— Галина Ивановна, а где смесь? — спросила Анна тихо и сама удивилась, до чего ровно это вышло.
Она стояла в дверях кухни с пакетом из поликлиники в одной руке и с ключами в другой. Верхняя полка шкафа, где ещё утром тесно стояли жёлтые банки смеси «Малышок», блестела голой фанерой. Нижняя, где рядами сидели баночки «Кроха» с индейкой и кроликом, тоже опустела. Даже коробка с запасными сосками пропала.
— Выбросила, — отрезала свекровь.
— Куда выбросила?
— В мусоропровод. Всё до единой. А порошок твой в раковину вытрясла, чтоб глаза не мозолил.
Галина Ивановна сидела за столом прямо, как на сельском сходе, руки сложила на груди. На плите остывала кастрюлька. По кухне плыл тёплый сладковатый дух молока, и у Анны похолодели пальцы.
— А это что у вас на плите?
— Каша. Манная. На настоящем молоке, а не на вашей химии.
Анна поставила пакет на пол. Очень медленно, как ставят вещь, которую нельзя уронить.
А начиналось всё мирно, даже хорошо.
Всю дорогу в электричке Галина Ивановна проверяла сумку. Четыре пары вязаных носков, банка малинового варенья, пучок сушёной мяты для внука и огурцы, которые она закатывала сама ещё осенью. Подарки лежали ровно, но ей казалось, что всё это глупо. Что в городе у них, наверное, всё есть и всё лучше. Она сердилась на себя за эти мысли и сердито поправляла платок.
Первым автобусом, потом электричкой она добралась до вокзала и ещё полчаса мяла ремень сумки, пока не увидела сына. Дмитрий махал ей издалека, высокий, чуть сутулый, в куртке, купленной ею ещё к позапрошлой зиме. Ему было тридцать пять, а мать оглядела его, как мальчишку перед школой. Она сразу заметила, что на локтях куртка вытерлась, и сразу решила, что жена не смотрит.
— Мам, ну зачем ты с таким чемоданом? Я бы к вагону подошёл!
— Сама дошла. Не безрукая.
Она подставила щёку, он поцеловал. От него пахло городом, бензином и каким-то незнакомым мылом. Галина Ивановна отстранилась и поправила платок.
В машине она смотрела на дома, на трубы, на людей, которые бежали по тротуарам с телефонами в руках, и думала, что в гости сюда хватит ездить раз в год, а жить она бы здесь не смогла и недели. Деревенские и городские, думала она, вроде одни и те же люди, а друг друга не понимают, будто на разных языках. Дмитрий говорил без умолку. Про работу, про ремонт в подъезде, про то, как Саша резал первые зубки и они с Анной по очереди не спали ночами. Она кивала и ждала, когда он заговорит про главное.
Анна открыла дверь с малышом на руках. На ней была растянутая домашняя футболка, волосы собраны кое-как, под глазами лежали синие тени. Она улыбнулась, но губы остались бледными.
— Здравствуйте, Галина Ивановна. Проходите, мы вас так ждали.
— Здравствуй, здравствуй. Худая-то какая. Тебя что, не кормят?
Анна засмеялась, и Дмитрий засмеялся тоже, поспешно, слишком громко. Галина Ивановна не смеялась. Она смотрела на внука. Саша сидел у матери на руке, серьёзный, круглощёкий, и на щеках у него розовели два шершавых пятнышка. Он разглядывал бабушкин платок так, будто решал, стоит ли ей доверять.
— Ишь, глазастый. Весь в Митю. А щёки чего красные? Надуло?
— Это от кожи, — сказала Анна. — Мы мажем, но совсем не проходит. У него аллергия на коровий белок, Галина Ивановна, я вам говорила по телефону.
— Говорила. Придумают же.
Дмитрий кашлянул и стал очень внимательно рассматривать вешалку.
Гостевую комнату Анна приготовила заранее. Положила свежее бельё, поставила на тумбочку стакан и графин, повесила чистое полотенце. Галина Ивановна провела пальцем по полке, пыли не нашла и расстроилась.
За завтраком Анна поставила перед свекровью омлет и чай, а сама стала кормить сына из бутылочки. Галина Ивановна смотрела на бутылочку недоверчиво.
— А каши почему нет? Ему же восемь месяцев, зубы режутся. Каша нужна.
— Есть каша, на специальной смеси. Рисовая, безмолочная.
— Безмолочная, — повторила свекровь, будто пробовала слово на вкус, и оно ей не понравилось. — Мы вот Митю на манке растили. На коровьем. И ничего, вон какой вымахал.
— Мам, там всё серьёзно, — тихо сказал Дмитрий. — Врачи разное говорили. Мы по анализам смотрели.
— Врачи. Врачам лишь бы кровь брать.
Перед уходом на работу он тронул её за локоть в коридоре.
— Мам, я там в комоде конверт тебе положил. На теплицу. Ты же давно хотела новую, старая вся перекосилась. Перед отъездом отдам, а то потеряешь по дороге.
— Я потеряю, а ты, значит, нет? — сказала она ворчливо, но глаза у неё потеплели. Теплицу она ждала два года.
