Одеяло Дмитрий Савельевич узнал по серой заплате в углу. Три дня назад Анна Игнатьевна при нём складывала его на табурет, разглаживала ладонями и всё повторяла, что оно хоть старое, а тёплое, настоящая шерсть. Велела передать женщине с детьми, чтобы девочку укутывали: вон какая худенькая приехала.
Теперь одеяло лежало на базаре, поверх мешка с сушёными яблоками.
Дмитрий Савельевич остановился. На ветру дрожали полы его пальто, снег забивался под воротник, но он не сразу догадался поднять его.
— Почём? — спросил он.
Женщина за мешком назвала цену. Он покачал головой.
— Дорого.
— А я дёшево взяла, что ли?
Она потянула одеяло к себе и подвернула край. Серая заплата исчезла.
— У домоуправа выменяли? — спросил старик.
Женщина прищурилась.
— Тебе зачем?
— Я это одеяло знаю.
— Мало ли, что ты знаешь. Я за него картошку отдала.
Дмитрий Савельевич постоял ещё немного и пошёл обратно. Про картошку он уже не спрашивал. Под мышкой у него был зажат свёрток с двумя деревянными ложками, которые он нёс детям Романовой. Ложки он вырезал сам, долго шкурил при тусклой лампе, а теперь они вдруг показались ему ненужными.
Романовы прибыли в рабочий посёлок в начале ноября сорок второго. Вера, десятилетний Женя и маленькая Ася. Вещей у них было два узла и корзина без ручки, перетянутая верёвкой. Пока распределяли приехавших, дети спали на полу в школьном коридоре.
Дмитрий Савельевич увидел их там случайно: принёс починенную скамью. Женя сидел возле корзины и придерживал голову сестры, чтобы она не стукнулась о стену во сне. Вера стояла в очереди к столу, за которым переписывали фамилии.
Ей нашли комнату в большом многоквартирном деревянном бараке. Комната была тесная, с печкой, но пустая. Пётр Лукич, ведавший хозяйством этого дома, сказал, что всё устроит.
— У нас народ хороший. Пособираем.
Дмитрий Савельевич вызвался сделать нары, потом передумал и пообещал две кровати: доски в сарае ещё оставались.
Пётр Лукич принёс лист бумаги.
— Напиши-ка, Савельич, что нужно. Чтоб не носили десять подушек.
Старик написал: две кровати, постель, одеяло, тёплая одежда детям, обувь. Внизу Пётр Лукич предложил поставить подписи.
— Раз уж взялись.
Дмитрий Савельевич подписался аккуратно, как привык за сорок лет конторской работы. Пётр Лукич поставил рядом свою размашистую подпись и положил лист на подоконник.
— Ну вот, Вера Степановна. Считай, договорились.
Она поблагодарила обоих. Ася в это время спала у неё на коленях, завернувшись в материнский платок.
За неделю Дмитрий Савельевич смастерил кровати. Руки слушались плохо, к вечеру болели пальцы, но сосед помог распилить доски, а Женя подавал гвозди и собирал стружку. Кровати вышли разной высоты: одной не хватило ровного бруска на ножки. Старик хотел переделать, однако Вера остановила его.
— Хорошие. Главное, с пола поднялись.
Они набили тюфяки сухой соломой, поверх положили принесённую простыню. Пётр Лукич заглянул, похвалил работу и пообещал к вечеру постель.
В тот день он собирал вещи по дому. Дмитрия Савельевича попросил записывать, кто что отдаёт.
Старик достал свою толстую тетрадь, в которой отмечал расходы на керосин и мелкие починки, и отвёл несколько страниц Романовым. Записывал всё: одеяло от Анны Игнатьевны, детские валенки от семьи Жуковых, шерстяную кофту, две подушки, байковое одеяльце. Пётр Лукич укладывал вещи на ручную тележку.
— Валенки маловатые, — сказала Жукова. — Но девочке, может, подойдут.
— Примерим, — ответил он.
Анна Игнатьевна попросила ещё раз напомнить Вере про заплату: стирать одеяло надо осторожно, старая ткань рядом расползается.
Дмитрий Савельевич записал и это.
Пётр Лукич засмеялся:
— Ты ещё вес каждой тряпки поставь. Нам с тобой за одну помощь медаль давать впору.
