— Вы что делаете? Стойте! Это моя кровать!
— Была твоя, стала семейная. Костя, не мни, бери за изголовье. Двигай, двигай, не стой как неживой.
Валентина стояла в дверях спальни в ночной рубашке и держалась за косяк. Часы на тумбочке показывали двадцать минут восьмого. Суббота. Единственное утро в неделю, когда будильник молчит. Ей снилась мамина дача, смородина, ведро с водой у крыльца. А потом сон разошёлся по швам, как старая простыня, и в него вошёл грохот.
Двое парней в синих жилетах с надписью «ГрузТоп» перекосили матрас. Этот матрас Валентина покупала три года назад и до сих пор помнила цену, потому что копила на него с двух премий. Одеяло лежало на полу. Подушка валялась возле батареи. Стеганое покрывало, которое она сама подшивала по краю, было свёрнуто в комок и брошено на подоконник.
Посреди комнаты, как командир на параде, стояла Нина Петровна. Байковый халат, тапки с помпонами, тряпка на плече. Семьдесят шесть лет, а спина прямая, как у учительницы танцев.
— Нина Петровна, объясните мне, пожалуйста, что происходит.
— А что тут объяснять. Я переезжаю. Сюда, в эту комнату. Мне нужна солнечная сторона и лоджия. У меня давление от тёмных углов, а тут светло, воздух. Лоджию я под рассаду оборудую.
— Какая рассада? Это наша спальня.
— Была ваша. Теперь моя. А ты на кухне поспишь, за пеналом. Раскладушку я уже привезла, в коридоре стоит, видела? Хорошая, с пружинами. Не на полу же тебя класть.
Валентина повернула голову. В коридоре, прислонённая к стене, действительно стояла раскладушка. Зелёная, с ржавым пятном на боку и перекинутым через раму чехлом от чего-то давнего. Она не помнила, чтобы эту раскладушку при ней вносили в квартиру. Значит, внесли утром, пока она спала, и ключ у них был.
Ключ был у Сергея.
— Где Сергей?
— Где ему быть. На кухне, чай пьёт. Мужик с утра не должен в бабьи разборки лезть.
Валентина прошла по коридору босиком. Паркет был холодный, и она отчего-то подумала, что надо бы надеть носки. Мысль была такая мелкая и такая спокойная, что она сама удивилась.
Сергей сидел за кухонным столом спиной к двери и размешивал чай. Ложка ходила по кругу, а звона о стенки не было. Он сидел и мешал, чтобы не поднимать головы. Шея у него была красная, сзади, над воротником домашней футболки.
— Серёжа.
Он не обернулся.
— Серёжа, ты знал?
— Валя, ну ты не кипятись.
— Я спрашиваю, ты знал?
— Мама позвонила в четверг. Сказала, что надо поговорить. Я думал, она просто так. А она вот, с грузчиками… Я не думал, что прямо сегодня.
— То есть про сегодня ты не знал. А про то, что она сюда переезжает, знал.
Ложка остановилась.
— Валь, ей же тяжело одной. Ей семьдесят шесть. Там лифта нет, четвёртый этаж… — Он повернулся наконец, и лицо у него было виноватое, мятое, как наволочка. — Тут нам всем места хватит. А мне в маленькой комнате компьютер нужен, давно говорил. Ты же знаешь, я по вечерам с картами работаю, с маршрутами, заказы смотреть надо. А на кухне тебе тепло будет. Там батарея рядом.
— Мне тепло будет на кухне, за пеналом.
— Ну не навсегда же. Пока устроимся.
Из спальни донёсся звук, будто уронили что-то тяжёлое и деревянное. Потом голос Нины Петровны.
— Не по полу тащи, лоботряс, паркет ободрёшь! Это ж чужая квартира, а береги!
Валентина услышала это «чужая». Не поняла сразу, а потом услышала ещё раз, уже внутри себя, и оно легло в память отдельным камешком. Сергей тоже услышал. Он снова повернулся к чашке.
Валентина вернулась в спальню. Кровать была уже разобрана. Боковины стояли у стены, спинки прислонены к шкафу, а в центре комнаты осталась рама, как скелет. Один из грузчиков, молодой, рыжий, смотрел на Валентину и не знал, куда деть руки.
— Извините, — сказал он тихо. — Нам заказали, мы работаем.
— Я понимаю.
— Валентина, что ты тут глаза мозолишь, — сказала Нина Петровна. — Иди умойся, оденься. Нечего в рубашке перед мужиками. Мужчины работают.
Валентина вздохнула и сказала очень ровно.
— Остановите, пожалуйста, всё это. Я прошу один раз, вежливо.
— Ой, вежливо, — Нина Петровна улыбнулась уголком рта. — Слышали? Она вежливо просит. Двадцать пять лет живёшь с моим сыном и всё вежливо.