— Я сберегу, — улыбнулся он.
Анне в поликлинику было к десяти, к аллергологу, и она до последней минуты металась по квартире, собирая папку с анализами. Саша после завтрака клевал носом.
— Он проспит часа два, а я, может быть, управлюсь раньше, — говорила она в дверях, застёгивая куртку на ходу. — Если вдруг проснётся, смесь на верхней полке, вода в термосе, она ещё тёплая. Баночки внизу, любую можно. Больше, пожалуйста, ничего ему не давайте. Совсем ничего, ладно? Даже кусочек.
— Иди уж, — махнула рукой Галина Ивановна. — Чай не впервые дитя вижу.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Квартира выдохнула, и стало слышно, как на кухне тикают часы.
На работе Дмитрий открыл почту, перечитал одно и то же письмо трижды и понял, что не видит букв. Из головы не выходил утренний разговор в коридоре, и то, как мать, на вид такая суровая, сглотнула, когда услышала про теплицу. Он давно заметил, что она вообще не умеет принимать подарки. Берёт их, как берут чужую посуду, осторожно, боясь разбить.
— Дим, ты чего такой? — спросил сосед по столу, пожилой добродушный бухгалтер Семёныч. — Мать приехала, а у тебя лицо, как перед проверкой.
— Да нет, всё нормально. Просто они с Аней очень разные.
— А ты как хотел? Конфликт поколений, брат. Семейные отношения, они такие. У меня вон тёща с женой двадцать лет за одним столом сидят и друг другу в тарелки заглядывают.
— И чем кончается?
— Ничем. Привыкают, — Семёныч поправил очки. — Ты главное запомни. Когда обе правы, лучше молчать и подливать чай.
Дмитрий усмехнулся, но совет в голове пошёл вкось. Подливать чай. Ну, подливал, всю жизнь подливал. Он глянул на часы, достал телефон, набрал Анне сообщение, подержал палец над кнопкой и удалил. На обед он решил сбегать домой, благо жили в десяти минутах пешком, и по дороге купить тёплого хлеба. Мама любит тёплый.
Очередь в поликлинике двигалась медленно, и Анна сидела на жёстком стуле, перебирая в папке выписки. Ей было тридцать один, а чувствовала она себя иногда куда старше. Врач, немолодая женщина с усталыми добрыми глазами, долго листала результаты.
— Держитесь хорошо, — сказала она наконец. — Но вы же понимаете, любая крошка, любая капля, и всё сначала. Он у вас чувствительный. Дома все в курсе?
— Все, — ответила Анна и тут же поймала себя на том, что ответила слишком быстро.
Она вспомнила свекровь, её прямую спину и слова «придумают же». Вспомнила, как та смотрела на бутылочку. Но тут же рассердилась на себя. Люди приезжают в гости, а ты уже ждёшь подвоха. Нехорошо. Свекровь и невестка, говорила Аннина мама, это всегда немного как два капитана на одном корабле, главное, чтобы никто не хватался за штурвал. Анна тогда смеялась. Сейчас смеяться не хотелось, хотя причин вроде бы не было. Просто что-то неприятно ёкнуло внутри и не отпускало.
Галина Ивановна постояла посреди прихожей. Потом сняла платок, аккуратно сложила и положила на тумбочку. Пошла на кухню и стала открывать шкафы. Не потому, что искала что-то, а потому, что в чужой кухне всегда хочется понять, что за люди тут живут.
За четвёртой дверцей нашлись полки. Жёлтые банки выстроились в три ряда, этикетками вперёд. Внизу в стеклянных баночках лежали пюре с картинками зайчиков. Она взяла одну, повертела, прочитала мелкие буквы про мясо кролика и рис и поморщилась.
— Кролика в банку закатали, — сказала она вслух пустой кухне. — Сколько же с вас за это взяли?
К соседней банке был приклеен ценник, и она посмотрела на цифру, пошевелила губами и пересчитала в мешки картошки. Вышло много. От этого стало ещё обиднее, потому что такие деньги отдают не за еду, а за городскую моду.
Она вспомнила, как растила Митю. Печь, колодец, коза в сарае, потом корова. Молоко она процеживала через марлю, кипятила и давала с ложки, и он вырос румяным, крепким, и ни одна поликлиника не говорила ей, что у ребёнка какая-то «непереносимость». Это слово Галина Ивановна проговаривала про себя с усмешкой, по слогам, будто чужое.
Была у неё когда-то и своя свекровь, Евдокия Прохоровна, сухая, с поджатым ртом. Она тоже заходила в чужую кухню и открывала шкафы. Галина Ивановна тогда плакала в сенях, чтобы никто не видел, и клялась себе, что с её невесткой всё будет иначе. Но сейчас она об этом не думала. Сейчас у неё в руках была банка, и надо было решать.
— Придумали, — сказала она. — Ребёнка на порошках растить. Ничего. Я им покажу, как оно бывает по-человечески.
Из-под раковины она достала большой чёрный пакет, сложила туда баночки с мясом и рисом, подумала и добавила коробку с сосками. Пакет оказался тяжёлым и звякал. В подъезде, на лестничной площадке, она открыла железную дверцу мусоропровода и стала опускать баночки по одной. Каждая ухала вниз с долгим гулом, и от этого гула у Галины Ивановны почему-то горели уши.
