Чужого мне не привози, я своих внуков жду! – сказала мать дочери

В середине июня, вечером, когда Надежда уже закрыла кур и полила огурцы, позвонила Алёна. Звонила дочь обычно по воскресеньям, а тут был вторник, и она, ещё не ответив, подумала, что не к добру это… Так оно и вышло.

Алёна заговорила сразу о деле, без всяких «как ты, мам», торопилась, чтобы не сбиться: операцию по квоте ей назначили через неделю, ждала она этой очереди с самой осени, а если отказаться, так заново талон оформлять, и жди потом неизвестно сколько.

– Мам, ты только не перебивай, ладно? – просила Алёна. – Юра на вахте до конца августа, вахта у него в этот раз долгая, ты же знаешь. Мамы его давно нет, сама понимаешь, больше мне просить некого. В больницу с ребёнком не положат, а соседке я Макара не оставлю, он её и не знает совсем. Возьми его к себе, мам, на две недели всего! Я выпишусь и сразу его заберу.

Надежда слушала молча, а когда дочь договорила, ответила ровно, без крика, как всегда говорила о том, что у неё давно решено. Голос она ни на кого не поднимала, ни на дочь, ни на покойного мужа, когда тот был жив, а уж если что сказала, так с места её было не сдвинуть.

– Чужого мне не привози, я своих внуков жду! – сказала Надежда. – Я тебе ещё осенью всё сказала, Алёна, и с тех пор ничего не поменялось. Ложись в больницу, лечись, я разве против? А за мальчиком пусть кто-нибудь другой присмотрит.

– Не будет у меня своих, мама, сколько тебе говорить! – Алёна почти кричала. – Врачи сказали, что не будет, ты это знаешь не хуже меня! Сколько можно-то?

– Врачи и ошибаются, – ответила Надежда. – Мало ли кому что говорили, а потом рожали как миленькие. Ты ещё молодая, родишь ещё, вот увидишь.

Осенью, когда Алёна приехала и сказала, что они с Юрием решили взять ребёнка из детдома и уже школу для приёмных родителей прошли, бумаги собирают, Надежда выслушала её до конца, а потом сказала одно: «Чужого не надо». Больше они про это и не говорили.

Зимой, когда суд всё решил и мальчик стал жить у них, Алёна звала мать в город познакомиться, звала и раз, и другой, но мать не поехала: то куры, то снег, то давление…

Да и что ей было там делать, на чужого ребёнка смотреть? Так она про себя думала, хоть вслух и не говорила. Дочь у неё была одна, и внуков она ждала от дочери, своих, родных, а не из детдома.

– Он не чужой, мама, – тихо сказала Алёна. – Он мой сын. По суду мой, по всем бумагам мой, да и без всяких бумаг тоже мой.

Надежда промолчала. Что тут было ответить? Спорить с дочерью по телефону она не любила, да и не о чем, казалось ей, было спорить, всё ведь сказано ещё осенью… А Алёна не отступала, видать, ночь не спала, пока придумывала, как мать уговорить.

– Ну так приезжай тогда ты к нам! – сказала она. – Поживёшь у нас, пока я в больнице, а потом домой поедешь.

– А огород я на кого брошу, а кур? – ответила Надежда. – Тут на день уехать не на кого оставить, не то что на две недели. Нет, Алёна, не поеду я, и не проси.

– В субботу привезу, – сказала наконец Алёна. – Больше мне его везти некуда, мама.

Сказала и положила трубку первой, чего за ней раньше никогда не водилось. А Надежда ещё посидела на кухне, а потом встала, пошла в Алёнину комнату, где всё стояло, как при дочери, кровать да шкаф, только в шкаф она давно сложила своё зимнее, и перестелила кровать чистым бельём. Раз уж привезут, не на голом же матрасе спать, рассудила она, порядок есть порядок, а там поглядим…

В субботу, ближе к обеду, Алёна подъехала к дому на своей машине. Ехала она из города несколько часов и вышла усталая, а за ней с заднего сиденья вылез мальчик и сам достал свой пакет с вещами. Макар был тихий, худенький, слушался с одного слова и ни о чём не просил.

В садик он ещё не ходил: как забрали его зимой, Алёна держала его дома, чтобы привык, сидела с ним сама, сначала в отпуске, потом за свой счёт, а с весны вышла на работу, и с Макаром сидел Юрий, пока в конце мая не уехал на вахту. На июнь Алёна снова взяла отпуск, а место в садике Макару дали только с сентября.

– Здравствуй, бабушка, – сказал Макар, как его научили в машине. – Мама сказала, я у тебя поживу, пока она в больнице.

– Здравствуй, – ответила Надежда. – Поживёшь, раз так. Проходи в дом, нечего на солнце стоять.

