— Это что такое? — спросила Нина.
Она стояла на пороге собственной квартиры, не снимая куртки, и смотрела на три клетчатых баула. Такие носили торговки на рынке, когда она была девчонкой. Баулы занимали всю прихожую. Один привалился к обувной полке, второй лежал поперёк, и через него пришлось бы перешагивать, а третий, самый тугой, с перемотанной скотчем молнией, стоял у вешалки, как гость, который пришёл надолго.
Из кухни тянуло жареным луком. Работал телевизор. Кто-то гремел её сковородкой, это Нина поняла по звуку: у сковородки была отбита эмаль на дне, и она всегда как-то особенно звякала.
— Витя! — позвала Нина.
Телевизор стал тише. Потом совсем замолчал. В коридор вышел муж, Виктор Иванович, в домашней майке, с полотенцем на плече. Лицо у него было такое, какое бывает у школьника, когда вызывают к доске, а он не выучил.
— Нин, ты уже пришла.
— Я пришла. Девятнадцать ноль пять, как всегда. Чьи это баулы?
— Ну, понимаешь…
— Не понимаю. Объясни.
— Да ты разденься сначала. Давай куртку. Ты же с работы, устала.
— Витя.
Он замолчал и стал мять полотенце. В этот момент на кухне что-то грохнуло, и в коридор выплыла Лариса. Золовка. Сестра мужа, пятьдесят два года, крашеная в цвет спелой вишни, в Нинином махровом халате, том самом, голубом, который Нина берегла для дачи. Халат был ей тесноват в плечах и сильно открывал шею.
— Ниночка! — Лариса раскинула руки. — А мы тебя ждём! Я борщ поставила, представляешь? Я знаю, что ты борщ любишь. Только у тебя свёкла какая-то вялая, ну ничего, я приправой выручила.
— Лариса, — сказала Нина медленно, как говорят с ребёнком, который залез на подоконник. — Что у меня в прихожей делают твои баулы?
— Ой, ну это, — Лариса махнула рукой. — Вещички. Я ненадолго. На недельку, максимум на две. У меня там с хозяйкой неприятность вышла, она квартиру продаёт, представляешь? Я говорю, Ирина Львовна, я же у вас восемь лет живу, как родная, а она мне, мол, извините, Ларисочка, у меня сын женится. Ну что ты будешь делать. Витя сказал, приезжай, места хватит.
— Витя сказал.
— Ну да.
Нина повернула голову. Муж смотрел в пол, на свои тапки с вытертыми носами.
— Когда сказал?
— Нин, давай потом.
— Когда, Витя?
— В понедельник, — тихо ответил он.
Сегодня был четверг. Три дня. Нина три вечера подряд ложилась с ним в одну постель, ужинала за одним столом, спрашивала, как у него спина, а он знал.
Она не стала кричать. Она расстегнула куртку, повесила её на крючок, поверх чьей-то красной шали, которой утром там не было, и пошла по коридору. Лариса засеменила следом и затараторила что-то про борщ и про то, что в маленькой комнате, конечно, тесновато, но ничего, она непривередливая.
В маленькой комнате, в комнате сына, на диване лежало чужое покрывало с павлинами. На подоконнике стояла косметика, много, штук двадцать баночек и тюбиков. На кресле висели кофточки. Нина поставила в этой комнате новую лампу в прошлом месяце, потому что в начале ноября должен был приехать Андрей с женой и маленьким Тимошей, а у мальчика, говорил сын по телефону, зрение слабое, ему нужен хороший свет. Лампа сейчас была накрыта цветастым платком.
— Я платочек повесила, чтоб не слепило, — объяснила Лариса из-за плеча. — Она у тебя яркая очень.
Нина сняла платок. Аккуратно сложила его пополам. Потом ещё раз пополам. Положила на подлокотник кресла.
— Ужинать будем? — спросил Виктор из коридора. Голос у него был бодрый и глупый.
— Будем, — сказала Нина. — Ты, Лариса, налей мне борща. А ты, Витя, иди сюда и объясни, пока я ем.
На кухне она села на своё место, у окна, и стала смотреть, как Лариса достаёт тарелку. Не из того шкафа. Нинины тарелки, с синей каёмкой, лежали в нижнем, а Лариса открыла верхний и достала парадные, те, что дарила Нинина мама на свадьбу. Нина промолчала. Она взяла ложку и стала есть. Борщ получился пересоленный, но в целом съедобный.
— Я ведь не навсегда, — снова завела Лариса. — Ты не думай. Мне бы только на ноги встать. Сейчас устроюсь, там у одной знакомой, у Светки, в салоне место администратора освобождается. Ну, может, пока не освободится, но она обещала.
— Обещала, — повторила Нина.
— Ну да. Они там всё время кого-то ищут.
Виктор сидел напротив и смотрел на солонку. Нина вдруг заметила, что у него на макушке стало совсем мало волос, просвечивает розовое. Раньше она этого не замечала. Тридцать три года прожили, а не замечала.
— Нин, я хотел сказать, — начал он.
— Хотел, — кивнула она. — Три дня хотел.
— Мама позвонила в воскресенье. Плакала. Говорит, Ларису на улицу выгоняют, куда ей идти. Что я должен был сказать? У нас же комната пустая.