Дверь напротив приоткрылась, выглянула женщина в халате и бигуди.
— Вы бы стекло не бросали, там дворник ругается. А вы Димке кто будете?
— Мать.
— А, вот вы какая. Ну заходите потом, чаю попьём. А баночки вы зря. Они ж дорогие, Аня сама говорила.
— Я знаю, что дорогие, — отрезала Галина Ивановна, и дверь напротив поспешно закрылась.
С банками смеси пришлось повозиться, в мусоропровод они не лезли. Она вернулась на кухню, открыла фольгу, понюхала. Пахло сладковатым картоном и чуть ванилью. Подумала, подошла к раковине и вытряхнула желтоватый порошок. Он осел облачком, лёг на блестящее дно, она включила воду. Порошок вспенился и поплыл молочными лентами к сливу. Одна банка, вторая, третья. Руки у неё слегка подрагивали, и она не смогла бы объяснить почему. Пустые жестянки она отнесла на лестницу и отправила вслед за баночками. Мусоропровод принял их с лязгом.
Из комнаты послышалось кряхтение. Галина Ивановна замерла. Но Саша лишь вздохнул во сне, и всё стихло.
— Спи, золотой, — шепнула она. — Бабушка тебе настоящее принесёт.
Молоко она вспомнила уже в прихожей. Нашла в нижнем шкафу трёхлитровую банку, ополоснула, натянула кофту. На комоде стоял белый приборчик с зелёными огоньками, он потрескивал и пропускал сопение внука. Она сунула его в карман, приставила к уху и послушала. Дышит. Ровно, тихо. Тогда и вышла.
Во дворе у магазина стояла женщина в тёмной косынке. Рядом с ней на низкой скамеечке, на старом одеяле, сидели две банки, обмотанные полотенцами. Галина Ивановна подошла так, как ходила когда-то на сельский рынок, не торопясь, будто просто шла мимо.
— Парное?
— С утра, — отозвалась женщина. — Корова у нас, Зорька. Мы из Никольского, по средам здесь стоим.
— А почём?
Цена была вдвое меньше магазинной. Галина Ивановна сняла крышку, понюхала, окунула палец и лизнула. Пенка лежала густая, настоящая.
— Для себя?
— Для внука. Восемь месяцев.
— Самое то. На нём все и выросли.
— Вот и я говорю, — сказала Галина Ивановна и отсчитала деньги, не торгуясь.
Женщина налила молоко в её банку через воронку, и всё это было так просто и знакомо, что в груди у неё отпустило. В кармане что-то зашуршало, и она вздрогнула, потом вспомнила про приборчик и успокоилась.
Дома она вымыла кастрюльку, поставила на плиту, налила молока и дала закипеть, не отходя ни на шаг, потому что молоко не терпит, когда на него не смотрят. Сняла пенку. Насыпала манку тонкой струйкой, помешивая ложкой по кругу, как учила мать. Каша вздохнула и стала густеть. Кухня наполнилась запахом, которого в этой квартире, наверное, не было с самого новоселья. Печка, чугунок, кружка с отбитой ручкой. Накормлю, как проснётся, думала она. Пусть сразу видно будет, какой у меня богатырь растёт. Она налила кашу в блюдце, чтобы остыла, и села, довольная собой. Руки перестали дрожать.
Тут щёлкнул замок.
И вот теперь они смотрели друг на друга через всю кухню.
— Галина Ивановна, — сказала Анна, и голос у неё был совсем тихий, — ребёнку нельзя коровье молоко. Совсем. Ни в каше, ни в хлебе, ни в сухарике. Это не прихоть. У ребёнка аллергия, у него от крошки губы отекают, ему становится трудно дышать. Мы в больнице лежали, когда ему было пять месяцев.
— Лежали. Вы лежали, а я Митю на коровьем выкормила, и ничего.
— Это не одно и то же.
— Ага, у вас всё особенное. Ребёнок чихнул, значит, к врачу. Дунул, значит, больной. Раньше как-то жили, болезней не выдумывали.
— Каких болезней?
— А таких, которые руки развязывают. Лень это, Аня. Простая лень. Кашу сварить тяжело, баночку открыл, и вся забота. Я таких видела. Вот так и воспитывают внуков, из пластмассы, а потом удивляются.
Анна взялась за косяк двери. Пальцы побелели. Она сосчитала до пяти, до семи, до десяти, как считала у плиты, когда выкипал суп.
— Вы выбросили запас на месяц. Лечебную смесь так просто в магазине не берут, её заказывают, привозят. Что я сейчас дам Саше, когда он проснётся?
— Вот каша.
— Это не вариант.
— Вариант. Я лучше знаю.
— Это мой ребёнок.
— А я мать твоего мужа, — сказала Галина Ивановна, выпрямляясь, и голос её зазвенел. — Я Митю одна на ноги ставила. Права матери у нас что, теперь отменили? Мне перед тобой отчитываться, в доме моего же сына?
