– Крыша-то вроде ничего, недавно крытая, а вот забор менять придётся, весь на подпорках стоит… Баню, наверно, снесём, у неё крыша прохудилась, да и поставим свою, а тут, у калитки, место под машину расчистим, – рассуждала молодая женщина, а муж её поддакивал, и оба глядели через забор на чужой двор, прикидывая, во что им этот двор обойдётся.
Раиса складывала под навесом дрова и слышала каждое слово. Сперва подумала, что ослышалась, потом – что люди ошиблись домом, хотя ошибиться тут было мудрено. Село их стояло в сорока километрах от райцентра и пустело год от года: школу закрыли давно, магазин закрыли недавно, автобус ходил редко, а жилых дворов на улице осталось раз-два и обчёлся. Чужие машины сюда заезжали разве что летом, за грибами, а тут ноябрь, грязь по колено, и нате вам – стоят у её калитки и решают, какую баню сносить!
– Вам кого? – спросила Раиса, выходя к калитке. – Если дорогу спросить, так это вам назад, до трассы, тут дальше и проезда-то нет.
– Да мы дом смотреть, по объявлению, – обрадовалась женщина. – Мы с хозяином на субботу договорились, а сейчас у мужа отпуск, вот и катаемся по округе, другие дома глядим. Ехали мимо, дай, думаем, хоть снаружи посмотрим, стоит ли вообще ехать, дорога-то у вас сами знаете какая…
– Никто у нас дом не продаёт, – ответила она. – Ошиблись вы, милые.
Женщина достала телефон, полистала и повернула к ней. А там её дом, снятый с дороги, её крыльцо, двор с баней и сараем, поленница, вот эта самая калитка, и под фотографиями Захаров номер, который она знала наизусть… Не спутаешь, хоть бы и захотел. Звонков она не слышала, да и не могла слышать, телефон Захар всегда носил при себе, в мастерской ли, в машине, так уж у них повелось.
– Ой… А вы, наверно, и не знали? – смутилась покупательница и поглядела на мужа. – Мы, наверно, зря приехали, вы уж извините…
Раиса помолчала. Стыдно ей было перед этими людьми, молодыми, чужими, что они про её дом знают больше, чем она сама, а виду показывать не хотелось.
– Приезжайте, как договорились, – сказала она наконец. – С хозяином и говорите, он вам всё и покажет, а я тут ничего не решаю.
Покупатели ещё раз извинились и уехали, а она поглядела на сарай. На двери мастерской висел замок, Захар уехал в райцентр «по делам». Весь этот месяц он туда ездил, то за одним, то за другим, а она и не спрашивала: мало ли, мужик, свои у него заботы… Вот, значит, какие у него дела!
А ведь сколько она его просила! Сорок лет назад привёз её Захар из райцентра в свой родительский дом, и с первого же года она просилась обратно, поближе к людям, к сестре Клаве, к больнице, да хоть к асфальту, чтобы не месить весной грязь до самой трассы. У Захара на всё был один ответ: «Я из дома никуда, а ты как хочешь». Она и хотела, да куда ж от мужа-то денешься… Так и прожили. Дом был Захаров, от его отца с матерью, достался ему по наследству и стоял как стоял, разве что крышу перекрыли, и её подписи тут не надо, это она знала всегда. Знала, а не думала об этом никогда, к чему, раз он из дома никуда…
Села она на лавку у калитки и долго сидела, хоть и зябко было. Про свой дом узнала от чужих людей, которые мимо ехали! Стыдно было, что не знает, что в её собственном доме делается, а уж обидно – за всю жизнь так обидно не бывало, хотя всякого хватало…
Посидела она, посидела и пошла в дом, а в голове всё крутилось одно и то же. Вспомнилось ей, что в октябре приезжала дочь, ходила с телефоном по двору, снимала дом с дороги, крыльцо, баню, – на память, мам, говорит, мало ли. А летом жаловалась по телефону, что им с мужем в их квартире тесно, ищут побольше, да всё не по карману. Вот и сложилось одно к одному! Дочь уговорила отца продать дом, чтобы деньги им на доплату… Только как же Захар-то согласился, он ведь всю жизнь твердил «никуда», его с этого двора трактором не стащишь! А вот, видать, ради дочки-то и согласился…
Захару звонить не стала, такое по телефону не спрашивают, да он и отрежет: «Приеду – поговорим». Клаве тоже звонить не хотелось, сперва самой бы понять, а потом уж сестре жаловаться. Набрала она дочь.