Что он назвал её бабушкой, Надежда поправлять не стала, но и ласкового слова не нашла. Алёна весь день ходила за матерью по дому и рассказывала про сына: днём он спит часок-другой, если не уложить, так к вечеру капризничать не станет, а просто сидит и молчит, лучше уж уложить; темноты боится, хоть и не скажет никогда.

– Ты в коридоре свет на ночь оставляй, мам, хорошо? – просила Алёна. – Он не попросит, он вообще ничего не просит, так ты сама не забывай. Проснётся ночью, а кругом темно, он и будет лежать до утра, глаз не сомкнёт.

– Оставлю, – ответила Надежда. – Мне не жалко, свету на всех хватит.

Ночью, когда Макар уснул, Алёна вышла на кухню, а Надежда там и сидела, не ложилась. Свет в коридоре горел, как велели, и в кухне от него было не так темно. Помолчали они, а потом мать всё же спросила то, что весь день у неё на языке вертелось.

– Зачем тебе это, Алёна? – спросила она. – Жили вы с Юрой хорошо, ни в чём не нуждались, по-людски жили. Зачем тебе такую ношу на себя брать, чужого растить? Сама ведь знаешь, какие они бывают, из детдома-то!

– Затем, что я мать, мама, – ответила Алёна. – Мне сколько раз говорили, что матерью мне не быть, а я всё равно мать. Ты вот этого никак понять не хочешь… Ну и не надо, сейчас не надо. Ты его только не обижай, больше я ничего не прошу.

– Я детей не обижаю, – отрезала Надежда. – Ты хоть раз видела, чтоб я на ребёнка голос подняла? Вот и не говори.

Утром Алёна собралась в город: в понедельник ей надо было ложиться, а до того ещё и дома дела закончить. Макара она долго держала возле себя у машины, что-то ему говорила тихо, а он кивал и слушал.

Макар не заплакал, нет, даже не насупился, а сказал матери «пока», как говорят, когда до вечера расстаются, и стоял у калитки, пока машина не повернула за угол. Надежда ещё подумала, что больно уж послушный, не по-детски…

Вещи свои Макар так и держал в пакете, и когда они вернулись в дом, спросил, куда ему их положить. Надежда открыла было шкаф, да и закрыла обратно: висели там её пальто, лежали зимние платки, валенки на нижней полке стояли, всё по своим местам, как она любила.

– Шкаф мой, там зимнее, – сказала Надежда. – Пакет пусть у кровати стоит, на две недели всего, нечего туда-сюда перекладывать.

– Хорошо, – ответил Макар и поставил пакет у кровати, ровно, к самой стенке, чтобы никому не мешал.

Порядок в доме был заведён давно, и мальчику она его объяснила в первый же день, коротко, по пунктам: утром умыться, кровать за собой заправить, по грядкам не ходить, за калитку одному не выходить, днём спать.

Макар всё делал с одного слова, повторять ему не приходилось. Умывался сам, кровать заправлял ровно, по огороду ходил только по дорожке, а днём ложился и лежал тихо, даже если не спал.

Ничего не просил, ни разу не засмеялся, а если она его о чём спрашивала, отвечал «да» или «нет», и всё. Надежда говорила с ним только по делу и звала его то «мальчик», то никак, а имени его вслух не говорила.

Она его не обижала, нет, голоса на него не подняла ни разу, а только держалась от него в стороне, как от гостя, который скоро уедет.

В понедельник Алёна легла в больницу, во вторник ей сделали операцию, и вечером Надежда сама позвонила в отделение, там ей сказали, что всё прошло хорошо. А в среду позвонила уже сама Алёна.

Голос у неё был слабый, говорила она медленно, с передышками, и Надежда, послушав, отдала трубку Макару: пусть хоть мать услышит, ей сейчас это нужнее всего.

– Мама, я слушаюсь, – сказал Макар в трубку. – Да, сплю днём. Да, кровать заправляю. Нет, не плачу, честно.

Каждое утро у кровати стоял его пакет, завязанный, собранный, и ничего из вещей мальчика нигде в комнате не лежало. Надежда сначала думала, что приучили его так в детдоме или Алёна приучила, и даже похвалила про себя: аккуратный, не то что иные, у которых носки по всему дому валяются.

В среду она постирала его рубашки и шорты, развесила на верёвке, а к вечеру, когда всё высохло, Макар сам снял чистое, сложил и тут же убрал обратно в пакет. Она и тут подумала: вот ведь порядок любит, весь в неё, хоть и не родной…

А в четверг она проспала, мальчик поднялся первым, и в ванной она не нашла в стаканчике его зубной щётки. Вечером он умывался, это она видела, щётка стояла рядом с её щёткой. Пижамы на кровати тоже не было, а кровать была заправлена ровно, и пакет стоял у стенки, завязанный.