— В нашем доме, — поправила Анна. — И у меня есть личные границы. Я не прошу вас любить мои правила, я прошу не трогать то, что касается здоровья моего сына.
— Границы какие-то выдумала. У нас в деревне заборы, а не границы.
— Вот и считайте, что забор. А вы через него перелезли.
В комнате пискнуло, потом заплакало. Тонко, нарастающе. Галина Ивановна встала, взяла блюдце с кашей и направилась к двери. Анна не посторонилась. Она так и стояла в проёме, расставив руки по косякам.
— Поставьте блюдце на стол.
— Пусти.
— Поставьте.
— Ты мне, в доме моего же сына… — Голос у свекрови дрогнул, но блюдце она держала крепко.
Они стояли друг против друга, и от каши шёл пар. Анна смотрела на блюдце, потом на руки, которые его держали. Пальцы у свекрови были узловатые, с потрескавшейся кожей, с тёмными ободками под ногтями, которые не отмывались никаким мылом. Руки работницы. Что-то в Анне дрогнуло, но она себе не позволила.
— Я не шучу, Галина Ивановна. Я сама к нему пойду. Поставьте.
Свекровь постояла ещё секунду, поджала губы и со стуком опустила блюдце на кухонный стол.
— Носись, — бросила она. — Носись с ним, как с хрустальным. Вырастишь неженку.
Анна подхватила Сашу на руки и ощутила его горячую вспотевшую макушку. Он ещё всхлипывал, но уже успокаивался. В сумке нашлась маленькая пачка рисовых хлопьев, которую она взяла в поликлинику на случай долгой очереди. Она развела хлопья тёплой водой из термоса, села у окна, и Саша зачавкал, довольный. Только руки у неё мелко дрожали, и ложка стучала о край тарелки.
Она помнила ту ночь в больнице так отчётливо, будто это было вчера. Саше было пять месяцев, и он лежал на пеленальном столике с вспухшими губами, тихий, слишком тихий, а врач в коридоре говорила спокойно и быстро. С тех пор Анна читала составы на каждой упаковке, даже на соли. Над ней посмеивались в магазине. Она не обижалась. Она просто знала, чем кончаются такие шутки.
Галина Ивановна смотрела в окно, но видела только своё отражение в стекле, с поджатыми губами и растрёпанным пучком. Она заново прокручивала всё, что сказала, и всё, что собиралась сказать, да не успела. Слова выходили хорошие, увесистые, а вот отчего-то на душе от них не становилось легче. Две женщины молчали в одной квартире. Слышно было, как капает кран и как тикают часы, будто вспомнили о своей работе.
Как в сериале, подумала Анна. В тех, что показывают днём по телевизору, про бытовую драму, где свекровь и невестка делят кухню. Она всегда посмеивалась над такими. А теперь сидела со своим сыном у окна и думала, что в сериале хотя бы можно переключить.
Дмитрий вернулся домой в обеденный перерыв, в половине первого, с пакетом из булочной, с улыбкой и запахом дождя в волосах.
— О, чем это так пахнет? Мам, ты уже что-то приготовила? А я хлеба купил, ещё тёплый.
Галина Ивановна изменилась мгновенно. Плечи её опустились, голос стал тонким, она прижала ладонь к груди и привалилась к спинке дивана, словно ей не хватало опоры.
— Димочка… — выдохнула она. — Я вот… приехала помочь, хотела как лучше. Внука накормить, пока Аня на приёме. А она на меня как на воровку. При ребёнке. Налетела, дверь загородила, блюдце чуть не вырвала. Я думала, она меня оттолкнёт.
— Я к вам не прикасалась, — ровно сказала Анна из кухни.
— Конечно, конечно, ты у нас всегда ни при чём.
Дмитрий потёр лицо ладонью. Он очень не любил такие минуты, когда в комнате надо было что-то решать, а решать совсем не хотелось. Откуда-то из глубины памяти поднялся запах тёплого молока и манной каши в чугунке на печи, и ему на миг стало семь лет, и мать стояла над ним с ложкой, и всё было просто.
— Мам, ну… Аня, ну… Давайте не начинать с порога, а? Мама только с дороги. Ну, выбросила, ну, не знала. Давай купим пару баночек, делов-то.
— Пару баночек, — повторила Анна. Слова у неё получились лёгкие, почти весёлые, и от этого Дмитрий насторожился. — Дим, открой шкаф.
— Какой?
— Тот, что над мойкой. Посмотри на полки.
Он прошёл на кухню и открыл. Постоял. Закрыл. Открыл снова, будто надеялся, что с первого раза ему показалось. Полки были пусты. Только на нижней лежал одинокий бумажный ярлык. Из гостиной, тяжело ступая, вошла Галина Ивановна и остановилась у плиты.
— Там стоял запас на месяц, — сказала Анна. — Смесь и мясное. Ты помнишь, сколько мы за это отдали? Почти половину того, что лежит в конверте на теплицу. Мы с тобой вечером считали.
— Мам, — сказал Дмитрий. Голос у него сел. — Ты что, всё выбросила?
— Деньги, деньги, — зачастила Галина Ивановна и снова схватилась за грудь. — Всё у вас деньги. А что я ребёнка накормить хотела, это уже ничего не значит? Родную мать на деньги променял.