Двадцать восемь, подумала Валентина. Двадцать восемь лет. Но поправлять не стала.
Прошёл час. Валентина оделась, заварила себе чай и не смогла его пить. Она стояла у кухонного окна и смотрела во двор, где уже собралась маленькая компания. Бабушки у подъезда, дворник Тимур с метлой, кто-то с собакой. Фургон «ГрузТоп» стоял поперёк парковки, и из его открытых дверей торчали какие-то коробки, тюки, связка лыжных палок.
Нина Петровна возила по квартире свои вещи, будто занимала крепость. Сначала втащили два старых чемодана на колёсиках. Потом коробки с надписями фломастером. «Посуда». «Одеяла». «Банки», «Банки», «Банки». Потом сам диван, тяжёлый, цвета заварки, с вытертыми подлокотниками. Грузчики вносили его боком, и он цеплялся за косяки.
— Не сюда. Левее. Да что вы, слепые?
Валентина вышла в коридор. Дверь в спальню была распахнута. Шкаф стоял открытый. Ящики комода выдвинуты. Её кофты, её платья, аккуратно сложенные, лежали теперь на подоконнике кучей.
Нина Петровна перебирала содержимое нижнего ящика и говорила вслух, сама себе, как говорят люди, привыкшие, что их слушают.
— Это что. Бумажки какие-то. Квитанции. Это мусор. Это на помойку. Это тоже. Господи, зачем женщина всё хранит? Три халата. Три! Два вытертых, третий вообще дырявый. Лёша, возьми пакет, всё это вынеси.
— Нина Петровна, не трогайте.
— Что не трогать? Хлам не трогать?
— Это мои вещи.
— Были твои. Теперь я здесь командую, и мне место надо. Не жмись, Валя, не жмись. Новое купишь. На зарплате ты не обеднеешь.
Рыжий парень Лёша стоял с чёрным мусорным мешком и смотрел на Валентину. В его взгляде было что-то неловкое, почти просящее, и она вдруг увидела себя со стороны. Женщина в вязаной кофте посреди коридора, которая тихо говорит «не трогайте» и ничего больше не может.
— Положи халаты, — сказала она Лёше. — Положи на место, пожалуйста.
— Она у нас заступница, — сказала Нина Петровна. — Ладно, оставь. Пусть носит свои обноски. Но чтоб в моём шкафу их не было.
— В вашем шкафу.
— А в чьём же. Теперь моя комната, мой шкаф.
Она вынула из коробки первую банку и поставила на полку, на ту самую, где у Валентины стояла мамина шкатулка с нитками и пуговицами. Шкатулку Нина Петровна сдвинула локтем, и та упала на пол. Крышка отскочила. Пуговицы рассыпались по паркету.
Валентина присела и стала собирать. Перламутровые, деревянные, одна с якорем. Мама любила пришивать пуговицы с якорями на детские пальто, когда Валентина была маленькая. Она подбирала их по одной, считала про себя до двадцати, потом снова с нуля, потому что сбилась.
— Что ты там ползаешь, — сказала сверху свекровь. — Пылесосом надо.
На полке между тем стали появляться банки. Огурцы. Помидоры. Какая-то тёмная лечо. Кабачковая икра с этикетками, написанными корявой рукой. Банки стояли ровными шеренгами, и Нина Петровна расставляла их, как солдат перед смотром, хотя про солдат Валентина думать не хотела.
— Сергей! — позвала Нина Петровна. — Серёжа, иди сюда, смотри, как я всё красиво поставила!
Сергей пришёл. В дверях он замер, поглядел на жену, сидящую на коленях среди пуговиц, на мать с банкой в руке, на полку с шеренгой огурцов. Что-то дёрнулось у него в лице, он открыл рот и сказал совсем не то, что, наверное, хотел.
— Красиво, мам.
Валентина подняла голову.
— Серёжа, — сказала она тихо. — Скажи ей.
— Что сказать?
— Что это наша комната.
— Валя, ну зачем при людях.
— А когда? Ночью, под одеялом? Когда одеяло уже на полу?
Он потёр шею.
— Давай потом поговорим. Вечером.
— Вечером я буду на раскладушке за пеналом.
— Ну что ты начинаешь…
— Не слушай её, сынок, — сказала Нина Петровна, поправляя банку. — Она всегда была с гонором, только скрывала. Теперь вылезло. Иди, поможешь с диваном.
Он ушёл. Покорно, боком, как заходил в узкую дверь. И Валентина осталась на полу с горстью пуговиц в ладони.