Старик улыбнулся и закрыл тетрадь.
Он давно знал Петра Лукича. Тот возил из столовой обеды тем, кто не мог сам дойти, добывал на лесном складе обрезки на топливо, привозил воду в большой бочке. Знал, к кому сунуться за лошадью, где осталась лишняя печная труба и у кого попросить пилу.
Прошлой зимой, когда Дмитрий Савельевич слёг с воспалённой ногой, Пётр Лукич почти две недели приносил ему еду и растапливал печь. Денег не взял.
Поэтому первые несколько дней старик ни о чём не спрашивал.
А потом увидел одеяло на базаре.
В комнате Романовых было холодно. Вера сидела у окна и пришивала к детскому пальто большой чужой воротник. Ася лежала на кровати, укрытая двумя взрослыми пиджаками. Женя грел у печной дверцы ноги, обмотанные тряпками.
Дмитрий Савельевич положил ложки на стол.
— Обживаешься?
Вера подняла голову и улыбнулась.
— Вот, шью. На работу завтра выхожу.
Старик сел, поставил палку между коленями.
— Валенки девочке подошли?
Она перестала шить.
— Какие?
— Жуковы передавали. Серые, небольшие.
Вера посмотрела на Асю, потом на него.
— Не было валенок.
Дмитрий Савельевич подождал.
— А одеяло?
— Пётр Лукич сказал, надо всё просушить. Потом ещё принести обещал. Он занятой, я понимаю.
Старик медленно расстегнул пальто. В комнате было холодно, но вдруг стало трудно дышать.
— Что он вам принёс? Ты перечисли.
Вера опустила шитьё на колени.
Получалось немного: жестяная кружка, старый чайник без крышки и мужская телогрейка, из которой она теперь собиралась сделать Жене куртку. Телогрейку принесли в первый день, ещё до того, как стали собирать вещи по дому.
Дмитрий Савельевич достал тетрадь. Читал негромко, останавливаясь после каждого предмета. Вера слушала, всё сильнее сжимая пальцами край пальто.
— Может, другому кому нужнее было, — сказала она.
— На вас собирали.
— Я не знаю, Дмитрий Савельевич.
Женя перестал греть ноги и смотрел на старика. Тот закрыл тетрадь.
— Я разберусь.
У двери Вера догнала его.
— Вы только не ругайтесь из-за нас. Он вчера дров принёс. У нас бы совсем печь погасла.
Пётр Лукич сидел в своей каморке возле кладовой и чинил ремень. На плите грелся котелок. Увидев старика, он подвинул ногой табурет.
— Садись. Чего принёс?
Дмитрий Савельевич положил на стол раскрытую тетрадь.
— Где вещи Романовых?
Пётр Лукич посмотрел на страницу.
— Часть у меня. Частью люди уже пользуются.
— Какие люди?
— Которым надо.
— А одеяло с серой заплатой?
Ремень в руках Петра Лукича натянулся.
— Было одеяло.
— На базаре лежит.
Тот отложил работу. Провёл ладонью по столу, будто смахивал крошки, хотя крошек не было.
— Савельич, не всё так просто.
Старик ждал.
Пётр Лукич встал, закрыл дверь.
Выяснилось, что одеяло он обменял на картошку. Одну подушку тоже. Кофту отослал сестре, у которой трое детей и муж на фронте. Валенки оставил своему внуку.
— Мальчишка босиком ходит, — сказал он. — Романовой все помогают. А на моих кто посмотрит?
— Она под двумя пиджаками девочку держит.
— Я ей телогрейку дал.
— Телогрейку тебе Кузнецов передал. В первый день.
Пётр Лукич сжал губы.
Дмитрий Савельевич собрался закрыть тетрадь, но тот положил на страницу широкую ладонь.
— Ты это куда понесёшь?
— К людям. Которые давали.
— И что скажешь?
— Что отдали и что семья получила.
Пётр Лукич убрал руку.
— Ты хоть понимаешь, кто им воду возит? Кто к столовой с бидоном ходит? Ты пойдёшь? С твоей ногой?
Старик смотрел на потемневшие пальцы на краю стола. Он хорошо помнил, как эти пальцы кололи ему лучину, когда он лежал и не мог встать.
