больше мы почти не разговаривали.

Я знала каждую остановку и всё равно боялась проехать. Чем ближе мы подъезжали, тем тревожнее мне становилось. Теперь казалось, что я обижу тётю Любу, если не сниму пальто сразу, или маму — если слишком обрадуюсь.

Тётя Люба открыла дверь в своём домашнем платье, поверх которого повязала новый фартук.

Она шагнула ко мне, но остановилась, посмотрев на маму.

Я сама обняла её.

От неё пахло жареным луком. Я уткнулась носом ей в плечо и почувствовала, как всё внутри наконец отпускает.

— Ну что ты, — сказала тётя Люба, гладя меня по спине. — Всего десять дней прошло.

Из комнаты вышел дядя Володя.

— А мне показалось, больше.

Он пожал маме руку, зачем-то сказал: «С наступающим», — хотя тётя Люба уже говорила это в прихожей, и принялся помогать нам с пальто.

На столе стояли четыре чашки.

Это почему-то успокоило меня сильнее всего.

Часы висели на прежнем месте. Из открытой дверцы поблёскивал маятник.

— Давай, — сказал дядя Володя, протягивая ключ.

Я повернула его, как он показывал мне раньше. Тётя Люба предупредила, чтобы я не перестаралась, дядя Володя сказал, что всё правильно, и мы оба замерли, прислушиваясь.

Сначала ничего не происходило.

Потом раздался негромкий щелчок. Маятник качнулся и пошёл.

— Ну, слава богу, — выдохнула тётя Люба.

Мама улыбнулась.

Мы сели пить чай. Разговор не клеился: взрослые старательно спрашивали друг друга о здоровье, работе, ценах. Потом кот запрыгнул ко мне на колени, зацепил скатерть, и дядя Володя еле успел поймать чашку.

Тётя Люба выругала кота привычными словами. Я засмеялась раньше, чем она добралась до «бесстыжей рыжей морды», и вдруг стало легче всем.

Мама спросила, где у них лежат тряпки, помогла вытереть пролитый чай. Тётя Люба достала чистое блюдце. Дядя Володя отодвинул сахарницу подальше от края.

Потом мама тихо сказала:

— Я видела, как она плакала, когда уезжала. И разозлилась.

Тётя Люба перестала резать пирог.

— Лена…

— Я не на вас. Хотя на вас тоже.

Я опустила глаза на кота.

— Она к тебе собиралась за неделю, — сказал дядя Володя. — Всё боялась, что опять отложится.

Мама посмотрела на меня.

Я кивнула.

Тётя Люба положила нож.

— Мы по ней скучаем. Тут уж ничего не сделаешь.

Мама долго разглаживала край салфетки.

— Я знаю, — сказала она.

Больше об этом не говорили.

Уходили мы в начале восьмого.

Я отнесла чашки на кухню, погладила халат на спинке стула. Тётя Люба положила мне в пакет оставшийся пирог.

— Не надо, у нас еды полно, — начала я.

— Возьми, — сказала мама. — Завтра позавтракаем.

В прихожей я никак не могла найти перчатку. Все искали, пока не обнаружилось, что она у меня в кармане. Дядя Володя засмеялся:

— Ничего не меняется.

А я подумала, что изменилось почти всё.

Уже на лестнице тётя Люба спросила:

— Ты в воскресенье придёшь?

Я по привычке посмотрела на маму.

Она не сразу, но кивнула.

— Только договоритесь, во сколько. Чтобы мы знали, когда ждать тебя обратно.

Дома бабушка встретила нас недовольным взглядом.

— Нагулялись?

Мама молча сняла пальто. Я поставила на стол пакет с пирогом и пошла переодеваться.

Через полчаса пришли дядя Саша с женой. Телевизор пришлось сделать громче: на кухне шипело масло, взрослые разговаривали, бабушка всё время звала кого-нибудь помочь. Меня попросили нарезать хлеб.

Я достала нож и вдруг поняла, что больше не прислушиваюсь к каждому маминому слову.

За столом она поправила ворот моего нового свитера. Я позволила, хотя обычно отстранялась от таких прикосновений.

После полуночи мы звонили знакомым. Линия была занята, дядя Саша сердился и крутил диск заново. Потом мама протянула трубку мне.

— Попробуй Любе. Может, сейчас получится.

Я набрала номер.

Ответил дядя Володя. На заднем плане громко шёл телевизор, и тётя Люба кричала из комнаты, чтобы он узнал, кто звонит.

— Это я! — сказала я и тоже засмеялась.

Он передал ей трубку.

— С Новым годом, Дашенька. Ну как вы там?

— Хорошо. Мы пирог ваш уже попробовали.

Мама стояла рядом. Я повернулась к ней:

— Тебя поздравляют.

Она взяла трубку и села на тумбочку в коридоре.

— И вас с Новым годом, Люб. Спасибо… Да, вкусный.

Я вернулась к столу за своей чашкой. Когда проходила мимо, мама придержала меня за рукав.

— Не ложись пока. Я поговорю, и вместе посуду уберём.

Я кивнула, а она снова заговорила в трубку. Спрашивала, чем тётя Люба смазывает пирог перед выпечкой.

Впервые за эти десять дней при мне спокойно произнесли её имя.

Конец

Оцініть статтю
Додати коментар

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Тётя Люба — не мама, её любить незачем
Шляпка