В ванной было тесно и тихо. Валентина закрыла дверь на защёлку, села на край ванны и некоторое время просто смотрела на кафель. Плитку они с мамой выбирали вместе, ещё когда мама была здорова. Бело-голубая, с мелким узором в виде волны. Мама тогда сказала, что в такой ванной даже зимой чувствуешь море.
Валентина включила воду, чтобы не слышали, как она дышит. Умылась. Холодная вода била по щекам, и стало немного легче. В зеркале над раковиной на неё смотрела женщина пятидесяти двух лет. Седина у висков, усталый рот, на шее цепочка с маленьким крестиком. Глаза ничего особенного. Серые, обычные. Такими глазами на работе смотрят на людей, которые приходят к окошку регистратуры и говорят «мне только спросить». Она за тридцать лет научилась держать одно и то же лицо. Вежливое, терпеливое, не лезущее.
Она вспомнила Ларису Андреевну, свою напарницу по окошку. Лариса как-то в обеденный перерыв, жуя бутерброд, сказала ей вещь, которую Валентина тогда пропустила мимо ушей.
— Валя, ты как коврик у входа. Все ноги вытирают, а ты ещё и улыбаешься. У человека должны быть личные границы, как забор у дачи. Хоть низенький, но чтоб был.
Валентина тогда засмеялась и сказала, что у неё и дачи нет. Лариса махнула рукой.
А теперь она сидела на краю ванны и думала, что забор у неё был. Просто он стоял не вокруг неё. Он стоял вокруг маминой квартиры, и она за ним пряталась.
В дверь постучали.
— Валентина! Ты там заснула? Мне руки помыть надо, в банках пыль.
— Минуту.
— Минутами ты тут не отделаешься. Выходи.
Валентина промокнула лицо полотенцем. Расправила плечи. Вышла.
Нина Петровна стояла в коридоре с тазиком в руках. Тазик был её собственный, эмалированный, в сколах. Она вошла в ванную, оттолкнув Валентину плечом, и крикнула в коридор.
— Серёжа! Передай этим, пусть мою кастрюлю в кухню несут. Ту, большую, с красной крышкой. И чтоб вторую не забыли, я без второй не могу.
Валентина прошла на кухню. Включила чайник, хотя чай уже пить не собиралась, просто нужно было что-то включить. Села. Через стену слышалось, как Сергей и рыжий Лёша волокут что-то в комнату, что-то тяжёлое, с гулом. Это был, видимо, письменный стол. Сергей объяснял, что надо поставить его вдоль окна в маленькой комнате, потому что там розетки.
За кухонным окном на ветке сидел воробей и ничего не знал про диваны.
Валентина вдруг с ясностью подумала, что в этой квартире она знает каждую половицу. Где скрипит. Где под линолеумом тонкая трещина. Как у батареи, под которой в детстве она прятала фантики. Это была не просто стена и крыша. Это был мамин голос, мамин запах, мамин тёплый халат на двери. И этот голос теперь заглушали банками.
Она не плакала. Просто сидела. Ждала, как ждут в очереди, когда окошко откроется.
Окошко открылось через сорок минут.
Нина Петровна вошла на кухню, села напротив, поставила локти на стол. Видимо, решила, что хватит командовать наскоком и пора объяснить по-человечески. Голос у неё стал почти ласковый, и от этого было хуже.
— Валя, давай по-женски. Я тебя не гоню. Я с тобой по-родственному. Ты же понимаешь, у меня положение. Мне семьдесят шесть, мне нужен уход. Кто за мной будет смотреть? Сергей, сын. Значит, я должна быть рядом. Квартира у вас двухкомнатная, места хватит. Что тебе, жалко?
— Нина Петровна, а ваша квартира?
— Какая моя?
— Ваша однокомнатная. Вы же там живёте.
— Жила. Теперь сдала.
Валентина медленно повернулась.
— Сдали.
— Ну а чего ей простаивать? Пенсия у меня маленькая, а там хорошая пара въехала, аккуратные. Из Липецка приехали, на заводе работают. Заплатили вперёд за три месяца и договор на год подписали. Не пропадать же копейке.
— Подождите. Вы сдали квартиру, куда вы вернуться могли бы, а переехали сюда.
— А что тут думать. Сергей мой сын. Ему я не чужая.
Из коридора появился Сергей. Он остановился на пороге кухни и посмотрел на мать так, как смотрят на человека, который вот-вот скажет лишнее.
— Мам, не надо…
— Чего не надо. Пусть знает. Я деньги не на себя. Я их на сына. Ему машина нужна новая. У него «Ветерок» старый, весь в ржавчине. Мужик по городу ездит, перед людьми стыдно. Я посчитала. Аренда плюс то, что я сберегала. К лету купим хорошую. Белую, с кондиционером. Сергей мне ещё спасибо скажет.