– Ты знала? – спросила она, даже не поздоровавшись. – Про дом-то, что отец его продаёт?
В трубке молчали долго, она уж подумала, что связь пропала.
– Мам… ты у папы спроси, ладно? – ответила наконец дочь тихим, виноватым голосом. – Я не могу, правда…
– Это вам, значит, на квартиру? Отец продаст да вам на доплату отдаст? – не выдержала Раиса. – А нам с ним куда, к Клаве на раскладушку? У неё одна комната, на четвёртом этаже!
– Не нам, мам! Да не нам же! – чуть не плача, закричала дочь. – Ты у папы спроси, я ему слово дала… Не могу я, мам!
И положила трубку. А сама, как потом выяснилось, тут же набрала отца: «Пап, мама знает». Только мать об этом не знала, она сидела на кухне с телефоном и уже ничего не понимала. Не дочери, значит… А кому тогда? Зачем Захару продавать дом, где он родился и вырос, куда её денут, а может, он и сам от неё уходит, на старости-то лет? Раньше бы она в такое и не поверила, а теперь уж и не знала, во что верить.
Прошлой зимой случилась у неё беда, давление подскочило, она и встать не могла. Скорая из райцентра ехала долго, и Захар не стал ждать, завернул жену в одеяло, посадил в машину и повёз навстречу. На повороте к трассе, на самой полдороге, застряли они в снегу, там скорая их и подобрала… Отлежала Раиса в районной больнице, а после той ночи просить больше не стала. Чего его мучить, думала, раз он никуда, так и не надо, доживём как-нибудь. После той зимы ей и по лестнице тяжело стало, поднималась с остановками на каждой площадке. Она молчать стала, а он, выходит, сам дом продаёт, за её спиной!
Достала Раиса из шкафа сумку и сложила своё – кофту, платья, лекарства, документы. Если что, к Клаве поедет, хоть на раскладушку. Сумку поставила у двери. Автобус в райцентр утром ушёл, следующий будет теперь только после выходных, так что сумка пока стояла так, на всякий случай. Страшно ей было: сколько живут, а такого не было, чтобы она не знала, что у неё завтра…
Захар вернулся поздно, уже зная от дочери, что жене всё известно, и всю дорогу думал, что ей скажет. Вошёл он на кухню, увидел сумку у двери и сел к столу, не раздеваясь.
– Ты что, дом за моей спиной продаёшь? – спросила Раиса первой, не дав ему и слова сказать.
– Продаю, – ответил Захар.
– А я куда? – спросила она. – Меня-то куда денешь, Захар, вместе с домом продашь?
– А ты со мной поедешь, – сказал он. – Куда ж ещё.
– Куда это с тобой? Ты ж из дома никуда, сорок лет мне это твердишь! – она и сама не заметила, что кричит. – Что ж ты такое надумал-то, говори толком!
– Квартиру я тебе нашёл, – сказал Захар. – В райцентре. Однокомнатную, на первом этаже, через две улицы от Клавы, а больница через дорогу.
Раиса так и села напротив.
– Ты ж по лестнице не можешь, – продолжал Захар. – Я видел, как ты к Клаве на день рождения шла, на каждой площадке стояла. А зимой тебе тут нельзя. Всё.
– А чего ж ты молчал? Месяц ездишь, людей сюда зовёшь, а мне ни слова!
– Сорок лет говорил – никуда, – ответил он не сразу. – Как я теперь скажу, что ты права была? Думал, всё улажу, свожу тебя, покажу готовое, и спорить не о чем. А покупатели нашлись быстрей, чем думал… Только тайком я им дом показывать не стал бы, я не вор.