— Никто никого не променял, мам.
— Это не пара баночек, — продолжала Анна, не повышая голоса. — Лечебную смесь привозят под заказ. Я сейчас оформлю в «Ладошке», доставят к вечеру, но стоит это всё немало.
Она быстро открыла приложение, выбрала позиции из сохранённого списка и поставила оплату при получении. Телефон мелодично пискнул.
Потом ушла в комнату, было слышно, как открылся ящик комода. Вернулась с белым конвертом в руке. Положила его на стол. Достала пачку и начала отсчитывать, придерживая большим пальцем.
— Аня, не надо, — прошептал Дмитрий.
— Шестьдесят тысяч, — сказала она. — Двадцать беру на новый запас. Это треть. Сорок остаётся.
Анна отложила двадцать тысяч отдельно, остальное сложила обратно в конверт и положила в центр стола, ровно между собой и свекровью.
— Галина Ивановна, есть два варианта. Первый. Вы выливаете молоко в раковину, кашу выбрасываете и больше не подходите к детским полкам. Совсем. Ни кормить, ни греть, ни проверять. Тогда остаток ваш, сорок тысяч на теплицу, и вы гостите, как договаривались, две недели. Второй. Я собираю Сашу и вещи и снимаю квартиру. Сегодня. А Дима сам вам грядки копает.
Дмитрий побледнел.
— Аня, ты что… Куда ты…
— Это не угроза, Дим. Это я говорю, как есть.
Он перевёл взгляд на жену, потом на мать. Мать смотрела в сторону, но он знал, что она слушает каждое слово.
Муж и мама, подумал бы любой со стороны, вечный перекрёсток. Самому Дмитрию это раньше казалось чужим, неприятным, не про него. А теперь перекрёсток стоял прямо у стола и ждал ответа.
— Мам, — сказал он наконец. — Аня права. Так нельзя было. Правда, нельзя.
— Что? — шёпотом спросила Галина Ивановна.
— Ты выбросила Сашину еду. Он без неё не может. Я же говорил… Ну, я же говорил.
— Предатель, — выговорила она. — Родную мать. В доме, где я и дня не пробыла.
— Мам, ну пожалуйста. Давай просто выльешь, и всё. Потом сходим в парк, хочешь? Или к реке. Там сейчас красиво.
Он говорил быстро, неловко, нанизывая слова одно на другое, как всегда, когда боялся тишины.
— В парк, — повторила она. — Мне в парк. Я двести километров ехала не для парка.
Галина Ивановна выпрямилась, медленно, с таким достоинством, словно её вызвали к награде.
— Вот, значит, как. Мать из дома.
— Вас никто не гонит, — спокойно сказала Анна. — Вам предложили выбор.
— Я выбираю по-своему, — сказала Галина Ивановна и шагнула к столу. Взяла конверт, сунула в карман кофты и застегнула пуговицу. — Меняй билет, Митя. На сегодня. Ни минуты здесь не останусь. Пусть невестка радуется.
— Мам, ну куда ты, на ночь глядя…
— Меняй.
Дмитрий долго возился с телефоном. Он ходил по коридору, говорил в трубку виноватым голосом, потом громко переспрашивал, потом замолкал. Анна слышала обрывки.
— Нет, ну на сегодня… Проходящий? А нижних нет? Боковая? Одна? Ну давайте боковую.
Он вернулся в комнату, держа телефон перед собой, как что-то горячее.
— Есть поезд в десять вечера, проходящий. Только боковая полка, мам. У самого туалета. Больше ничего.
— Хоть на крыше, — отрезала Галина Ивановна.
Пока Дмитрий ходил по коридору и звонил насчёт такси до вокзала, две женщины остались в кухне одни. Анна мыла чашку. Свекровь сидела на табурете, глядя на свои руки, лежащие на коленях.
— Мясо это, в баночках, — сказала она вдруг, не поднимая головы. — Он его ест?
— Кролика любит больше всего.
— Кролика, — повторила Галина Ивановна. — Мы кроликов в деревне тоже держали. Митя потом полгода за стол не садился, жалел.
Анна не удержалась от улыбки, но тут же её спрятала.
— Ничего. Он у нас тоже пока не знает, откуда что берётся.
— Не знает, — согласилась свекровь, и в голосе её мелькнуло что-то похожее на гордость, мелькнуло и тут же пропало. — Ты с ним построже, Аня. Не давай ему сесть на шею.
— Постараюсь.
— То-то же.
День тянулся странно. Галина Ивановна складывала вещи шумно, с вызовом, и каждый свитер летел в чемодан, как камень. Складывая очередной, она нащупала в кармане кофты что-то твёрдое и замерла. Белый приборчик с зелёными огоньками, радионяня. Она взяла его с собой во двор и забыла выложить. Приборчик потрескивал. Она хотела было положить его на комод, но сначала невольно поднесла к уху. Из динамика донеслось тихое пение. Анна пела Саше, негромко, чуть фальшивя, какую-то песенку без слов, одно бесконечное «а-а-а». Галина Ивановна стояла посреди чужой комнаты с чемоданом на кровати и слушала. Лицо у неё ничего не выражало. Потом она аккуратно положила приборчик на комод, рядом с фотографией сына в рамке, и застегнула чемодан так резко, что молния взвизгнула.