— Мам…
— Что мам. Я мать. Мать для сына всегда найдёт.
Валентина посмотрела на мужа.
— Ты знал про жильцов?
Сергей молчал. Он смотрел на скатерть. На клеёнке был узор из мелких жёлтых лимонов, и один из них, возле угла, был стёрт ножом. Он уставился на этот лимон так, будто там что-то написано.
— Серёжа.
— Валя… Я хотел сказать. Я просто… Я думал, ты не поймёшь.
— Чего бы я не поняла.
— Что она ко мне переедет. Я думал, ты согласишься. Ну, потерпишь. Мы бы ей комнату… А она, ну, вот так вот решила. Я не думал, что с кроватью.
— То есть ты рассчитывал, что она будет жить в твоей маленькой комнате с компьютером, а я в нашей спальне.
— Да нет… Я не знаю.
— Вот именно, что не знаешь.
Она встала. Подошла к раковине, налила воды и выпила стакан до дна. Потом поставила его на сушилку, стеклом вниз, аккуратно, как ставят всегда.
Нина Петровна фыркнула.
— И что? Что ты на него смотришь? Мужик хочет машину, мать хочет помочь. Здесь злодеев нет. Квартирный вопрос, Валя, он всех нас испортил. Ты мне скажи, куда ему ещё жить? Это же всё общее. Вы с Сергеем двадцать восемь лет вместе. Квартира куплена в браке, значит, половина Серёжина. А раз Серёжина, то и моя забота. Я мать.
— Квартира куплена в браке.
— Ну да. Или ты думаешь, я ничего не знаю? Сергей всё рассказал. Вы же её после свадьбы получили. Значит, поровну.
Валентина повернулась к мужу.
— Серёжа, ты ей так сказал?
Он молчал.
— Ты сказал матери, что квартира куплена в браке?
— Я сказал, что мы тут живём. Давно. С самого начала… Она сама додумала…
— Ты сказал, что мы живём, а она додумала. И ты не поправил.
— Валя, ну что я должен был…
— Ты должен был сказать правду.
Нина Петровна ударила ладонью по столу. Звякнула чайная ложка.
— Это какую правду? Что у него жена жадная и мать родную выгнать готова?
Валентина вышла из кухни. Нина Петровна проводила её взглядом, потом достала из кармана халата конфету и развернула. Звук фантика был громкий, как выстрел, хотя ничего такого она, конечно, не думала.
Валентина вернулась через две минуты. В руках у неё была тонкая картонная папка с бежевыми завязками. Она достала её из нижнего ящика тумбочки в прихожей, того самого ящика, до которого Нина Петровна пока не добралась. Положила на стол.
Развязала тесёмки.
— Давайте посмотрим вместе. Нина Петровна, вы читаете без очков или принести?
— Что там?
— Свидетельство о праве на наследство. Выписка из реестра. Квартира принадлежит мне. Не нам, а мне, Валентине Ивановне Крыловой, по девичьей фамилии. Получена от матери до свадьбы. Точнее, до свадьбы мама жила здесь сама, а оформила я после. Наследство не делится при разводе. Это не куплено в браке. Это мамина квартира, а теперь моя.
Она говорила тихо и ровно, глядя не на свекровь, а на какую-то точку над её плечом, где на стене висел отрывной календарь с котятами.
— Вы с Сергеем здесь живёте. Двадцать восемь лет. Я не выписывала вас, потому что не было причин. Но прописан он здесь по моему согласию. Я собственник. Больше никто.
Нина Петровна взяла бумагу двумя пальцами, поднесла к самому носу. Читала долго. Губы шевелились. Потом она положила бумагу, подвинула обратно и усмехнулась. Только усмешка вышла кривая.
— Бумажки. Бумажки можно нарисовать.
— Можно сходить в Росреестр, там не рисуют.
— Сергей!
— Мам, — глухо сказал Сергей. — Я не знал, что она так оформила.
— Как не знал?
— Ну, мы никогда это не обсуждали. Я думал… Валя ж никогда не говорила.
— А ты не спрашивал, — сказала Валентина. — Двадцать восемь лет не спрашивал.
В коридоре послышался голос бригадира. Тяжёлый, неторопливый, человека, который за свою жизнь перетаскал много чужой мебели и повидал много чужих скандалов.
— Хозяйка! Нина Петровна! Можно вас?
Он стоял в проёме кухни, крупный, лет пятидесяти, с седоватой бородой и бесцветными глазами. В руках держал планшет с накладной. Видимо, всё это время стоял за стенкой и слушал. Георгий Семёнович. Так значилось на его бейдже.
— Я прошу прощения, что вмешиваюсь. Но у нас вопрос. Нам заказали разобрать спальню и поставить в нужном порядке. Но, получается, заказчик не собственник?