– А пока не уладил, молчал бы и дальше. А потом чужие люди ходили бы по дому, а я бы у печки стояла и глазами хлопала?
Захар промолчал, сам понимал, что поздно спохватился. Деньги, сказал он только, будут: от дома да что откладывали, хватит. А на её вопрос, почему не домик с огородом там же, в райцентре, махнул рукой:
– Домик – опять тебе печь да вёдра, снег от калитки грести. Хватит с тебя.
Сперва Раисе легко стало… не уходит он, не к другой, и не дочери отдаёт, а ей, ради неё же. А потом поднялась обида, другая, старая.
– Сорок лет ты меня не спрашивал, оставаться ли, – сказала она тихо. – И уезжать не спросил.
Захар молчал, и сказать ему на это было нечего, сам знал, что права она.
– Свожу на днях, посмотришь, – сказал он наконец. – Хозяйка ждёт.
– А покупатели что, приедут?
– Пускай приедут. Не буду отменять, – ответил Захар. – Решил – и всё.
– Пусть едут, – ответила жена. – Мне теперь всё одно.
Сумку она разобрала, вещи разложила обратно по полкам, а спать так и не легла, просидела на кухне до света. Сорок лет просилась, вот и дали ей, а радости нет, и почему нет, сама не знала…
Покупатели приехали, как условились, Захар водил их по дому, показывал баню и сарай, а Раиса ушла к соседке через дорогу, чтобы не слышать, что там говорят про её дом да что собираются сносить. Про то, что жена ничего не знала, покупатели при Захаре и не заикнулись.
А на другой день Захар повёз её в райцентр. Квартиру показывала хозяйка, женщина средних лет, продавала после матери. Тепло там было, сухо, первый этаж, ни одной ступеньки, считай, и больница через дорогу видна. Кухонька маленькая, кладовка, а окно смотрело на стену соседнего дома да на сараи. Захар ходил по комнате, мерил шагами, говорил, куда поставит кровать, куда шкаф, где у них будет телевизор, и голос у него был ровный, деловой.
– Вы только до конца месяца скажите, – попросила хозяйка. – Другие тоже спрашивают.
Места для верстака в квартире не нашлось, это она поняла сразу, как только Захар открыл кладовку и долго стоял в дверях, прикидывал. Отцовский верстак, за которым Захар каждый день что-нибудь да чинил, сюда никак не входил, да и куда его тут ставить, на кухню, что ли?
– Ну его, верстак, – усмехнулся Захар. – Соседу отдам, пусть пользуется.
Раиса посмотрела в окно, на стену да на сараи, и тут ей стало страшно, только уже не за себя. Не в верстаке ведь дело! Захару нужен двор, земля под ногами, отцовский дом, где он каждое утро знает, за что взяться, а верстак – это только то, что на глаза попалось. Зиму в такой квартире ещё перетерпеть можно, когда знаешь, что дом стоит и весной домой, а насовсем… нет, насовсем он тут пропадёт. И никакой домик с двором в райцентре его не спасёт: на домик денег не хватит, а главное, не отцовский он будет, чужой. Захару не любой двор нужен, а свой. Продаст он дом – и вернуться ему будет некуда! Это она видела так ясно, как видела стену за окном.
От хозяйки поехали к Клаве. Раиса поднималась на четвёртый этаж с остановками, Захар шёл сзади и молчал, довёл её до двери и стал спускаться обратно.
– Поговорите тут без меня, – сказал он. – Я в машине посижу.
Клава, как узнала, обрадовалась, а потом заговорила, по своему обыкновению, бойко и напрямик:
– Ну, Райка! Сорок лет просилась – дали! Бери и не думай! А ну как он передумает? Через две улицы от меня, да больница рядом, чего тебе ещё? Мужики ко всему привыкают, и твой привыкнет, вот увидишь!
– Не привыкнет он, Клава, – покачала головой Раиса. – Ты бы видела, как он там кладовку мерил… Пропадёт он без дома.