Надежда развязала его и посмотрела: там лежало всё, до последней рубашки, и пижама, и щётка в пакетике. Тут она и поняла, почему пакет каждое утро стоял завязанный. Каждое утро он собирал всё целиком, как в дорогу, а вечером развязывал и доставал только пижаму да щётку, чтобы утром опять уложить.

– Ты чего вещи каждое утро собираешь? – спросила Надежда, когда Макар пришёл из сеней. – Кто тебя так научил? Тебя ведь никто никуда не гонит.

– Чтобы тебе не ждать, когда повезёшь, – ответил Макар. – Если сразу ехать надо, а у меня всё собрано, так быстрее.

Ничего Надежда ему не ответила, только завязала пакет обратно, как было, и поставила к стенке. Весь день она ходила сама не своя, всё у неё из рук валилось, а мальчик делал всё, что велено, и молчал.

Вечером она позвонила Алёне в больницу и долго не знала, с чего начать.

Потом сказала прямо, как было: так, мол, и так, пакет каждое утро собирает, и щётку туда, и пижаму, говорит, чтобы ей не ждать, когда повезёт. Алёна долго молчала, и мать уже думала, что связь прервалась.

– Мам, я тебе не сказала одного, – наконец проговорила Алёна. – До нас он месяц жил в другой семье, под опекой. А потом они его вернули в детдом, сказали, что не справились. Он вернулся туда со своими вещами в пакете, мне в опеке рассказывали… Ты не сердись, мама. Я боялась тебе говорить.

– Чего ж ты боялась? – спросила Надежда. – Я тебе что, чужая?

– Ты бы сказала: вот видишь, и люди вернули, – ответила Алёна. – Ты бы так и сказала, мама, я тебя знаю. А мне и без того было тяжело.

Надежда хотела возразить, да не нашла чем. Ведь и правда сказала бы, чего уж тут… Положила трубку и долго сидела на кухне, не зажигая света.

Ночью Надежда не спала. Лежала и думала: вот она ждала своих внуков, родных, и столько слов про них наговорила, а этому, который живёт у неё в доме, что дала?

Кровать да правила, да «по грядкам не ходи». А он ведь уже раз ехал со своим пакетом назад, туда, откуда его взяли, и теперь каждое утро ждёт, что и она его повезёт. Стыдно ей стало, хоть вставай да иди его будить, только не знала она, что ему сказать.

Встала Надежда рано, ещё до петухов, Макар спал. Свет в коридоре горел, как всегда. Она открыла шкаф, вынула с одной полки свои платки и кофты, сложила их на стул, а потом унесла в кладовку, пусть там лежат, ничего им не сделается.

Полку протёрла, потом тихонько, чтобы не разбудить, взяла у кровати пакет, развязала его и разложила всё, что там было, по полке: рубашки отдельно, шорты отдельно, носки в уголок.

Пустой пакет сложила и сунула на нижнюю полку, к валенкам.

Макар проснулся, сел на кровати и сразу посмотрел к стенке, где стоял пакет. Пакета не было. Надежда видела, как он растерялся, и не стала ждать, пока он спросит.

– Вещи твои в шкафу, – сказала она. – Тут им место. Одевайся, умывайся, щётка твоя в ванной, где была.

Привычка уходит не сразу, Надежда это понимала. На другое утро она заглянула в комнату и увидела, что пакет опять стоит у стенки, а в нём лежит пижама, одна только пижама.

Ругать его она не стала, ни слова не сказала, просто вынула пижаму, сложила и положила обратно на полку, а пакет сунула на место, к валенкам. Через день пакет был пустой, а ещё через день Макар уже и не вспоминал про него.

А Надежда достала из сарая маленькую лейку, которую когда-то покупала Алёне, отмыла её от пыли и отдала мальчику. Поливай, сказала, огурцы, только под корень, а не по листу. Макар поливал старательно, по огурцу, и каждый раз спрашивал, хватит или ещё.

Показала Надежда ему и кур, научила, как зерно сыпать, чтобы не толкались, и где яйца искать. И звать его стала по имени, сначала не замечая этого, а потом уже и нарочно: Макар, иди сюда, Макар, полей вот тут. Он сперва вздрагивал, когда она его звала, а потом привык.

Начал он и спрашивать: почему у курицы нет зубов, почему огурцы колючие, почему петух такой злой. А однажды петух погнался за соседской кошкой, которая залезла к ним через забор, кошка взлетела на столб, петух остался внизу, и Макар засмеялся.

Засмеялся громко, на весь двор, и сам испугался, посмотрел на бабушку, не заругается ли. А она и не думала ругаться, ей и самой стало смешно.

– Ох и вояка у нас петух, – сказала она. – Кошку и ту прогнал! Ты к нему не подходи, Макар, он и тебя клюнет, не посмотрит, что ты маленький.