— Я заказчик, — сказала Нина Петровна. — Я вам деньги плачу.
— Вы нам аванс заплатили. А ломать мебель в квартире, где вы не собственник, это мы не можем. Нам потом и по закону отвечать, и просто по-человечески неудобно.
— Ты что мне тут умничаешь! Я тебе сказала, что мне сын разрешил!
— Сын тоже не собственник, как я понимаю. — Он посмотрел на бумагу на столе и перевёл взгляд на Валентину. — Хозяйка, вы собственник?
— Я.
— Вам эта разборка нужна?
— Нет.
— Тогда мы закругляемся. Остаток вам вернём, Нина Петровна. Вернее, не вернём, потому что по факту работы уже сделана. Но дальше не пойдём. Ребята! Собираем инструмент.
— Да вы что! — вскрикнула свекровь. — Вы мне не имеете права! Я вам жалобу напишу! Я знаю, где вас найти!
— Пишите, — спокойно сказал Георгий Семёнович. — Нам не впервой.
Он коротко кивнул Валентине. Тем кивком, каким мужчины обозначают, что уважают, но говорить об этом не будут.
— Мы бы остались, да правила у нас. Чужую мебель не ломаем.
Валентина сделала шаг вперёд.
— Георгий Семёнович. Подождите. Я хочу заказать у вас обратную работу. Собрать кровать, как стояла. Вынести лишнее. Сколько это будет?
Бригадир переглянулся с рыжим Лёхой, тот пожал плечами.
— За час управимся. Шесть тысяч, если по-честному.
— Хорошо.
— Валя, ты что делаешь! — Сергей шагнул к ней. — Подожди. Давай успокоимся. Не надо при чужих людях. Давай я всё объясню маме, мы сядем, поговорим…
— Мы уже сели, — сказала Валентина. — Поговорили.
— Но кровать, зачем…
— Затем, что это моя кровать.
Она достала из сумки кошелёк. Отсчитала шесть тысяч и положила на стол перед Георгием Семёновичем. Её пальцы почти не дрожали. Только когда она отдавала деньги, одна бумажка сложилась пополам, и она долго её разглаживала.
Работа пошла быстро. Рыжий и второй парень, Костя, принялись за кровать. Матрас вернулся на раму. Боковины встали на место. Щёлкнули болты. Подушка вернулась к изголовью, и Лёха, не говоря ни слова, поправил её рукой, как поправляют подушку у больного.
Банки Нины Петровны перекочевали в коробки. Она сама упаковывала их в бешеном молчании, швыряя в картон так, что звякало стекло. Потом вдруг остановилась, посмотрела на Сергея и сказала глухо.
— Ты что, так и будешь стоять?
— Мам…
— Ты что, мне ничего не скажешь? Я тебя растила, на двух работах стояла, пока твой отец уходил к другим. А ты стоишь, как столб. Скажи ей!
Сергей открыл рот. Закрыл. Опять открыл. Тихо сказал, не поднимая глаз.
— Валь. Может, не надо так сразу?
— А как надо?
— Ну, подождали бы. Мама пожила бы месяц-другой, потом нашла бы вариант.
— Какой вариант, Серёжа?
— Ну, не знаю… Мы бы вместе придумали.
— Ты бы придумал. А мама сказала бы, как правильно.
Он не ответил.
Валентина кивнула сама себе. Подошла к вешалке, сняла свою куртку и ключи. Ключи были связкой, с брелоком в виде маленькой деревянной совы. Она подбросила их на ладони. Потом сказала Лёхе.
— Вот это всё вынесите, пожалуйста. Компьютер, стол из маленькой комнаты, мужские вещи. Они в шкафу в прихожей и на полке. Раскладушку тоже. И диван вниз, к подъезду.
— Ты что, нас выгоняешь? — Нина Петровна медленно распрямилась. — Прямо сейчас? В субботу? С больным сердцем?
— У вас не больное сердце. У вас вчера давление было сто тридцать на восемьдесят, вы по телефону хвастались.
— Я ещё не определилась…
— Определитесь на улице. Позвоните в вашу квартиру. Может, жильцы пустят на ночь.
— Они не пустят! Там договор! Я тебе так и скажу, ты бессердечная! Ты свекровь на мороз выгоняешь!
— Сейчас плюс шестнадцать, Нина Петровна. Не мороз.
За окном стоял октябрьский день. Тёплый, с редким солнцем. Бабушки у подъезда уже заметили, как рыжий парень выносит чей-то стол, и обсуждали это вполголоса, поглядывая вверх.
Грузчики работали молча. Диван, на котором Нина Петровна, возможно, лет тридцать смотрела телевизор, снова пошёл боком по коридору, и снова цеплялся за косяки. Валентина стояла у стены и смотрела. Она не злорадствовала. Она вообще ничего не чувствовала, и это её немного пугало. Как будто внутри что-то выключили и ждали, когда включится опять.
