Сычом Анатолия прозвал Роман, ещё когда строился внизу, у самой реки, а за ним и вся улица стала так звать, да и звала потом все двадцать лет, давно уж забыли, с чего пошло, один Роман и помнил. Вода пришла ночью, за несколько часов, – ниже по реке лёд встал затором, вот река и полезла в огороды, во дворы, а там и в дома… Теперь Роман с Олесей и Глебом стояли на дороге, на бугре у верхней калитки своего участка, возле машины, которую хозяин успел выгнать сюда, когда вода подошла к крыльцу. Рядом на верёвке сидела собака, в ящике возились куры, а дом, кирпичный, своими руками сложенный, стоял в воде по подоконник, и сарай за ним, и хлев с сеновалом. Сухим на всю нижнюю улицу остался один дом, на горке, у Анатолия.
Жил Анатолий один, по гостям не ходил, и к нему никто не ходил, а всем, кто строился внизу, говорил одно и то же: не стройте, мол, тут, поплывёте. Роману он это сказал в первую же весну, когда тот только фундамент заливал, а Роман посмеялся – сидит, дескать, на горке, как сыч, и накаркивает! Вот и пристало. А Роман на любую воду потом отвечал одинаково: стою – и ничего. И стоял: дом хоть и у самой реки, а на бугорке, на высоком цоколе, вода каждую весну подходила к огороду, топталась там и уходила восвояси.
Анатолий спустился с горки в высоких сапогах, подошёл к ним не торопясь, без всякого укора, и посмотрел не на Романа, а на Глеба, который за ночь и не прилёг ни разу.
– Идите ко мне, – сказал Анатолий. – Места хватит, у меня дом большой, а я один в нём, сами знаете.
Олеся ответила не сразу, а потом сказала, что звонили ей из района: в школе в райцентре открыли пункт для тех, кого залило, и автобус туда будет. Да только это за тридцать километров, к чужим людям, а дом и муж тут останутся. Родни у Олеси в селе не осталось никого, родители умерли, их дом внизу давно продали, брат жил в городе, в однокомнатной, к нему и не сунешься. С нижнего конца кто был при машинах, тот сразу уехал к детям в район, а пожилых обещала забрать спасательная лодка, в эту воду залило всех, кто жил внизу, а Романов дом, хоть и на бугорке, стоял к реке ближе всех.
– В пункт не поеду, – отрезал Роман, глядя на свой дом, а не на соседа. – Дом не брошу! Пустые дома после воды обносят, каждую весну в новостях показывают, ты, Олесь, и сама видела.
– Скотину давай вывезу, – спокойно сказал Анатолий. – Лодка у меня под горкой, на вёслах, к твоему хлеву пройду.
– Своё сам вывезу! – Роман даже голоса не убавил. – К моему не суйся.
Олеся подняла ящик с курами, позвала Глеба, тот отвязал собаку, и видно было, что решила она это не сейчас, а ещё тогда, когда смотрела, как вода подходит к подоконнику.
– Пошли, сынок, – сказала она Глебу и повернулась к мужу. – Ты как хочешь, Рома, а сына я в машине морозить не буду.
– Под его крышей ночевать не буду! – крикнул Роман ей вслед, громко, на всю дорогу.
Анатолий спорить не стал, взял у Олеси ящик с курами и пошёл наверх первым. Олеся с Глебом и собакой пошли за ним. Ни разу за всю их жизнь Олеся мужу поперёк не шла, а тут пошла, и страшно ей было, и иначе нельзя было, а Роман остался у машины один.