Перед выпиской позвонила Алёна. Голос у неё был уже другой, бодрый, но говорила она как-то неуверенно, видать, опять что-то таила. Надежда спросила прямо, и дочь не стала больше скрывать.

– Мам, врач сказал, два месяца нельзя поднимать тяжёлое, наклоняться, бегать нельзя, за руль нельзя, – сказала Алёна. – Ездить автобусом можно, только сумки не носить. Я это знала, мама, ещё когда мне операцию назначили. Знала и тебе не сказала, побоялась, что ты на лето совсем откажешь. Вот и сказала «на две недели»… Ты меня прости.

Надежда помолчала, а потом сказала то, чего и сама от себя не ждала. Сердиться у неё не было сил, да и не хотелось.

– Приезжай, тогда и решим, – ответила она. – Не по телефону такое решать. Сумку только тяжёлую не бери, слышишь?

В субботу они с Макаром пошли встречать Алёну на остановку. Макар всю дорогу спрашивал, скоро ли автобус, и не верил, что мама приедет именно сегодня.

Приехала Алёна рейсовым автобусом, с одной лёгкой сумкой, и только она сошла, Макар побежал к ней прямо у автобуса. Алёна поднять его не могла и обняла стоя, а он прижался к ней и не отпускал. Сумку её Надежда несла сама, всю дорогу до дома, и Алёне не дала.

Только они вошли в калитку, Макар потянул мать в комнату, не дав ей даже разуться толком. Открыл шкаф и показал.

– Это моя полка, мама, – сказал Макар. – Бабушка мне сама сделала! Тут рубашки, тут шорты, а пижама сверху лежит.

Алёна посмотрела на полку, потом на пустой пакет, сложенный внизу у валенок, и долго ничего не говорила. А потом села на кровать и заплакала, тихо, а Макар испугался и спросил, чего она.

– Это я от радости, сынок, – сказала Алёна. – От радости тоже плачут.

Надежда молчала. Что тут скажешь…

Вечером втроём сидели на кухне и решали, как быть дальше. Решали вместе, по-хорошему, никто ни на кого не давил. Алёне два месяца ребёнка не поднять, за ним не побегать, а он ещё маленький, его то на руки, то за руку, то из лужи вынимать.

В городе у неё перевязки то через день, то через два, да и больничный продлевать надо в своей поликлинике, а с конца июля и на работу выходить.

В будни Макара там оставить не с кем, Юрий вернётся только в конце августа, а с сентября Макару дали место в садике. Надежде же в город ехать и вовсе не с руки: огород, куры, оставить не на кого.

– Пусть Макар у тебя лето поживёт, мама, – наконец сказала Алёна. – А я буду на выходные приезжать, автобусом, мне врач разрешил. Ты как, не против?

Надежда ответить не успела: Макар посмотрел на неё и спросил сам, тихо, но твёрдо, как спрашивают о самом главном.

– А ты меня не повезёшь? – спросил Макар. – Ты меня оставишь у себя, бабушка?

– Своего внука я до осени никому не отдам, – ответила Надежда. – Живи, Макар, у тебя тут полка своя, лейка своя, куры вон без тебя скучать будут.

Алёна на это улыбнулась и спорить не стала. Ведь это мать сказала про своего внука, сама, без всякого уговора, а Алёна от неё таких слов и не ждала никогда…

Летели деньки, как это бывает летом, быстро да незаметно. Алёна приезжала каждые выходные автобусом, с одной лёгкой сумкой, а в будни звонила по вечерам, и Макар рассказывал ей, сколько огурцов полил и сколько яиц нашёл.

В конце августа Алёна, как всегда, приехала в пятницу вечером, а в субботу к дому подкатила её машина. За рулём сидел Юрий: отпустили его с вахты на день раньше, вернулся он в город ночью, когда Алёна уже уехала, звонить не стал, хотел нагрянуть нежданно, а утром сразу поехал за ними.

Встретила его тёща как родного, а Макар сразу потащил отца смотреть кур и свою лейку.

Макар сам собрал свой пакет, теперь уже домой, аккуратно, рубашки к рубашкам, шорты к шортам. Собрал, завязал и поставил у кровати, а потом подошёл к Надежде.

– А на следующее лето возьмёшь? – спросил Макар. – Я лейку тут оставлю, ладно? Чтобы было чем поливать, когда приеду.

– Куда ж я денусь, внук, – ответила Надежда. – Оставляй свою лейку, пусть ждёт. И полка твоя пусть ждёт, я туда ничего класть не буду.

Машина уехала, а Надежда пошла в дом и до вечера не находила себе дела. Вот ведь как бывает: ждала она своих внуков, родных, сколько ждала, а внук приехал к ней с одним пакетом и стал своим. Такая вот она, жизнь…

Оцініть статтю
Додати коментар

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Чужого мне не привози, я своих внуков жду! – сказала мать дочери
Приехала раньше — застукала с подружкой