Сергей помогал выносить. Это было странно и горько. Он взял системный блок под мышку, монитор в другую руку и пошёл вниз по лестнице, не глядя на жену. Когда проходил мимо, тихо сказал.
— Я позвоню.
— Не надо сегодня.
— Валь…
— Не сегодня, Серёжа.
Он кивнул, как кивают не соглашаясь.
К двум часам дня в подъезде стало тихо. Вещи стояли внизу, у лавочки. Диван, чемоданы, коробки с банками, кресло, письменный стол, зелёная раскладушка с ржавым пятном. Нина Петровна сидела на чемодане и звонила по телефону. Говорила громко, на весь двор. Сначала дочери подруги, потом какому-то Анатолию Игоревичу, потом риелтору. Все отвечали то, что она не хотела слышать, и она повышала голос после каждого ответа.
Валентина смотрела с четвёртого этажа в окно кухни. Потом отвернулась. Чайник давно остыл. Она вылила воду, налила новую и поставила снова. Достала из хлебницы баранку. Села. Откусила.
Тишина в квартире была густая, будто кто-то налил её в уши. Слышно было, как гудит холодильник. Как капает вода из крана, который она давно хотела поменять. Как на лестничной клетке хлопнула чья-то дверь.
Она встала, зашла в спальню. Кровать стояла на своём месте. Постельное бельё Лёха так и не вернул, и она сама застелила её простынёй, расправила, подоткнула края. Села на покрывало. Посмотрела на пол, где светлели следы от ножек старой раскладушки. Ближе к лоджии лежала одна перламутровая пуговица. Она подняла её и сжала в кулаке.
На подоконнике остался засохший след от банки. Чуть липкий, с запахом укропа.
Телефон зазвонил в пять вечера. Номер был Сергея. Она посмотрела на экран, пока звонок не оборвался. Потом он позвонил ещё раз. Потом пришло сообщение. «Мы у Ромки. Мама сильно переживает. Валя, давай поговорим». Она перечитала его три раза. Не ответила. Положила телефон на тумбочку экраном вниз.
Но не выключила.
Через месяц, в середине ноября, в районный ЗАГС пришли двое людей и одновременно сели на жёсткие стулья в коридоре. Сергей в куртке, которую Валентина покупала ему на прошлый день рождения. Валентина в тёмном пальто и с сумочкой на коленях.
Они не здоровались. Или здоровались так тихо, что никто бы не услышал. Он смотрел на свои ботинки. Она на стенд с образцами заявлений. Когда женщина в окошке сказала «следующие», они встали одновременно, и Сергей машинально пропустил её вперёд, как пропускал двадцать восемь лет.
Развод был быстрый. Без детей, без спора об имуществе. Детей у них не было, это была давняя боль, о которой не говорили. Имущество делить было нечего, всё, что имел Сергей, он увёз в тот же день в двух сумках и одном ящике. Подписали бумаги, расписались, вышли в коридор. И там он наконец сказал то, что, видимо, носил в себе все эти недели.
— Валь, я не хотел, чтобы так.
— Я знаю.
— Я думал, она поживёт и уедет.
— Серёжа, ты ничего не думал. Ты ждал, что кто-нибудь решит.
— Может, и так.
— Береги себя.
Это не прозвучало ни зло, ни тепло. Просто так говорят, когда прощаются, и больше сказать нечего.
Сергей жил теперь в коммуналке на улице Заводской. Комната была четырнадцать метров, с высоким потолком, лепниной и сыростью на углу. В коридоре стояли чужие галоши, на кухне висел чужой тазик, и каждое утро он ждал очереди в уборную за соседом по имени Витя, который засиживался с газетой.
В комнате вдвоём они помещались плохо. Мамин диван, тот самый, цвета заварки, поставили у окна, потому что Нина Петровна сказала, что только там не дует. Письменный стол с компьютером втиснули к противоположной стене. Между ними оставался проход шириной в полметра. Сергей ходил по нему боком, как по канату.
Спал он на раскладушке. Той самой, зелёной, с ржавым пятном. Её ставили поперёк комнаты, возле двери, и по ночам пружины скрипели, и ему казалось, что скрипит не железо, а что-то у него внутри. Ноги упирались в стенку. Руки он складывал на груди, чтобы не задеть мамин диван, который стоял, как остров.
По утрам Нина Петровна вставала раньше всех и гремела на общей кухне кастрюлями. Соседка Зоя Фёдоровна поджимала губы и вставляла по ходу замечания про чужие банки на её полке. Нина Петровна отвечала громче. На второй неделе они поругались из-за конфорки. На третьей помирились и стали ругаться из-за стен.