– А ты там за зиму не пропадёшь? – сказала Клава уже без смеха. – Скорая к вам час едет, а замело – так и вовсе не доедет! Прошлую зиму забыла? Тебе своё здоровье дороже или его верстак? Сорок лет ты под него подстраивалась, Райка, – и опять?
Раисе ответить было нечего. Права была сестра, во всём права, а на душе у неё от этого легче не стало.
На обратной дороге Захару позвонили. Покупатели сказали, что дом им понравился, в субботу приедут с задатком, деньги к тому времени соберут, а оформить хотят до конца отпуска.
– Приезжайте, – ответил Захар и положил телефон.
Раиса всё слышала. До того дня оставалось всего ничего, а там дом уйдёт… а Захар-то как же?
Все эти дни Захар разбирал мастерскую. Складывал в ящики под навесом у сарая, что возьмёт в квартиру, что раздаст, а что и вовсе выбросит. Соседу через дорогу предложил верстак, тот сказал, что подумает. Раиса глядела, как муж выносит из сарая отцовские вещи, и ничего не говорила, хоть и тяжело ей было на это смотреть. Словами его не проймёшь, это она давно выучила. Надо ему показать готовое, так же, как он ей.
Позвонила она дочери сама, пока Захар возился в сарае, надо было сперва у неё прощения попросить.
– Подумала я на тебя, дочка, – сказала Раиса. – Ты уж прости меня, дуру старую.
– Это ты меня прости, мам, – заплакала дочь. – Папа просил молчать, пока всё не устроится, а объявление он без меня дать не умеет… Я ему и квартиры эти смотрела, мам. Я ж хотела, чтоб тебе лучше было!
– Да знаю я, знаю… Ты вот что, послушай меня, – и стала говорить то, что надумала за эти ночи на кухне. – Страшно ведь только зимой, когда снег да дороги нет, а скорая не доедет. Летом скорая тоже долго едет, это я понимаю, да только летом дорога сухая, отец меня и сам до больницы довезёт, ждать никого не надо. Зиму он в квартире перетерпит, если будет знать, что дом стоит, что съездить можно и протопить. А без дома насовсем – пропадёт он там, я ж видела… Найди нам на зиму снять, дочка. Возле Клавы, на первом этаже. А как дорога просохнет – домой.
– Мам, а папа как же? – испугалась дочь. – Он ведь уже решил…
– С папой я сама поговорю.
Дочь пообещала посмотреть в тот же день, а написала только назавтра: хозяева ответили не сразу. Нашлась квартира, однокомнатная, на первом этаже, через улицу от Клавы, и до больницы недалеко, сдают помесячно. Без этого Раиса и говорить с мужем не хотела, хотелось показать ему готовое, а не одни слова. Теперь было что показать. Решилась она.
Захар пришёл из мастерской, и Раиса заговорила с ним сразу, пока не передумала.
– Не продавай дом, Захар, – сказала она. – Зимой будем там жить, снимем, дочка уже нашла, на первом этаже, возле Клавы. А как дорога просохнет – домой. Летом ты меня и сам до больницы довезёшь, дорога-то сухая. Зиму ты там пересидишь, раз дом стоит, а без дома ты там пропадёшь, я ж видела, как ты кладовку мерил…
– Я людям слово дал, – ответил Захар, помолчав. – Завтра приедут.
– Скажешь им, что передумали. Люди поймут.
– Да зиму-то я перетерплю, не в том дело, – отмахнулся он. – По чужим углам каждую зиму мотаться – не мальчик я. И деньги чужим людям отдавать?
– А на что ж мы откладывали? Да и пенсий наших на съём хватит, дочка узнавала.
– Не на то мы откладывали.
– Сорок лет ты за меня решал, Захар, – сказала Раиса, и обидно ей стало до слёз. – И оставаться решал, и уезжать вот решил. Дай раз я решу!
– Завтра поглядим, – буркнул Захар, посидев ещё, и ушёл в мастерскую.