— Она не пустая. Там Андрюша с семьёй будет.
— Так это ж когда ещё. Месяц почти.
— Двадцать дней, Витя. Я считала.
Лариса ойкнула и как-то слишком быстро полезла в холодильник за сметаной. Нина проследила за ней взглядом. Лариса стояла спиной, плечи у неё были напряжённые, и она очень долго выбирала между двумя банками, хотя в холодильнике была только одна.
— Ладно, — сказала Нина и отодвинула тарелку. — Сегодня ночуешь. Дальше поговорим.
— Ой, Ниночка, ты золото! — Лариса бросилась её обнимать, сунулась щекой, от неё пахло чужими приторными духами и Нининым мылом.
Нина высвободилась и пошла мыть руки.
Ночью она не спала. Лежала на боку, лицом к стене, и слушала, как за стеной в маленькой комнате скрипит диван, как Лариса говорит по телефону, громким шёпотом, который слышно через две двери. Что-то про «потом», про «я же говорила», про «не звони мне сюда». Потом всё стихло.
Виктор повздыхал, поворочался и наконец тронул её за плечо.
— Нин, ты не спишь?
— Нет.
— Ты на меня злишься?
— Я думаю.
— О чём?
— О том, что ты три дня мне в глаза смотрел.
Он помолчал. Потом сказал:
— Она же сестра.
— Я знаю, что она сестра. Я не знала, что ты можешь так.
— Как?
— Тихо. За моей спиной.
— Я не за спиной. Я просто… Нин, мама сказала, что ты не согласишься. Что у тебя характер. Что ты скажешь, мол, пусть снимает, а я ей говорю, мама, ну как так, это же Ларка. А она говорит, а ты не спрашивай, ты просто привези, а там Нина сама поймёт. Она же добрая.
— Она так сказала.
— Ну да.
— И ты привёз.
— Я не привозил. Лариса сама на такси приехала.
— Витя, — Нина повернулась к нему, в темноте было видно только белок глаза и контур щеки. — Ты слышишь, что ты мне говоришь? Мама сказала, что я добрая, значит, можно не спрашивать. Это называется как? Это не доброта называется.
— А как?
Она не ответила. Отвернулась обратно к стене.
Утром, в шесть сорок, она вышла в коридор в старом спортивном костюме и остановилась возле баулов. Они стояли так же, только тот, третий, самый тугой, теперь был придвинут к стене и прикрыт Нининым плащом. Как будто его кто-то спрятал. Нина постояла над ним. Скотч на молнии был свежий, блестящий.
— Не трогай, — раздалось сзади.
Лариса стояла в дверях маленькой комнаты, заспанная, с размазанной тушью, в ночной рубашке на бретельках. Голос у неё был не такой, как вчера, не звонкий. Тихий и твёрдый.
— Я и не трогаю, — сказала Нина.
— Там вещи. Личные.
— А в остальных что, общественные?
— Нин, ну не придирайся. Я просто попросила.
— Хорошо.
Нина пошла на кухню, поставила чайник и достала две чашки. Потом подумала и достала третью. Лариса пришла и села, подтянув колени на табуретку, как девочка.
— Ты на меня не обижайся, — сказала она. — Я же понимаю. Это неудобно. Я бы и сама не хотела, если бы ко мне так. Но куда мне.
— К подруге. К Светке.
— У Светки муж. Он меня не любит.
— К двоюродной.
— Она в Саратове.
— Лариса, тебе пятьдесят два года.
— Ну и что? — Лариса вскинула подбородок. — Мне что, из-за возраста положено жить в гараже?
— Я не про гараж. Я про то, что взрослый человек сначала спрашивает, а потом приезжает.
— Я спрашивала. Я Витю спрашивала.
— А меня?
Лариса задумалась. Правда, задумалась, было видно, как она перебирает что-то в голове. Потом сказала с искренним удивлением:
— А тебя разве надо было? Это же Витина квартира тоже.
Нина поставила чайник на подставку, очень аккуратно, чтобы не стукнуть.
— Ты сейчас сказала что-то, что я запомню, — произнесла она спокойно. — Пей чай.
В половине восьмого она ушла на работу. Муж ещё спал. Или делал вид.
Вечером выяснилось, что день был только начат.
Нина вернулась в семь, поднялась на четвёртый этаж, потому что лифт в их доме на улице Мира не работал уже вторую неделю, и ещё с лестницы услышала голоса. Один был Ларисин. Другой, густой, скрипучий и привычный, принадлежал свекрови. Зинаида Павловна, восемьдесят четыре года, жила на другом конце города, в своей однокомнатной на Садовой, и выбиралась к ним раз в полгода. На автобусе, с двумя пересадками.
Дверь была открыта настежь. В прихожей стояла клеёнчатая сумка на колёсиках и пакет с зелёным луком, торчащим из горловины. А ещё стояла кастрюля. Огромная, эмалированная, красная в белый горошек, накрытая полотенцем. Нина узнала её сразу. В этой кастрюле свекровь тридцать лет варила холодец к каждому Новому году.
— Здравствуйте, Зинаида Павловна, — сказала Нина, входя на кухню.
Свекровь сидела на её месте, у окна. Маленькая, сухонькая, в тёмном платке на плечах, с палочкой, прислонённой к столу. Глаза у неё были светлые, прозрачные, и смотрели прямо.