Про свою однокомнатную квартиру она теперь говорила без прежней гордости. Жильцы из Липецка исправно платили, и деньги приходили на карту. Но когда Сергей однажды осторожно спросил, можно ли расторгнуть договор и вернуться в однушку, пока не поздно, она взвилась.
— Выселять? Людей на улицу? А деньги кто вернёт? Они мне за три месяца вперёд дали, я уже потратила! Ты в своём уме?
— Мам, мы же в коммуналке…
— Потерпишь. Не век тут жить. Зимой потерпишь, весной присмотрим что-нибудь.
Потерпит, подумал Сергей. Слово было хорошо ему знакомо. Он слышал его всю жизнь, только раньше оно относилось к другим.
Новую машину он всё-таки купил. Белую, как мама хотела. С кондиционером. В кредит, потому что аренды хватило только на первый взнос. Две недели он ездил осторожно, как возят хрустальную вазу. А на третьей, на мокрой дороге, на повороте у рынка, не рассчитал и мягко, почти ласково, въехал в бампер чужого автомобиля. Помялось крыло. Хозяин чужого автомобиля оказался человеком спокойным, они договорились на месте, но сумма была такая, что Сергей молчал потом целый вечер.
Нина Петровна, узнав, всплеснула руками.
— Руки у тебя не оттуда растут! Я тебе купила машину, а ты крыло мнёшь!
— Мам, ты не покупала. Мы вместе…
— Какое вместе! Я вам всю жизнь отдала! А теперь на старости лет, на полу, в коммуналке…
— Мам, у тебя диван.
— Диван!
Она не нашлась, что ответить, и отвернулась к окну. Через минуту вышла в коридор, хлопнув дверью. Он слышал, как она шла по длинному коридору, и под её тапками скрипели доски.
Сергей лёг на раскладушку, закинул руки за голову и стал смотреть на трещину в потолке. Трещина была похожа на реку. Одна из тех, что нарисованы на школьной карте, вьющаяся и бесконечная. Он вдруг подумал, что в маленькой комнате у Вали окно выходило на липу. Что липа осенью роняла листья на подоконник. Что он любил их сметать ладонью.
Подумав так, он испугался и перестал.
У подъезда на Заводской, на скамье возле облупленной стены сидели три женщины в платках. Это была местная власть. Они знали, кто в каком окне зажёг свет, у кого что на ужин и кто с кем не здоровается. Нина Петровна присоседилась к ним в первую же неделю. Как человек, привыкший к вниманию, быстро нашла слушателей.
В один из дней в конце ноября она сидела там с пакетом семечек и рассказывала. Рассказ был уже отработан и шёл как по рельсам.
— Я ей говорю. Валенька, мне на старости лет уже не так много надо, мне бы к сыну поближе. А она мне, представляешь, при рабочих, при всех, при людях. Выметайся, говорит. Это я-то, мать мужа. А я ей ни слова поперёк.
— Ой, господи, — сказала соседка, та, что с хозяйственной сумкой. — Невестка свекровь выгнала?
— Выгнала, Таня. Прямо с вещами. Грузчиков своих позвала, они мне диван на улицу, на лавку.
— А муж что?
— А муж… Мой Серёжа мягкий. Он ей слова сказать не смог. Не защитил. Растерялся. Баба, я тебе скажу, сильная оказалась, не думала я. Он из-за неё развёлся, представляешь? Развод после скандала, а скандал на ровном месте.
— Ну и ну. Это ж жизненная история.
— Какая жизненная, это целая семейная драма! Я ж к ней со всей душой, с огурцами, с помидорами, три коробки принесла. Хоть бы оладушками накормила, пожилого человека. Так нет. Выгнала на улицу голодную. Бедная женщина, говорит, чужая.
— Грех, — сказала третья. — А как же без совести-то.
— Вот именно, Зоя Васильевна. Вот именно.
Нина Петровна покачала головой и сплюнула шелуху в кулак. Лицо у неё было страдальческое, но глаза сухие. Она сама почти верила тому, что говорит. И тут же, как человек, у которого внутри всегда торгуется один и тот же вопрос, спросила шёпотом.
— А вы не знаете, Тань, как бы к ней подойти? Чтоб помириться? Сергей по ней скучает, ходит, как в воду опущенный. Не знаю, что делать.
— Ты у неё прощения попроси.
— Я? — Нина Петровна выпрямилась. — Я у неё? Да я ей жизнь отдала!
И замолчала. Потом снова взяла семечку.
В середине декабря у Валентины в регистратуре был обычный понедельник. Очередь шла с утра. Перед окошком топтались люди с картами, с направлениями, с недовольными лицами. Лариса Андреевна, её напарница, сидела рядом и принимала по телефону записи, одной рукой листая журнал.