Как они ушли, Роман полез к хлеву вброд, овца-то с ягнятами сидела там на сеновале с самой ночи, и думал он её хоть напоить. Ночью, когда он пробился к хлеву, вода стояла уже по пояс, вывести их было нельзя, и он ягнят поднял наверх на руках, а овцу втащил на верёвке, до сеновала вода не дойдёт, это он знал, а ведро в темноте да в спешке поднять забыл… Ягнята в марте родились, на молоке ещё, а овца с вечера не поена! Да только теперь по грудь вошёл, а дальше не пустило, вода ледяная, течением тянет к реке, ноги не держат. Вернулся он к машине мокрый, переоделся в то, что было, а когда мимо шла спасательная лодка с пожилыми с нижнего конца, махнул ей, так ему крикнули через воду, что людей возят, не овец. А к сычу за лодкой он не пошёл.
Привёл Анатолий своих гостей в дальнюю комнату, а там кровати стоят железные, застеленные, чистые, проветрено, хоть сейчас ложись. Олеся даже растерялась… Одинокий мужик, гостей у него сроду не бывало, а постели стелены, ждут кого-то!
– Вы что, ждали кого? – спросила она, поставив сумку у порога.
– Ложитесь, – ответил Анатолий. – Стоят и стоят.
Ушёл к себе на кухню, где у него печь и диван, кур отнёс в сарай, собаку пустил в сени. Неловко было Олесе и непонятно, а переспрашивать она не стала, не до того. Взяла у Анатолия ватное одеяло и спустилась к машине. Романова тёплая куртка лежала там ещё с ночи, закинули её на заднее сиденье, когда выгоняли машину, а больше ничего тёплого у него не было.
– Пойдём, Рома, – сказала Олеся, садясь к мужу на переднее сиденье. – Ну чего ты тут высидишь? Холодно же, а там кровать стоит пустая, Толя сам сказал, места хватит.
– Я его двадцать лет сычом звал! – Роман отвернулся к окну. – При мне вся улица звала, я же и начал. Мне теперь к нему на поклон идти? Как я потом людям в глаза смотреть буду? Да и дом бросить нельзя, сама знаешь, после воды обносят, там всё наше лежит.
– Его же деревню в девяносто четвёртом залило, Рома, всю, – напомнила Олеся. – Он знает, что такое вода, оттого и говорил.
– Там излучина, низина. – Роман махнул рукой. – А я тут сколько стою!
– Дом не человек, Рома.
– Я его сам строил, Олесь.
Больше Олеся спорить не стала. Оставила одеяло и вышла, а только она за калитку, как Роману позвонил Глеб.
– Пап, ты придёшь? – спросил Глеб, и слышно было, что он под одеялом, шёпотом, чтобы дядя Толя не услыхал. – Тут кровать стоит пустая, мама сказала, для тебя.
– Спи, – ответил Роман. – Спи, сынок, я тут при доме, мне так спокойней.
Роман завёл мотор, погрелся немного и заглушил, бензина было жалко, до райцентра за ним теперь не съездишь, дорогу у моста к вечеру залило, последние машины ещё днём проскочили. Обидно ему было на всех сразу, на жену, на воду, на сыча, который опять прав, и на себя, что сидит тут, как дурак.
В ту же ночь ударил заморозок. Роман лежал на сиденье, укрывшись одеялом поверх куртки, и думал об овце. Кричала она весь день, от машины было слышно, а к ночи поднялся ветер, вода зашумела у забора, и овца замолчала, и от этого стало ещё страшнее, чем от крика… Огонёк Роман увидел около полуночи, у самого своего сарая, далеко, на воде, едва видно, и никакого звука, один шум воды да ветер. Выскочил он из машины, крикнул что было сил: «Кто там?» – а ответа не было, огонёк постоял возле хлева, потом ушёл за сарай и пропал.
Схватил Роман фонарь, монтировку из багажника и полез вдоль забора в воду, куда там! По пояс вошёл, ноги свело от холода, а до сарая ещё идти и идти, и течение у забора сильное. Вернулся. Олесе звонить не стал, что она ночью сделает, только перепугается да Глеба поднимет. Воры, думал он, кто ж ещё, утром посмотрим, что вынесли, а потом в дом полезут… До света он так и сидел в машине с монтировкой на коленях, не спал, решил, что как развиднеется, пойдёт к сараю хоть вброд, хоть вплавь. Страшно ему было, и злость брала на себя, что сидит тут – и ничего не может.