— Явилась, — сказала свекровь. — А мы уж думали, тебя в ваших бумажках засидели. Садись, Нина, разговор есть.
— Я с работы, дайте руки помыть.
— Мой. Мы подождём.
Нина вымыла руки. Долго, с мылом, до локтей. Потом вытерла их, повесила полотенце ровно и села на табуретку, ту, что поближе к двери. Виктор стоял у плиты, спиной ко всем, и делал вид, что мешает что-то в кастрюльке. Лариса, умытая и накрашенная заново, сидела рядом со свекровью и держала её за рукав, как будто боялась, что та уйдёт.
— Я что хочу сказать, — начала Зинаида Павловна. — Мне Витя позвонил, сказал, ты недовольна.
— Я не успела ничего сказать, — ответила Нина.
— Так по лицу видно. Ты с вечера как туча. Лариса мне всё рассказала.
— Что рассказала?
— Что ты её на кухне допрашивала. Что про возраст ей напомнила. Нина, она тебе сестра. Не чужая, не соседка. Родная кровь мужа. У нас в семье так: если одному плохо, все подставляют плечо. Мы с Иваном, с моим мужем, с Витиным отцом, четверых чужих принимали после войны, и ничего, не развалились.
— Зинаида Павловна, то было после войны.
— А сейчас что, лучше? Сейчас люди друг дружке горло грызут за метры. Ты посмотри, что делается. Родственники по судам таскаются. Я не хочу, чтобы мои дети так жили.
— Я не про суды. Я про то, что меня не спросили.
— А чего тебя спрашивать? — искренне удивилась свекровь. — Ты же человек добрый. Ты же не выгонишь.
Нина посмотрела на мужа. Он по-прежнему стоял к ней спиной, но шея у него покраснела.
— Вот это, — тихо сказала Нина, — вы мне вчера уже передавали. Через Витю. Что я добрая, поэтому меня можно не спрашивать.
— А что, неправда?
— Правда. Только это не значит, что можно без спроса.
— Ишь ты, — свекровь поджала губы. — Модное слово какое-то выучила. Границы эти. Мне по телевизору говорили. Какие у родни границы? Родня она на то и родня.
— Мама, — вмешался Виктор, не оборачиваясь.
— Ты молчи, Витя. Ты мужик, у тебя язык короткий, когда жена смотрит. Я тебя тридцать лет знаю.
— Мама, не надо.
— Что не надо? Что я должна, как на собрании, выступать? Я мать. Я Ларису ждала с этой жизнью, а она одна осталась, после третьего мужа, без копейки. Вот ты мне скажи, Нина, у тебя сердце есть?
— Есть, — сказала Нина. — У меня, Зинаида Павловна, и квартира есть. Моя. Мне от мамы осталась, вы знаете. Я здесь прописывала Витю, потому что он мой муж. И я не против, чтобы он помогал сестре. Я против, чтобы мне сообщали постфактум.
— Какая-то ты книжная, — вздохнула свекровь. — Фактум, не фактум. Я тебе про живого человека, а ты про бумажки. Ларисочка, не плачь.
Лариса не плакала. Она сидела с опущенной головой, и по её пробору было видно, что она напряжённо слушает.
— Я ничего такого не хочу, — сказала она в стол. — Я могу и уйти. Раз я лишняя.
— Сядь, — приказала свекровь. — Никто тебя не гонит. Нина просто устала. Она сейчас успокоится.
Нина вдруг поняла, что ей хочется смеяться. Не от весёлости. От того, что в этой кухне, на её собственной табуретке, её только что объяснили. Сказали: она устала, она успокоится. Как болезнь, которая пройдёт к вечеру.
— Я не устала, Зинаида Павловна, — сказала она. — Я против.
Наступила тишина. Было слышно, как капает кран. Нина встала и подкрутила его. Потом вернулась на место.
— Против чего? — спросила свекровь, и голос её задрожал.
— Против того, что вы решаете, кто будет жить в моём доме.
— В вашем, — повторила Зинаида Павловна. — В вашем. А Витя здесь кто? Жилец?
— Витя муж.
— Мужем он мне был, пока я его растила! А тут пятнадцать лет ремонты делал, плитку клал, трубы менял! Руки в мозолях! А теперь, выходит, ему и родную сестру приютить нельзя?
— Ремонт делали на мои деньги и на его руки, — отчеканила Нина. — Я это ценю. Но это не значит, что…
Она замолчала. Потому что Зинаида Павловна вдруг побелела, схватилась за грудь, и палочка с грохотом упала на пол.
— Мама! — Виктор метнулся к ней. — Мама, таблетку! Где у тебя?
— В сумке… в боковом кармашке… — хрипела свекровь. — Ох, ох… Довели.
Лариса кинулась к клеёнчатой сумке, Нина встала за водой. Минуты три на кухне все бегали и суетились, а потом Зинаида Павловна сидела, откинувшись на спинку, с мокрым лбом, и шумно дышала. Нина считала у неё пульс. Пульс был ровный, чуть частый, как у человека, который только что быстро поднялся по лестнице.
— Всё хорошо, — сказала Нина. — Давление, наверное. Вам прилечь надо.