— Я тебе зимой помогал, — тихо добавил Пётр Лукич.
— Помогал.
— А ты меня теперь на весь дом…
Дмитрий Савельевич взял тетрадь.
— Верни, что осталось.
— Отдам. И Романовой ещё найду. Только не тряси бумагами. Люди и без тебя злые стали.
На мгновение старик остановился. Можно было забрать остатки, добавить своё одеяло, найти другую обувь. Вера бы ничего не спросила. Пётр Лукич продолжил бы привозить воду, а Дмитрий Савельевич мог бы здороваться с ним, как прежде.
— Завтра вечером в коридоре прочитаю, — сказал он.
Весь следующий день он ждал, что Пётр Лукич придёт. Принесёт вещи, объяснит ещё что-нибудь, рассердится. Но тот не пришёл.
Дмитрий Савельевич сходил к Анне Игнатьевне, к Жуковым, к женщине, отдавшей кофту. Каждого просил вспомнить, что передавали и кому. Никто не отказался от своих слов, но к вечеру двое предупредили: скандала не надо.
— Он нам всем нужен, Савельич, — сказала Жукова. — У меня мать лежит. Я на смене. Он ей суп в окно подаёт.
Дмитрий Савельевич кивнул. От этого кивка легче не стало.
Перед собранием он зашёл к Вере.
— Я про вещи скажу. Тебя с детьми напоказ выводить не буду. Но если спросят, придётся ответить.
Она сидела на кровати, укладывая Асю. Долго гладила девочке лоб.
— Я не хочу, чтобы потом говорили, будто мы жалуемся.
— Скажу, что сам нашёл.
Вера подняла на него глаза.
— А если он больше не поможет?
Старик не стал обещать, что ничего не изменится.
— Завтра дрова принесу. Сколько смогу. Дальше вместе думать будем.
Она помолчала и кивнула.
В коридоре собрались человек двенадцать. Кто-то ещё не вернулся со смены, кто-то слушал от своей двери. Пахло варёной капустой, мокрой обувью и дымом: у дальней печи опять плохо тянуло.
Пётр Лукич пришёл последним. Стал у стены, засунув руки в карманы.
Дмитрий Савельевич сел под лампой. На коленях лежала тетрадь, а сверху — тот самый лист с обещанием помочь Романовым обустроиться на зиму.
— Тут две подписи, — начал он. — Моя и Петра Лукича. Я сделал кровати и решил, что остальное тоже сделано. Не проверил.
Он разгладил угол бумаги.
— Теперь прочитаю, что мы собрали.
Анна Игнатьевна первой подтвердила про одеяло. Потом Жукова — про валенки. Женщина из шестой комнаты сказала, что кофту отдавала хорошую, только у локтя надо было заштопать.
Дмитрий Савельевич читал медленно, поднося страницу ближе к свету. Когда дошёл до конца, в коридоре стало тихо.
— А получили они кружку, чайник и телогрейку, которую принесли раньше.
— Ты у самой спросил? — раздалось из дверей.
Вера вышла в коридор одна. Дверь за собой прикрыла.
— Не было у нас этих вещей.
Пётр Лукич оттолкнулся от стены.
— Будут. Я сказал — будут. Чего вы из-за старого одеяла…
— Оно не старое было, — перебила Анна Игнатьевна. — Оно с заплатой было.
Кто-то закашлялся. Жукова смотрела в пол.
Дмитрий Савельевич рассказал про базар. Не стал говорить, как ему помогал Пётр Лукич, не стал скрывать, куда делись валенки и кофта.
— Моему внуку шесть лет! — резко сказал тот. — Он тоже ребёнок!
— А ты бы попросил, — ответила женщина из шестой комнаты. — Сказал бы, для кого берёшь.
— Вам скажи! Вы сами последний рукав донашиваете!
Он обвёл всех взглядом.
— Ну, хорошо. Я плохой. Завтра кто за водой поедет? Кто обеды заберёт? Ты, Савельич?
Старик почувствовал, как дрогнула нога под табуретом. Он прижал к ней тетрадь.
Жукова подняла голову.
— Я утром заберу. Матери и Анне Игнатьевне. Мне к первой смене, успею занести.
— А воду? — спросил Пётр Лукич.
Никто сразу не ответил.