Глеб примчался к машине чуть свет, запыхался, куртка нараспашку.
– Пап! Овца у дяди Толи в сарае! И ягнята оба! – выпалил Глеб, хватаясь за дверцу. – Я к курам пошёл, а они там, в углу лежат. Дядя Толя говорит, он ночью за ними на лодке плавал, мы с мамой и не слышали, спали.
Роман сперва и не понял, о чём сын, сидел, глядел на него. Потом понял. Отдал Глебу монтировку, вылез и пошёл на горку сам, а ведь ни разу до того к Анатолию во двор не входил.
– Я тебе что сказал? – начал Роман прямо от калитки. – К моему не суйся!
– Она у тебя вторые сутки не поена, – ответил Анатолий, не повышая голоса. – Я у лодки был, днём ещё слышал, как кричит, а к ночи замолчала, тут я и поплыл. Ещё бы ночь, и молоко бы пропало, а ягнят чем кормить? Лодку к столбу хлева привязал, ягнят в мешок посадил, овцу на верёвке с сеновала в лодку спустил, она у тебя смирная. Ты, может, и кричал мне, да я не слыхал, ветер был, вода у забора шумит. Думал, спишь ты в машине, будить не стал. Забирай, если есть куда.
– Кто тебя просил? – Роман и сам слышал, что говорит не то.
– Ты б так семью сторожил, как сарай! – резко сказал Анатолий, и такого от него никто ещё не слыхал. – Жена с сыном у чужого человека живут, а ты там с монтировкой воров ждёшь.
Олеся вышла на крыльцо, слышала всё, а промолчала. Забрать овцу было некуда, в машину её не посадишь, и он ушёл, ничего не ответив, а овца осталась у Анатолия. Шёл он вниз по дороге, и стыдно ему было, и зло брало, что спас тот, кого он сам к своему не пустил, и что ответить ему было нечего… Эх, гордость!
Глеб пришёл, когда уже стемнело, с одеялом под мышкой, открыл заднюю дверцу и забрался на сиденье, устроился там по-хозяйски.
– Я с тобой ночую, – сказал Глеб и укрылся одеялом до самого носа.
– Иди к матери, тут холодно! – прикрикнул Роман. – Ну, кому сказал? Бензина на всю ночь нет, мотор гонять не будем, замёрзнешь.
– Ты там один, а мы тут, – ответил Глеб и никуда не пошёл. – Я с тобой, пап. Ну чего ты? Дядь Толя сказал, пусть приходит, место есть. А мама знает, одеяло дала, сказала: отец тебя тут мёрзнуть не оставит, приведёшь его.
Роман долго молчал. Знал он, что ночь будет опять холодная, мальчишка простынет, и что пришёл сын сюда мёрзнуть не за себя, а за его, Романову, гордость. Стыдно ему стало перед сыном, хоть плачь…
– Ладно, – сказал наконец Роман. – Пошли. Но я там только из-за тебя.
Анатолий их ни о чём не спросил, только показал Роману на дальнюю комнату, там, мол, ложись. Вошёл он и увидел то, что Олеся уже видела, кровати застелены чисто, и одна, пустая, тоже стелена, ждёт. У одинокого мужика! Не удержался Роман, по старой привычке усмехнулся и сказал Олесе вполголоса, больше чтобы самому не было неловко:
– Невест, что ли, ждёт, сыч?
– Пап! – Глеб даже привстал на кровати.
А Анатолий услышал. Не обиделся, вошёл, сел на табурет у двери и заговорил спокойно, а ведь никогда про себя никому не рассказывал.