— Не нужна мне ваша постель, — слабым голосом сказала свекровь. — Я у себя на Садовой прилягу. Витя, вызови такси.
— Мама, ты куда в таком состоянии…
— В таком. Домой. В четырёх стенах одна останусь, зато никому поперёк горла не встану.
Фраза повисла в воздухе. Нина почувствовала, как у неё холодеют пальцы. Она знала этот приём. За тридцать три года она видела его раз десять. И всё равно каждый раз внутри что-то сжималось и шептало: а вдруг на этот раз правда.
— Я вас отвезу, — вдруг сказал Виктор.
— Витя…
— Отвезу, Нина. Я на машине. Мама, пошли.
Они ушли. Свекровь на ходу тяжело опиралась на сына, но в дверях всё-таки обернулась и посмотрела на Нину светлыми, прозрачными глазами. Без злости. С глубокой, непробиваемой уверенностью в своей правоте. Нина поняла, что та не притворяется. Ей и правда стало дурно, и она и правда считает, что Нина обидела её детей. Это было хуже любого притворства.
Дверь закрылась. На кухне остались Нина, красная кастрюля с холодцом, которого никто не просил, и Лариса.
— Ну вот, — сказала Лариса. — Довела мать.
— Я довела?
— А кто? Ты ей про квартиру. Она всю жизнь про квартиру слушает. Ты знаешь, как ей там, на Садовой, одной? У неё соседи пьют.
— Лариса, я не могу сейчас с тобой это обсуждать.
— А я хочу.
— А я нет.
Нина взяла сумку и вышла. Не в комнату, не на балкон. Просто вышла из квартиры, закрыла за собой дверь, спустилась на два пролёта и села на ступеньку. Достала телефон. Пальцы не слушались, она раза три промахнулась мимо нужного номера.
— Тамара, — сказала она, когда подруга ответила. — Ты дома?
— А что?
— Можно я приду?
— Нина, ты чего? У тебя голос какой-то.
— Нормальный голос. Я через двадцать минут.
Тамара жила в соседнем доме, на третьем этаже, в двухкомнатной, где после развода сделала всё по-своему. Белые стены, зелёные занавески, на подоконниках фиалки. Они дружили сорок лет, с тех пор как вместе работали в проектном институте, который давно закрылся. У Тамары не было детей и мужа, зато было мнение по любому вопросу.
— Так, — сказала Тамара, выслушав всё от начала и до конца. Она сидела на диване, поджав ноги, и крутила в руках пустую чашку. — Значит, значит. Баулы, золовка, свекровь с сердцем. А муж где?
— Повёз её домой.
— А тебя спросил, можно ли?
— Нет.
— Вот. Тридцать три года, Нина. Я тебе говорила ещё на вашей серебряной свадьбе: Виктор у тебя хороший, но он за мамину юбку держится.
— Он не держится. Он разрывается.
— Это одно и то же. Только когда разрываются, то всегда в одну сторону.
— Тома.
— Что Тома? Я не злая, я трезвая. — Тамара встала, заходила по комнате. — Слушай. Ты помнишь, что мы с тобой в прошлом году говорили? Про твоё «когда-нибудь».
— Какое «когда-нибудь»?
— Когда Андрюша вырастет, когда внуки пойдут, когда выйдешь на пенсию. Ты всё «когда-нибудь» пожить для себя. А пока жила для других. Теперь у тебя в комнате сына чужая баба с павлинами на покрывале.
— Она не чужая. Она сестра Вити.
— Золовка, — отрезала Тамара. — Золовка, свекровь, и все они в одной связке. А ты в этой связке крайняя.
— Я не хочу разводиться, — сказала Нина.
Она не знала, почему сказала именно это. Слово «развод» никто не произносил. Оно просто прозвучало само, в тишине, и Нина услышала его как будто со стороны.
— Я и не говорю, что надо, — осторожно ответила Тамара. — Я говорю, что ты можешь. Что это не конец света. Что тебе пятьдесят восемь, а не девяносто. И что у тебя есть квартира. Это, между прочим, главное.
— Квартира у меня есть, — повторила Нина.
— Вот именно.
Они помолчали. Тамара поставила чайник. За окном стемнело, во дворе зажглись фонари, и Нина стала считать машины, которые заезжали на парковку. Красная, белая, серая, ещё серая, опять белая. На двенадцатой телефон зазвонил. Виктор.
Она не взяла.
— Возьми, — сказала Тамара.
— Нет.
— Нин.
— Нет.
Телефон звонил долго, потом замолчал. Через минуту пришло сообщение: «Нина, я дома. Ты где? Давай поговорим». Она прочитала и перевернула телефон экраном вниз.
Домой она вернулась в десятом часу. Тамара проводила её до подъезда и сказала на прощание:
— Если что, у меня диван свободный. Хоть на месяц.
— Я не собираюсь, — ответила Нина.
— Я знаю. Но диван есть.
В квартире было тихо. На кухне горел свет, на столе стояла чистая посуда, прикрытая полотенцем. Холодец исчез, в холодильнике на нижней полке стояла красная кастрюля. Мужа не было видно. Нина прошла в коридор, сняла ботинки и чуть не упала.