Из-за приоткрытой двери вышел Кузнецов, худой человек в ватных штанах. Днём он почти всегда спал после ночной работы.
— С водой завтра разберусь. Только не на весь дом сразу.
— Вот и разбирайтесь, — сказал Пётр Лукич.
Он пошёл к своей каморке. У двери остановился, будто хотел что-то добавить, но не добавил. За стеной звякнула задвижка.
Женщина из шестой комнаты повернулась к Вере:
— Кофту я тебе другую дам. Эта, считай, ушла.
Вера опустила голову.
— Не надо вам последнее…
— Я сама знаю, какое у меня последнее.
Дмитрий Савельевич закрыл тетрадь. Ему хотелось встать и уйти, но он остался сидеть: люди начали договариваться о завтрашнем утре.
Лучше сразу не стало.
В первый день Кузнецов привёз воды меньше, чем требовалось. К вечеру за ней снова пошли с вёдрами. Обеды остыли по дороге. Дрова, которые удалось получить, оказались сырыми; Женя колол щепки, а Дмитрий Савельевич сушил их возле печной дверцы.
Пётр Лукич два дня почти не выходил. Потом вынес из кладовой подушки и байковое одеяльце, положил перед стариком.
— На. Записывай.
Дмитрий Савельевич посмотрел вещи и понёс Романовой. Она приняла их молча, только долго расправляла маленькое одеяло на Асиной кровати.
Синие шерстяные одеяла им больше не попадались. Анна Игнатьевна сходила на базар, вернулась ни с чем и никому не сказала, сколько времени там простояла.
Через несколько дней Пётр Лукич снова повёз бочку с водой. Кузнецов пошёл с ним. Потом они вместе забирали обрезки на складе. Разговаривали мало, но работу делали.
Вещи теперь носили прямо в комнату Веры. Если её не было, оставляли у Анны Игнатьевны и просили передать. Дмитрий Савельевич по-прежнему записывал, что принесли, но тетрадь больше не уносил домой — положил на полку в коридоре.
Валенки Пётр Лукич принёс вечером, когда Вера была на работе. Ася сидела на кровати, укрытая новым байковым одеяльцем, и смотрела, как Женя строгает деревянную катушку.
Пётр Лукич поставил обувь возле двери. Валенки были подсушены, подошвы аккуратно обмётаны крепкой ниткой.
Дмитрий Савельевич узнал серую шерсть, низкие голенища.
— Эти самые?
— Эти.
Старик ничего не спросил про внука. Позвал Асю, помог спуститься с кровати. Девочка просунула ногу в голенище и с удивлением пошевелила пальцами.
— Мягко.
Второй валенок надела сама. Встала, держась за край стола. Женя отложил нож и присел проверить, не тесно ли.
Пётр Лукич всё ещё стоял у двери.
— Распишешься, Савельич? — спросил он, не глядя на детей.
Дмитрий Савельевич поднял голову.
— Когда мать придёт, при ней запишем.
Тот кивнул и вышел.
Ася сделала несколько шагов по комнате. Ноги в больших серых валенках казались ей непривычными, она высоко поднимала колени и придерживала подол платья.
— Можно на улицу? — спросила она.
Дмитрий Савельевич достал с гвоздя её пальто. Женя уже стоял возле двери, затягивая на себе переделанную телогрейку.
Вечером Вера вернулась со смены и застала детей во дворе. Ася шла по неглубокому снегу, стараясь попадать в следы брата. Увидела мать, побежала навстречу, споткнулась, упала и тут же поднялась.
Дмитрий Савельевич ждал на крыльце с тетрадью. Вера посмотрела на него, потом опустилась перед дочерью и потрогала валенки обеими руками.
— Получили, — сказала она.
Старик раскрыл тетрадь, но в темноте не разобрал строку.
— Пойдём в дом, — предложила Вера. — Я сама напишу.
Она взяла Асю за руку. Женя придержал дверь, пропуская мать и сестру, а Дмитрий Савельевич поднялся следом, опираясь на перила. В комнате Вера зажгла лампу, пододвинула ему стул и села рядом. Он поставил дату. Она внимательно прочитала запись и подписалась.
Потом забрала у дочери мокрое пальто и повесила сушиться. Ася валенки снимать не хотела.
Конец.