– Деревню нашу в девяносто четвёртом залило, это вы знаете, вся улица знает, – сказал Анатолий. – А чего не знаете… Я тогда на Севере был, на заработках. Мать почти неделю на вокзале в райцентре сидела, пока я добирался, пустить её было некому. Все свои сами по чужим углам. Приехал, забрал её, купил вот этот дом на горке, перебрал. А кровати наши, железные, из того дома, отмыл после воды да перевёз. Я тогда себе сказал, у меня место будет. Как лёд пойдёт, я их стелю, каждую весну, и после того, как мать умерла, стелю. Тех, кто с краю, у воды, звал, когда их подтапливало. К детям ехали, в пункт ехали, а ко мне никто.
– Дядь Толь, а правда – никто? – спросил Глеб.
– Никто, – ответил Анатолий, поднялся и ушёл к себе на кухню.
– Потому никто и не шёл, Рома, – сказала Олеся тихо, глядя на мужа. – Сычом звали.
Роман лёг в пустую кровать, под ту самую крышу, под которой ночевать не собирался, и до света глаз не сомкнул. Стыдно ему было, ох, как стыдно, такого стыда он за всю жизнь не помнил!
Вода стояла с неделю. Роман сам пошёл к лодке, Анатолий молча отдал ему вёсла, и плавали они теперь вдвоём каждый день смотреть дома, Романов и соседские, сам он грёб, а Анатолий показывал, где течение и где под водой забор. С лавки у Анатолиева дома Романов двор был виден весь, да и сами они каждый день на воде, за воров хозяин больше не боялся. С овцой Олеся управлялась у него в сарае, Глеб делал уроки в телефоне у него за столом, а как дорогу у моста открыли, стал ездить в школу на автобусе. Спасибо Роман сказал всего однажды, когда плыли мимо его хлева, да и то сперва себе под нос.
– Спасибо, говорю, за овцу, – повторил Роман, раз Анатолий промолчал. – Пропала бы она у меня.
– Греби давай, – ответил Анатолий, а сам кивнул. – Левей бери, там под водой забор, днище пропорешь.
В первый день Олеся смотрела с горки, как Роман гребёт, лодки-то у него сроду не было, веслом то в воду, то мимо, и смеялась… Глеб хохотал с ней вместе, а Роман на них и не обиделся. Казалось, всё налаживается.
Вода уходила несколько дней, а в дом они спустились, когда она сошла с пола. По полу лежал ил, доски вспухли, обои отстали и висели, дух в доме стоял тяжёлый, мокрый, нежилой. Глеб сразу пошёл в свою комнату, а отец прошёлся по кухне, постучал сапогом по полу и сказал, что ничего, высушат, полы он перестелет, проводку посмотрит.
– Я сюда не вернусь, Рома, – сказала Олеся с порога, в дом она так и не зашла. – Ещё раз такую ночь я не переживу. Он тебе двадцать лет говорил!
– Это что ж, продавать? Да кто его купит, после воды? – растерялся Роман. – Кому он теперь нужен?
– Никто не купит, – ответила Олеся. – Сниму в районе комнату, с Глебом. Брат обещал помочь, да и сама найду, на что жить. А ты как хочешь.
– Сколько стояли – и ничего! – Роман шагнул к ней. – Олесь, ну ты что? Высушим, полы новые положу, ещё лучше прежнего будет, ты ж меня знаешь.
– Ты и про воду так говорил, – сказала Олеся и пошла наверх, к Анатолию, одна.
Глеб всё слышал из своей комнаты. Вышел, на отца не посмотрел и ушёл следом за матерью. Остался Роман один в мокром доме, который сам строил, и за всю эту воду только теперь стало ему страшно – не за дом, что дом, высушат, а за то, что они с Олесей разойдутся, а Глеб это слышал. Что ж теперь, без дома остаться или без семьи?