Третий баул. Тот, самый тугой. Он теперь стоял посреди прихожей, развернувшись боком, и из его бока торчало что-то белое. Нина присмотрелась. Молния разошлась. Скотч не выдержал, лопнул, и из дыры высунулся угол папки, а рядом с ним хвост какой-то бумажной ленты.
Она не хотела. Правда не хотела. Она постояла минуту, глядя на этот угол, и вспомнила слова Ларисы: не трогай, там личное. Потом наклонилась, чтобы просто засунуть бумагу обратно. Бумага была тяжёлая, плотная и не лезла. Нина потянула её на себя, и вместе с ней выехала целая стопка. Конверты. Квитанции. Распечатки с синими печатями. Верхняя называлась «Претензия о погашении задолженности», дальше мелким шрифтом: договор займа, сумма, пени, исполнительное производство.
Она не успела дочитать. Сзади щёлкнул выключатель.
— Положи, — сказала Лариса.
Нина выпрямилась. Лариса стояла в коридоре в том же голубом халате, с мокрыми волосами, замотанными в полотенце, и лицо у неё было серое, как будто кто-то выключил в нём свет.
— Я не лезла, — сказала Нина. — Оно само вылезло.
— Положи на место.
— Лариса. Здесь что?
— Ничего.
— Тут исполнительное производство.
— Положи, я сказала! — Лариса шагнула и выхватила у неё папку, прижала к груди. Руки у неё дрожали, и конверты рассыпались по полу веером. Она присела на корточки, торопливо стала их собирать. Нина тоже присела. Они какое-то время молча подбирали бумаги, и Нина невольно выхватывала цифры. Сорок тысяч. Сто десять. Двести шестьдесят три тысячи, и ещё приписка карандашом: «с процентами 410».
— Это всё твоё? — тихо спросила Нина.
— Не твоё дело.
— Лариса.
— Ну моё! — Лариса вдруг села прямо на пол, на голые доски, и закрыла лицо ладонями. — Моё, моё. Довольна? Я хотела как лучше. Мне в салоне сказали, что нужно вложиться в процедуры, будет хороший доход. Я взяла. Потом ещё. Потом в другом месте перекредитовалась, потому что первое надо было гасить. Я же не дура, я думала, оно как-нибудь само рассосётся.
— Само не рассасывается.
— Теперь знаю!
Лариса заплакала. Не картинно, как днём, а некрасиво, по-детски, с всхлипами и носом. Нина стояла над ней и не знала, что делать. Погладить по плечу? Протянуть салфетку? Она вдруг ясно, как в кино, увидела перед собой не золовку, не захватчицу с баулами, а девочку, которой всю жизнь говорили, что всё образуется, потому что рядом есть мама и брат.
— А хозяйка? — спросила Нина. — Квартиру продаёт, это правда?
— Правда, — шмыгнула Лариса. — Только я ей четыре месяца не платила. Она терпела, а потом написала, чтобы съезжала.
— Витя знает?
Лариса не ответила. И по тому, как она отвела глаза, Нина всё поняла.
— Он знает. Давно?
— С лета.
— С лета.
— Он мне помогал, — быстро сказала Лариса. — Немножко. Он говорил, не говори Нине, она расстроится.
— Сколько?
— Не помню.
— Лариса, сколько?
— Ты у него спроси!
Хлопнула входная дверь. В прихожую, запыхавшись, ввалился Виктор с пакетом в руках, из которого торчал багет и бутылка кефира. Он увидел жену, сестру на полу, рассыпанные бумаги и остановился, как будто налетел на стену.
— Нина…
— Что ты мне должен сказать? — спросила она.
— Нин, я всё объясню.
— Сколько ты ей дал?
Он поставил пакет на пол. Медленно, как будто в нём лежало что-то хрупкое. Снял шапку.
— Сто двадцать тысяч, — сказал он. — Из тех, что на машину откладывали. В августе. Я хотел вернуть, Нин. Я думал, Лариса устроится и вернёт. А она не устроилась, и я не знал, как тебе сказать.
Нина кивнула. Потом ещё раз. Постояла. Потом развернулась и пошла на кухню. Села на табуретку у окна и стала смотреть во двор. Там было темно. Под единственным фонарём стояла чья-то серая машина, потом подъехала белая, и из неё вышла женщина с большим пакетом. Нина считала. Серая, белая, ещё одна белая. Рядом на кухню вошёл Виктор и стал что-то говорить, но слова доходили до неё как через вату. Что-то про ремонт, про то, что он бы отдал, про то, что мама просила.
— Витя, — сказала она, не поворачиваясь. — Помолчи, пожалуйста.
Он замолчал.
— Мне надо, чтобы ты вышел.
— Нин…
— Выйди. Я хочу посидеть одна.
Он вышел. Она слышала, как он прошёл по коридору, как скрипнула дверь в их спальню, как Лариса, всхлипывая, перебирала на полу бумаги. Нина достала из шкафчика пачку овсяного печенья, открыла, взяла одно, положила обратно. Налила воды. Не выпила.
Ей вдруг захотелось сделать что-то руками. Она встала, вытащила из нижнего ящика тряпку и стала протирать плиту. Потом стол. Потом подоконник. Потом холодильник сверху, куда обычно не доходили руки. Через час кухня сияла, и Нина вдруг поняла, что больше не злится. Внутри стало пусто и просторно, как в квартире после переезда.