Не успела Раиса посуду убрать, постучал сосед через дорогу. Надумал, говорит, верстак взять, раз Захар отдаёт, завтра на тележке и перевезу. Раиса сказала, что Захар в мастерской, и проводила его до сарая. Захар выглянул, выслушал соседа и ответил, что пока погодить надо, завтра скажет. Сосед ушёл, а она так и не поняла, что это значит – погодить. Свет в мастерской горел допоздна, жена сидела на кухне одна и думала, что завтра приедут люди с задатком, а что Захар им скажет, она не знала. Страшно ей было, что опять он решит за неё, как решал всегда.
Утром покупатели приехали, как договаривались. Захар вышел к калитке первым, Раиса за ним.
– Ну что, хозяин, оформляем? – весело спросил покупатель. – Задаток вот привезли, всё как уговорились.
Захар долго молчал. Раисе страшно было, а он вдруг обернулся к ней.
– Это вы у хозяйки спрашивайте, – сказал Захар.
У Раисы и страх весь куда-то ушёл. Она вышла вперёд, к самой калитке.
– Не продаём мы дом, – сказала она. – Вы уж простите, что зря прокатились в такую даль.
– Как не продаёте? – обиделась покупательница. – Мы из-за вас другой дом не взяли! Мы ведь вам поверили!
– Вы уж извините, – ответил Захар. – Моя вина, не ваша. Не подумал я.
Покупатели постояли ещё, поговорили между собой и уехали. Захар тут же, у калитки, достал телефон и сам позвонил хозяйке квартиры: не возьмёт он, пусть отдаёт другим, а он извиняется, что зря её держал. Стыдно ему было перед людьми, это жена видела, а только видно было и другое, что ему спокойно, спокойней, чем за весь этот месяц. А ей и вовсе легко стало, хоть пой!
Потом Захар пошёл через дорогу к соседу и сказал, что верстак не отдаст, передумал. А дочь в тот же день, по просьбе отца, сняла объявление.
Вечером Раиса пришла в мастерскую, когда Захар заносил в сарай отцовские вещи из ящиков под навесом. Расставлял он их по местам, как стояли, и не сразу заметил жену. Она села на чурбак у двери и стала ждать, пока он сам заговорит. Знала, что заговорит.
– Я тебя тогда в снегу держал и думал – не довезу, – сказал Захар, не оборачиваясь. – С той ночи боюсь за тебя. Сплю и слушаю, как ты дышишь… Вот и надумал. Ничего лучше не придумал, кроме как дом продать.
– Захар…
– Ты погоди, дай скажу, а то не скажу потом, – перебил он и поставил на верстак отцовский рубанок. – Я думал, тут у меня всё. Руки, дом, отец вот тут сидел. А без тебя мне этот дом ни к чему, понимаешь? Ни к чему он мне без тебя. Сорок лет я за тебя решал, и опять решил, только в другую сторону. Чужих по твоему дому водить собрался… Стыдно мне за тот день, когда я их тут водил.
– Знаю я, Захар, – сказала Раиса. – И я за тебя боюсь.
Хорошо ей было и горько разом. Сорок лет ждала, что он скажет ей такое, а сказал, когда чуть дом не продали! Эх, мужики… Да что уж теперь, главное – сказал.
В начале декабря переехали они на съёмную квартиру, на первом этаже, через улицу от Клавы. Картошку из подпола забрали с собой, хозяйка пустила в свой погреб под сараем, а дом Захар топил сам: ездил туда по субботам, днём, если дорогу почистили, протапливал, чтобы не отсырел, да в мастерской сидел до обеда. Замело – пропускал, водопровода в доме нет, размораживать нечего, а сосед через дорогу присматривал. Клава заходила к ним чуть не каждый день, благо через улицу, и вместе с Раисой ждала, пока Захар позвонит, что доехал. В апреле, в распутицу, и он туда не ездил, пережидали. А в мае, как только дорога просохла, вернулись домой, к своему двору и к отцовскому верстаку. Так с тех пор и живут, а только прежде чем что решить, Захар теперь всегда спрашивает жену.