Дмитрий ходил по комнатам, пытался заговорить с матерью и получал в ответ только вздохи и многозначительное молчание. Анна кормила Сашу, купала, укладывала на дневной сон. В четыре привезли заказ из «Ладошки». Молодой курьер поставил в прихожей три коробки и ушёл, насвистывая. Анна разложила банки на верхней полке, баночки на нижней. Полки опять стали полными, и ей чуть отпустило в груди.
Ближе к семи в дверь позвонили. На пороге стояла соседка в бигуди, на этот раз в нарядной кофте, с тарелкой, накрытой полотенцем.
— Я к Галине Ивановне. Звала на чай, а вы не заходите. Пирожки с капустой, ещё горячие.
— Спасибо, не до чая, — отрезала из коридора Галина Ивановна. — Я уезжаю.
— Как уезжаете? Вы же только приехали!
— Дела.
Соседка посмотрела на чемодан, на Дмитрия, который старательно изучал потолок, на Анну с Сашей на руках, и поняла всё по-своему, по-женски, одним взглядом. Протянула тарелку.
— Ну тогда возьмите в дорогу. Не пропадать же.
— Возьму, — сказала Галина Ивановна, и в голосе её впервые за день прорезалась живая, не обиженная нотка. — Вы уж простите, что так вышло.
— Да что вы, у всех бывает, — ответила соседка и удалилась, довольная.
Анна отвернулась к окну и крепко закусила губу, чтобы не улыбнуться. Улыбаться было совсем не к месту, и она это знала.
К половине девятого чемодан стоял в прихожей, застёгнутый на все замки. Галина Ивановна вышла в куртке и платке и остановилась на пороге кухни. Анна сидела за столом с чашкой чая, а на плите стояла кастрюлька с остатками каши.
— Галина Ивановна, — сказала Анна, и в голосе её проступила лёгкая насмешка, — кашу-то доедайте. На дорожку. Грех добру пропадать, да и вы старались.
Галина Ивановна посмотрела на неё долгим взглядом. Потом молча подошла к плите, взяла ложку, зачерпнула прямо из кастрюльки и отправила в рот. Одну, вторую, третью. Ела демонстративно, глядя Анне в глаза, будто пила горькое лекарство и показывала, что оно ей нипочём.
— Не оставлять же добро невестке, — сказала она, прожёвывая. — Ты всё равно выбросишь.
— Не выброшу.
— Выбросишь.
Она отложила ложку и вытерла рот ладонью. Анна вышла за ней в прихожую, взяв Сашу, выспавшегося и довольного. Он сразу потянулся ручкой к бабушкиному платку. Галина Ивановна нагнулась застегнуть сапог, и маленькие пальцы вцепились в бахрому. Она замерла. Саша дёргал и гукал. Анна не отступила и не отвела его. Свекровь простояла так, согнувшись, дольше, чем нужно. Потом осторожно разжала его пальчики, один за другим.
— Ишь, цепкий, — сказала она, не глядя ни на кого. — В нашу породу.
Дмитрий подхватил чемодан.
— До свидания, Галина Ивановна, — сказала Анна. — Счастливой дороги.
— И тебе не хворать.
В лифте, пока ехали вниз, она отчитывала сына вполголоса, чтобы не слышали соседи.
— Мягкотелый ты, Митя. Жена тобой крутит, как хочет. Я таким тебя не растила. Мужик должен быть мужиком, а не тряпкой в чужих руках.
— Мам, ну хватит.
— Хватит ему. Ещё как не хватит. Ты меня вспомнишь.
Двери лифта раскрылись, и голос её потонул в шуме подъезда.
На вокзале было шумно и пахло жареными пирожками. Дмитрий довёл мать до вагона, поставил чемодан на ступеньку и протянул пакет.
— Тут бутерброды. И чай в термосе. Ты же потом не поешь.
— Я не голодная.
— Мам, ну возьми.
Она взяла. Проводница, дородная женщина с усталым лицом, проверила билет и кивнула.
— Мам, ты там не обижайся сильно. Аня не со зла.
— А я что, обиделась? — вскинула она подбородок. — Мне обижаться не на что. Я своё место знаю. Ты только не удивляйся, когда жена твоя скажет тебе «пошёл вон».
— Не скажет.
— Дай-то Бог.
Она поднялась по ступенькам и обернулась в дверях. Лицо у неё стало не таким, как дома. Усталым, пожелтевшим в свете перронных фонарей. Старше своих шестидесяти трёх.
— Теплицу я всё равно поставлю, — сказала она неожиданно. — На эти деньги. Назло.
— Назло кому?
— Всем, — бросила она, уже уходя вглубь вагона. — И не звони раньше воскресенья.
Когда за ними закрылась дверь, Анна ещё немного постояла в прихожей, прислушиваясь, как гудит лифт. Потом прошла на кухню. На краю раковины остался тонкий жёлтый налёт, вроде мелкой пыли. Она провела по нему пальцем, смыла водой и вытерла насухо. Затем выскребла остатки каши в ведро, вымыла кастрюлю, вымыла ещё раз, а потом и третий раз, хотя это было уже совсем лишнее.