Сто двадцать тысяч. Деньги на машину были общие, это правда. Но Витя их брал и отдавал, не сказав ни слова. Тридцать три года они делили деньги пополам. Это был их закон. Он его нарушил не потому, что хотел обмануть, а потому, что боялся. Нины. Её лица. Её «нет».
Это было, пожалуй, самое обидное. Что он боялся.
В пятницу она отработала день как обычно. Сверила три отчёта, выписала счета, ответила на звонок из аптечного склада, где опять перепутали накладные. Девочки в бухгалтерии спрашивали, почему она такая тихая, и Нина отвечала, что давление. В обед она не пошла в столовую, а сидела за столом и смотрела на чистый лист бумаги. Потом взяла ручку и написала сверху: «Заявление». Дальше рука остановилась. Она написала своё имя, дату рождения, адрес: улица Мира, дом четырнадцать, квартира тридцать семь. Слово «расторгнуть» вышло кривым, как будто писал кто-то другой. Нина сложила лист вчетверо и убрала в боковой карман сумки, на молнию. Потом открыла отчёт и стала считать дальше.
Вечером Виктор ждал её на кухне. Не в комнате, не перед телевизором, а именно на кухне, за накрытым столом. Он достал из серванта хорошие рюмки, нарезал колбасу и сыр, даже поставил в стакан три гвоздики, купленные, видимо, у метро. Лариса затаилась в маленькой комнате, было слышно только, как там тихо тикает будильник.
— Нин, я тут подумал, — начал Виктор и кашлянул. — Присядь.
— Я присяду.
— Я не буду оправдываться. Хотя хочется.
— Ну и не надо.
— Нин, ты помнишь, как мы эту кухню делали? Девяносто восьмой год. У нас ни копейки не было, а ты плитку на рынке достала, потому что партия бракованная. Я клал её три дня. Ты стояла рядом и говорила: Витя, левее. Витя, правее.
— Помню.
— Я тогда подумал, что с тобой мне ничего не страшно.
— А теперь страшно?
Он повертел рюмку за ножку. Пальцы у него были крупные, с белыми шрамиками от инструмента.
— Теперь страшно, что ты скажешь «нет», а я не выдержу. Ты понимаешь? Мама всю жизнь говорила: Витя, ты должен. И я привык. Я как собака, которой команду дали. А ты говоришь: Витя, ты можешь решать сам. А я не умею. Я боюсь, что ошибусь.
— Ты уже ошибся.
— Знаю.
— Нет, не знаешь, — тихо сказала Нина. — Ты думаешь, что ошибся с деньгами. А ты ошибся в том, что мне не поверил. Что я выдержу правду.
Он открыл рот, но ничего не сказал. Положил на стол ладони, одну на другую, как школьник.
— Я не пью, — сказала Нина и отодвинула рюмку. — Спасибо за колбасу. Гвоздики красивые.
Она встала, прошла в спальню и закрыла дверь. Не хлопнула. Просто закрыла. Села на край кровати и услышала, как за стеной в кухне долго ничего не происходит. Ни звона, ни шагов, ни голоса. Потом стукнула рюмка о стол, один раз, и опять стало тихо.
Утром в субботу она встала в шесть, как обычно. Приготовила себе овсянку, съела её стоя, оделась. Потом достала из антресоли небольшой дорожный чемодан, тот, с которым ездила в санаторий, и положила туда три смены белья, халат, косметичку, зарядку.
— Ты куда? — Виктор стоял в дверях, в трусах и майке, всклокоченный.
— К Тамаре. На пару дней.
— Нина. Не надо.
— Надо.
— Ты что, уходишь?
— Я не ухожу. Я ухожу пожить отдельно, пока не решу. Это разные вещи.
— Из-за ста двадцати тысяч?
— Не из-за денег, Витя.
— Тогда из-за чего?
Она застегнула чемодан и посмотрела на него. Лицо у него было опухшее, глаза красные, и он правда ничего не понимал. Это было видно. Для него всё случилось из-за денег или из-за Ларисы, или из-за матери, а то, что случилось из-за него самого, в голову не приходило.
— Подумай, — сказала она. — Если додумаешься, скажешь.
— Нина!
— Я позвоню.
Она вышла. На лестничной площадке, там, где вчера сидела, остановилась на секунду. Из квартиры донёсся Ларисин голос, тонкий, перепуганный: «Витя, она что, уехала? Она нас бросила?» А потом тихо и сердито ответил Виктор: «Не нас, Лара. Меня».
Нина пошла вниз.
Три дня она жила у Тамары. Спала на диване, ела тамарины сырники, смотрела сериалы про врачей и ни о чём не думала. Это было необычно. Никто не гремел сковородками, не спрашивал, что на ужин, не включал телевизор на полную громкость. Андрей позвонил на второй день, голос у него был встревоженный, видно, отец уже позвонил ему.
— Мам, что у вас случилось?
— Ничего, Андрюша. Я у Тамары, отдыхаю.
— Папа говорит, ты ушла.
— Я не ушла. Я отдыхаю.
— Мам… А как же мы в ноябре? Мы уже билеты взяли.
— Приезжайте, — ответила Нина. — Комната будет.
— Правда?
— Правда.