Валентина в то утро пришла на работу в новом шарфе. Лариса заметила сразу и ничего не сказала, только подняла бровь. Потом, когда в очереди стало потише, наклонилась и шепнула.
— Ты изменилась.
— Чем?
— Не знаю. Ты стала занимать место. Раньше сидела на краешке стула, а теперь на всём.
Валентина улыбнулась. Улыбка вышла маленькая, настоящая.
Дома теперь стояла тишина, к которой надо было привыкать. По вечерам она ставила чайник, включала старый радиоприёмник, который был ещё мамин, и сидела на кухне, и никто не гремел, никто не командовал. Это было хорошо. И это было невыносимо одиноко. Одновременно, без разделения, как соль и сахар в одной ложке.
Она так и не выбросила Сергеевых тапочек. Они стояли под вешалкой, серые, с вытертым задником. Каждый раз, проходя мимо, она хотела убрать. И каждый раз проходила мимо.
Он звонил. Не часто, раз в неделю. Говорил про погоду, про работу, про то, что на Заводской сыро. Она слушала и отвечала коротко. Один раз он спросил, можно ли ему зайти за зимней курткой, и она сказала, что вынесет к двери. Он пришёл вечером, постоял на площадке, она подала куртку через цепочку. Он взял, помялся и сказал.
— Валь, ты как?
— Нормально.
— Я как-нибудь зайду.
— Позвони сначала.
Дверь закрылась. Он ещё минуту стоял на площадке. Она знала, потому что не слышала шагов. Потом они раздались, тихие, вниз по лестнице.
Она не знала, что будет дальше. Пустит ли она его когда-нибудь дальше порога. Простит ли. Нужно ли ей это. Некоторые вопросы лежали в ней, как нераспакованная посылка, к которой пока не хотелось тянуться.
В тот понедельник, ближе к полудню, дверь поликлиники хлопнула, и в холл вошла знакомая тяжёлая походка. Валентина узнала её раньше, чем увидела. Подняла глаза.
К окошку шла Нина Петровна. Пальто нараспашку, шапка набок, в руках папка с картой. Она осунулась, как-то уменьшилась, но шаг был тот же. Командирский.
Очередь расступилась, как всегда расступалась перед ней. Нина Петровна подошла к стеклу, увидела Валентину и на секунду замерла. Потом выпрямилась и положила карту на стойку.
— Мне к терапевту.
— Здравствуйте, Нина Петровна.
— Мне к терапевту, говорю. Талон мне надо.
— Вы прикреплены к другой поликлинике. По адресу регистрации.
— Какая разница, у меня давление.
— Разница в том, что по вашему адресу вас здесь не примут. Вам надо в поликлинику номер четыре, на Заводской. Или прикрепиться к нам, но для этого нужно заявление и справка о проживании.
— Какая справка? Я здесь двадцать лет лечусь!
— Вы лечились здесь, пока жили по тому адресу. Вы сейчас живёте по другому.
— Да ты мне это нарочно!
— Нина Петровна, я вам объясняю порядок. Очередь за вами. Если хотите, я распечатаю бланк заявления.
Свекровь некоторое время молчала. Из очереди кто-то кашлянул. Лариса Андреевна сидела рядом, не поднимая глаз от журнала, но по плечам было видно, что слушает.
— Валя, — сказала Нина Петровна уже тише. — Ты же знаешь, что мне надо. Сделай по-родственному. Один раз.
— Мы не родственники, Нина Петровна.
— Как это не родственники?
— Мы с вашим сыном разведены. С двадцать четвёртого ноября.
— Ты помнишь число.
— Я работаю в регистратуре. Я помню все даты.
Нина Петровна поджала губы. Пальцы на стойке слегка дрожали, и она быстро убрала руку в карман. Потом, не глядя на Валентину, достала носовой платок, промокнула нос, снова посмотрела.
— Я тебя не обижала.
— Хорошо.
— Я просто хотела, чтобы всем было хорошо. Чтобы сын при матери. Я же для него.
— Я знаю.
— Ты хоть оладушками бы накормила. Не чужая же была.
Валентина посмотрела на неё. Долго, спокойно, без злости. Потом подвинула к себе чистый бланк, взяла ручку и написала сверху аккуратным круглым почерком название поликлиники, адрес, часы приёма. Оторвала листок по линии и протянула через окошко.
— Вот адрес поликлиники на Заводской. Вторник и четверг с восьми. Возьмите паспорт и полис.
Нина Петровна взяла листок. Прочитала. Сложила вчетверо. Открыла рот, чтобы сказать ещё что-то, и не нашла слов.
— Следующий, — сказала Валентина.