Дмитрий вернулся поздно, почти к полуночи. Анна не спала. Она сидела на кухне при слабом свете над плитой, перед ней стояла чашка с остывшим чаем. Саша спал. Полки в шкафу блестели новыми банками.
— Посадил, — сказал Дмитрий, снимая куртку. — Проводница вроде добрая. Мама сказала не звонить раньше воскресенья.
— Поешь что-нибудь?
— Не хочу.
Он сел напротив. Помолчали.
— Ты не злишься на меня? — спросил он наконец.
— Злюсь, — сказала Анна. — Но не на то, что ты думаешь. Злюсь, что про границы сказала слишком поздно. Надо было в первый же час всё объяснить по-настоящему, а не между делом, потому что неудобно было человека обидеть.
— Мама не со зла.
— Знаю. От этого не легче.
Он вертел в руках пустую чашку.
— А теплица? Сорок тысяч, этого же не хватит. Она хотела на металлическом каркасе.
— Найдёт. Или мы добавим, если она позвонит. Если захочет.
— А если не захочет?
Анна ответила не сразу. Она смотрела на тёмное окно, где отражались кухонная лампа и две фигуры за столом.
— Тогда будет не звонить, — сказала она. — Долго. Я не знаю, Дим. Я правда не знаю.
Он потянулся к телефону, повертел его и положил экраном вниз.
— В воскресенье позвоню.
— Позвони. Только не про полки, ладно?
— Ладно.
В детской что-то шевельнулось, и они оба замолчали, прислушиваясь. Тишина. Саша спал.
Анна встала, заглянула в детскую, поправила одеяло и долго смотрела на круглую щёку. Пятнышки были бледные, почти незаметные. Она вдохнула тёплый запах его макушки и вспомнила другой тёплый запах, из кастрюльки.
Три недели прошли тихо. Дмитрий звонил матери по воскресеньям, как она велела, и каждый раз разговор выходил коротким, как квитанция.
В первое воскресенье он ушёл с телефоном на балкон и прикрыл дверь, но Анна всё равно слышала каждое слово, потому что балконная дверь у них никогда плотно не закрывалась.
— Мам, это я. Как ты?
— Жива.
— Ну слава Богу. А как теплица?
— Каркас завтра привезут. Мужики из Никольского взялись, дорого берут, разбойники.
— Мам, Аня передаёт привет.
Трубка помолчала так, что на балконе стало слышно, как на соседней крыше воркует голубь.
— Передавай, — сказала наконец Галина Ивановна и отключилась.
— Передал? — спросила Анна, когда он вернулся в комнату.
— Передал. Она сказала «передавай».
— Это больше, чем я ожидала.
Про Анну свекровь не спрашивала ни разу. Про Сашу спросила один раз, быстро, в самом конце разговора.
— Ест хоть?
— Ест, мам.
— Ну и ладно.
Дмитрий потом долго носил эти два слова с собой, как носят в кармане гладкий камешек, то доставая, то пряча.
С соседкой в бигуди Анна столкнулась в лифте на второй неделе. Соседку звали Тамара Петровна, и разговаривать она любила на всём пути с четвёртого этажа до первого.
— Ты на свекровь не серчай, — сказала она, глядя на кнопки. — Деревенские же как привыкли? Накормить, для них и есть любить. А скажешь, что нельзя, им будто руки связали.
— Я не серчаю, — сказала Анна. — Я за Сашу боюсь.
— Ну и правильно боишься. Только и она мать, не забывай.
— Знаю, — ответила Анна. Двери открылись, и разговор остался в лифте.
Саша тем временем осваивал мир. Научился садиться без подушек, ловить ложку ртом и сердито объяснять что-то на своём языке. Банановое пюре, привезённое из «Ладошки», он съел полностью и потребовал ещё, и Анна смеялась и плакала одновременно, как смеются, когда страх, который долго держали на цепи, вдруг отпускают на минуту. Щёки у него немного очистились, и пятнышки стали бледнее.
По вечерам, укладывая сына, Анна ловила себя на том, что вспоминает руки свекрови. Узловатые пальцы, тёмные ободки под ногтями, блюдце с остывающей кашей. Она отгоняла это воспоминание, как отгоняют муху, но оно возвращалось. Она знала, что поступила правильно. Но знание это лежало в ней отдельно, как покупка, которую ещё не распаковали.
В третье воскресенье Дмитрий вышел на балкон уже без всякой осторожности и даже оставил дверь нараспашку.
— Мам, как теплица?
— Стоит. Огурцы в этом году ранние будут.
— А ты сама как?
— А что мне, я не сахарная.
Пауза. Потом снова её голос, чуть ниже и суше.
— Ко мне Петрович в город собирается. Я с ним кое-что передам. Лично в руки.
— Что передашь?
— Увидишь. Не твоё дело.
В деревне в это время ставили теплицу. Мужики из Никольского привезли металлический каркас, ходили вокруг него, спорили, мерили рулеткой, и Галина Ивановна стояла над ними с кружкой чая и командовала так, будто сама строила собор.