Она положила трубку и поняла, что сказала это без раздумий. И что теперь придётся сделать так, чтобы это было правдой.
Вечером того же дня позвонила Лариса. Нина увидела на экране незнакомый номер, подумала, что из банка, и ответила не сразу.
— Нин, это я.
— Слышу.
— Ты не бросай трубку, ладно? Я ненадолго. Я просто… у тебя в холодильнике кефир кончился. И Витя без тебя какой-то странный. Сидит и молчит, как пень. Я ему яичницу пожарила, а он даже не посолил.
— Лариса, ты мне про кефир звонишь?
— Нет. — Лариса помолчала, и в трубке было слышно, как она дышит. — Я хотела спросить. Ты на меня сильно обиделась?
— Не знаю. Я не обижаюсь, когда мне плохо. Я просто устаю.
— А мне что делать?
— Ничего. Живи. Ешь. Только на мою лампу платки не вешай.
— Не буду, — быстро согласилась Лариса и вдруг добавила совсем другим голосом, тонким и детским: — Нин, а ты вернёшься?
— Не знаю.
— Ты вернись. Мне без тебя в квартире страшно. Стены чужие.
Нина посмотрела на тамарины фиалки. Одна из них, фиолетовая, зацвела вторым цветком, и лепестки у неё были такие нежные, что страшно было дотронуться.
— Лариса, это не твои стены, — сказала она мягко. — Поэтому и страшно.
В трубке стало тихо. Потом Лариса шмыгнула носом и положила трубку, не простившись.
В понедельник она вернулась.
Не потому, что соскучилась. Потому что в воскресенье вечером Виктор позвонил и сказал: «Нин, приходи в понедельник. Мама тоже будет. Мы все хотим поговорить. По-человечески». Голос у него был другой. Усталый, но без привычной виноватой мягкости.
Она вошла в квартиру в девятнадцать ноль пять. В прихожей не было баулов. Нина удивилась. Заглянула в маленькую комнату: диван застелен, на подоконнике по-прежнему косметика, а баулы стоят вдоль стены, аккуратно, один к одному.
На кухне собрались все. Зинаида Павловна во главе стола, прямая, в своём тёмном платке. Лариса сбоку, тихая, без макияжа, с кругами под глазами. Виктор у окна, на её месте. Он встал, когда она вошла, и отодвинул ей табуретку.
— Садись, Нина, — сказала свекровь. — Мы тебя ждали.
Нина села. На столе стоял чайник, четыре чашки и красная кастрюля, но пустая, помытая. Это отчего-то её тронуло.
— Я начну, — сказал Виктор. — Можно?
— Говори, — кивнула Нина.
— Я виноват. Я должен был сказать тебе про деньги. И про Ларису. И про то, что я её приютил, тоже должен был сказать. Я не хотел вас ссорить. А вышло, что поссорил. Мама.
— Что мама? — скрипнула Зинаида Павловна.
— Мама, ты тоже виновата. Ты мне сказала, чтобы я Нине не говорил, и я послушался. Это неправильно. Я женатый человек. У меня жена.
— У тебя мать.
— Мать, — согласился Виктор. — И жена. И я тебя люблю, но решать за Нину ты не будешь. Я не позволю.
Свекровь открыла рот. Закрыла. Нина впервые за много лет увидела, как она не знает, что сказать. Просто сидит, старенькая, маленькая, и смотрит на сына так, будто он ей показал фокус.
— Я Ларису не могу выгнать, — продолжал Виктор уже тише. — Она моя сестра. Но я обещал Нине, что мы решим всё вместе. Поэтому давай решим.
— Давайте, — сказала Нина.
Она положила руки на стол. Ладони были тёплые и сухие, это тоже почему-то её удивило.
— Лариса может остаться до первого декабря, — произнесла она. — Полтора месяца. Не на «пока устроится», а до первого декабря. В маленькой комнате. Двадцать пятого ноября приезжает Андрей, значит, комнату она освобождает двадцатого. Я прошу, чтобы это было ясно.
— Куда ж она денется двадцатого? — вскинулась свекровь.
— У Ларисы есть ты, Зинаида Павловна. Есть комната на Садовой, там две кровати, я помню. Если хочешь, можно жить у тебя. А я хочу, чтобы Лариса нашла работу. Любую. Пока без дела не будет.
— Я ищу, — шмыгнула Лариса.
— Не ищешь. Ты ждёшь, пока Светка позвонит. Это разное. Я в понедельник могу тебя познакомить с главным врачом нашей поликлиники, у нас нужна санитарка и администратор в регистратуру. Зарплата небольшая. Зато настоящая.
— В регистратуру? — Лариса поморщилась. — К больным?
— К людям.
— Ну, я не знаю…
— Знаешь, — вмешался Виктор. — Ты пойдёшь.
Лариса посмотрела на брата так, будто он ударил её. Он выдержал взгляд.
— Второе, — продолжила Нина. — Долги. Я видела бумаги, Лариса. Я не буду их платить. Я не банк и не мама. Но я могу помочь составить график. Тамара знакомая юристка, она консультирует бесплатно. Сходим вместе. Если решишь.
— А если не решу?
— Тогда это твоё дело, и до первого декабря ты всё равно съезжаешь.