Роман поднялся на горку не сразу, долго ещё ходил по мокрому дому. Анатолий сидел на лавке у своего дома, оттуда вся река видна и Романов дом с тёмными окнами. Сел рядом. Долго они молчали, а потом Роман сказал то, чего вслух ещё ни разу не говорил.
– Ты прав был, Толя, – сказал Роман. – Я тебя двадцать лет сычом звал, а ты меня с семьёй под крышу.
– Ты бы тоже пустил, – ответил Анатолий, глядя на реку. – Если б на горке жил. Да и я хорош, сказал тебе тогда «поплывёшь», как отрезал, а надо было по-людски объяснить, что тут и как.
– Помоги, – сказал Роман, и выговорить это ему было трудней, чем всё остальное. – Олеся в дом идти не хочет, боится. Скажи, что делать, ты ж знаешь.
– Дом у тебя крепкий, видел я, ты ж его сам клал, – ответил Анатолий. – Такой воды у вас ещё не было. А раз дошла, ещё дойдёт, потому и готовить надо. Проводку с розетками под потолок, пол щитами, чтоб снять да высушить, хлев наверх, к калитке. Ценное по весне сразу на чердак. А как вода пойдёт, всех сразу сюда, не ждать. Я всё одно стелю.
Тут же они и договорились, что завтра начнут вдвоём, ил выносить и пол снимать. Сперва Роману было не по себе, а потом вдруг стало легко, легко, ну до того легко, хоть пой! Посидели ещё, и видно было, что Анатолию хорошо.
Пошёл Роман в дальнюю комнату к Олесе, Глеб тоже был там, и сказал ей по-простому, без всяких уговоров:
– Весной сразу к Толе. Без моего «не буду». А дом подготовим, проводку под потолок поднимем, пол щитами сделаем, хлев наверх перенесём. Завтра с ним и начинаем.
– Сразу? – спросила Олеся.
– Сразу, – ответил Роман.
И Олеся поверила. Видела она в окно, как он сам пошёл на горку и сидел с Анатолием на лавке, и пришёл он не с уговорами, а с делом.
До самого конца июля так и жили у Анатолия, он сам сказал, куда, мол, вы в сырость, живите. Неловко было Роману в чужом доме, да ещё всё лето, он и сказал как-то Анатолию об этом.
– Неловко мне, Толя, – сказал Роман. – Живём у тебя всей семьёй, а я тебе и отдать ничем не могу.
– Дрова вон лежат неколотые, – буркнул Анатолий. – Раз неловко, коли.
Вот Роман и отдавал, чем мог: дров Анатолию наколол на всю зиму, крышу сарая перекрыл, забор поправил. А дом сушили и перестилали втроём, отец с сыном да Анатолий, проводку подняли под потолок, хлев с сеновалом разобрали и поставили заново наверху, у верхней калитки. Чрезвычайную ситуацию в районе объявили ещё в первые дни, и выплату за пострадавшее имущество оформили на троих, хватило и на полы.
Когда переезжали ночевать домой, Олеся домывала новый пол, а муж тихонько ушёл на горку. Анатолий был во дворе, у сарая.
– Пойдём к нам, Толя, – сказал Роман, остановившись у калитки. – Не с бедой я, просто так.
Анатолий не сразу пошёл, постоял, подумал, а потом закрыл сарай и пошёл. Сидели они у Романа на кухне, говорили про реку, про то, какая будет зима, да много ли снега ляжет, да когда лёд пойдёт.
– Как пойдёт, Толя, я сам к тебе первый прибегу, – сказал Роман и засмеялся. – Ты уж кровать мне оставь, к стенке которая.
– Оставлю, – ответил Анатолий. – Я всё одно стелю.
Олеся слушала их и только теперь подумала, что раньше муж соседа по имени и не звал никогда, а теперь у него Толя да Толя, и сам он этого не замечает.
Дом так и остался внизу, у реки. А сычом Анатолия Роман больше не звал, и улица за ним тоже перестала.