— Левее, левее! Вы что, слепые? Там же уклон!
— Галина Ивановна, да вы нам скажите, где левее, — отзывался старший, вытирая лоб. — А то у вас везде левее.
Вечером, когда мужики уехали, она вошла в дом, села у окна и долго смотрела на новую теплицу, блестевшую в сумерках. Сорок тысяч ушли до копейки, но каркас стоял крепкий, и она сама проверила каждый болт. Она не могла объяснить себе, почему вспоминает не злые слова, а то, как маленькая рука цеплялась за бахрому платка.
В магазине, где пахло хлебом и мылом, она долго стояла перед нижней полкой, брала то одну пачку манки, то другую, поджимала губы. Потом купила две самые дешёвые. Пузырёк валерьянки она взяла в аптеке отдельно, отвернувшись от продавщицы, будто покупала что-то неприличное. Банку огурцов достала из погреба и протёрла тряпкой.
Записку она писала три раза. Первые два листка из школьной тетради отправились в печку, и о чём там было написано, знала только печь. Третий вышел коротким и колючим, и Галина Ивановна, перечитав его, кивнула, как кивают, когда всё сказано правильно. Только карандаш всё равно чуть дрожал на последнем слове.
Знакомому шофёру, который ездил в город по делам, она сунула коробку со словами «лично в руки» и ещё раз повторила адрес.
На майские праздники, в субботу утром, в дверь позвонили. На пороге стоял незнакомый усатый мужчина в кепке, с большой картонной коробкой в руках.
— Дмитрий Сергеевич? Я от Галины Ивановны. Мы в город по делам ехали, она просила передать. Сказала, лично в руки, а то с меня спрос.
— А, да, да, — засуетился Дмитрий. — Спасибо большое. Заходите, чаю…
— Нет, нет, я за рулём, меня ждут. Приятных праздников.
Он ушёл, и в подъезде долго отдавались его шаги.
Коробка была увязана бечёвкой, узлы тугие, деревенские, такие не развяжешь, только резать. Дмитрий поставил её на кухонный стол, и Анна, вытирая руки полотенцем, смотрела, как он возится с узлами. Саша сидел рядом в стульчике и стучал ложкой по столу, требуя внимания к коробке тоже.
— Ножницы дай, — буркнул он. — Мама так вяжет, будто внутри что-то ценное.
— Может, и ценное, — сказала Анна, подавая ножницы.
Внутри, на слое газет, стояла трёхлитровая банка солёных огурцов с укропом и смородиновым листом. Рядом, в газетном свёртке, лежал тёмный пузырёк валерьянки. А ещё две пачки манной крупы, самой дешёвой, из тех, что в деревенском магазине лежат на нижней полке, в серой бумаге, с полустёртой надписью.
Сверху, на сложенном листке из школьной тетради, нервным крупным почерком было написано. «Вари сыну по утрам, раз внука кормить не умеешь!»
Анна прочитала записку один раз. Потом ещё раз. Потом села на табурет и засмеялась. Сначала тихо, потом в голос, до слёз, так что пришлось зажать рот ладонью.
— Что смешного? — растерянно спросил Дмитрий.
— Валерьянка кому? — выдавила она сквозь смех.
— Тебе, наверное. Чтобы ты не нервничала.
— Нет уж, это тебе. Чтобы ты не нервничал, когда нервничаю я.
Он улыбнулся, неуверенно, одним уголком рта, потом сам прочитал записку и фыркнул. Саша, глядя на родителей, тоже захохотал, хотя причин не знал.
— Манка… Вот ведь мама.
— Она тебя таким образом кормит, Дим. О тебе заботится. А огурцы, посмотри, какие.
Когда Дмитрий ушёл в комнату за телефоном, Анна достала из банки огурец и надкусила. Хруст получился такой громкий, что Саша вздрогнул и перестал стучать. Огурец оказался на удивление хорош, с чесноком, с хреном, с горчинкой смородинового листа. Она съела его весь, стоя у стола, и только потом поняла, что стоит и улыбается, пока никто не видит. Солить свекровь умела. Этого у неё не отнять.
Она убрала обе пачки манки на самую верхнюю полку шкафа, куда Саше было не добраться ещё лет пять. Подумала секунду и достала одну обратно.
— Слушай, а давай оладьи? Из манки, со сгущёнкой. Я такие у бабушки ела в детстве, они пышные получаются, если дать постоять.
— А Сашка?
— У Саши свой завтрак. А мы с тобой взрослые люди, имеем право на запретное.
— Только руки потом вымоем как следует и стол протрём два раза, — добавила она.
Дмитрий поднялся и достал из шкафа большую миску. Звякнула посуда. На кухне стало тепло и по-домашнему.
— Ань. А если она летом приедет? Теплицу всё равно достраивать, рук не хватает.
— Тогда купим манки побольше.
— Я серьёзно.
— Я тоже, — сказала Анна и насыпала крупу в миску, прислушиваясь, как она шуршит. — А ты сам-то что ей скажешь, когда она спросит, можно ли?