— Нина, — тихо сказала свекровь. — Ты чёрствая.
Нина не вздрогнула.
— Нет, Зинаида Павловна, — сказала она спокойно. — Я просто устала быть удобной. Тридцать три года я была удобной. Мне казалось, это и есть семья. Что любят не за что-то, а потому что ты всем нужна. А оказалось, что нужна, пока не говоришь «нет».
— Я тебя любила, — прошептала свекровь.
— Знаю. Вы по-своему меня любили.
— И что теперь?
— Теперь я вас тоже люблю. По-своему. Но в мою квартиру без звонка больше нельзя. Ни вам, ни Ларисе, ни Вите с чужими баулами. Это третье.
— Третье, — повторила Зинаида Павловна. — Вот как ты считаешь. По пунктам.
— Я бухгалтер, — сказала Нина. — Привыкла.
Повисла пауза. Лариса подвинула чашку на другой край стола и обратно. Виктор потирал шею. Свекровь смотрела на свои сухие руки, лежавшие на скатерти, и думала о чём-то долго, молча. Потом поднялась, опираясь на палку.
— Я пойду, — сказала она. — Витя, вызови такси.
— Я отвезу, мама.
— Не надо. Сама.
Она дошла до двери, в прихожей остановилась, медленно натянула пальто, поправила платок. Нина вышла следом, чтобы закрыть за ней. Они стояли друг напротив друга в тесном коридоре. Зинаида Павловна достала из кармана какой-то свёрток и сунула Нине в руку.
— Что это?
— Холодец. Я вчера сварила. Витя не любит, он любит у тебя. Возьми. — Она помолчала. — Нина, ты на меня зла не держи.
— Не держу.
— Врёшь. Но это ничего. Я тоже не держу, только не хочу, чтобы ты думала, будто я злая. Я просто всю жизнь так думала. Что семья это когда все вместе, в одной куче. А ты, выходит, по-другому хочешь.
— По-другому, — подтвердила Нина.
— Ну и ладно, — свекровь вздохнула. — Поживём, посмотрим.
Она вышла. Нина слышала, как стучит палка по ступенькам, всё тише и тише. Потом закрыла дверь, повернулась и увидела Ларису. Та стояла в коридоре, в халате, в Нинином голубом халате, и вытирала глаза рукавом.
— Нин, — сказала она. — Я могу снять его? Он твой. Просто холодно было.
— Оставь. Ходи.
— Правда?
— Правда. Он тебе идёт.
Лариса вдруг засмеялась. Тихо, неуверенно, сквозь нос. Потом пошла в кухню ставить чайник. Виктор стоял у окна и смотрел на Нину так, как смотрел когда-то, давно, в институтском коридоре, когда они только познакомились. С опаской и надеждой.
Ночью они лежали рядом. Далеко друг от друга, у разных краёв кровати. В квартире было тихо, только за стеной сонно скрипнул диван и стукнул выключатель.
— Нин, — сказал Виктор в темноту. — Ты не спишь?
— Не сплю.
— Ты правда хотела уйти?
— Хотела.
— А теперь?
— А теперь не знаю.
Он помолчал. Потом тихо спросил:
— Ты бы подала на развод?
Нина посмотрела в потолок. По нему медленно ехала полоса света от проезжавшей по двору машины. Белая. Следом серая.
— Заявление я уже написала, — сказала она. — Лежит в сумке, в боковом кармане. В пятницу, на работе.
— Подала?
— Нет.
— Почему?
— Не знаю, Витя. — Она повернула голову. — Может, потому что ты в понедельник при матери сказал, что решать за меня никто не будет. Может, потому что я тебя тридцать три года знаю и мне интересно, на сколько тебя хватит.
— А если не хватит?
— Тогда достану заявление.
Он засмеялся. Невесело, коротко. Потом вдруг протянул руку и нашёл в темноте её ладонь. Нина не убрала. Но и не сжала в ответ. Просто оставила лежать.
— Нин.
— М?
— А лампа в комнате? Для Тимоши. Лариса её платком накрыла, но она работает?
— Работает.
— Хорошо.
За стеной снова стукнул выключатель. Потом приглушённо, сквозь стенку, раздался Ларисин голос: «Алло? Светка? Да не звони мне, я не могу сейчас. Меня в регистратуру берут. Нет, ну а что, нормальная работа. Люди. Сама удивилась».
Нина слушала. Виктор слушал тоже. Рука у него в её ладони чуть дрогнула.
— Слышишь? — прошептал он.
— Слышу.
— Может, всё и получится.
— Может.
— Нин, а если не получится? Если она двадцатого не съедет?
— Съедет.
— А если нет?
Нина молчала долго. Потом сказала ровно и спокойно, глядя в потолок:
— Тогда, Витя, баулы я сама вынесу. И ты мне поможешь.
Он не ответил. Она почувствовала, как его пальцы медленно разжались и снова сомкнулись на её руке. Крепче. Как будто он не хотел отпускать, но знал, что от него это больше не зависит.
— Помогу, — сказал он наконец.
Она не поверила. Но и не сказала, что не верит. За окном проехала ещё одна машина, свет скользнул по стене и погас. В прихожей что-то тихо шуршало. Наверное, те самые баулы, стоявшие рядком, в ожидании двадцатого ноября.
