Вера родилась и выросла в этом доме с родителями и младшим братом Сережкой. Она была старшей дочкой, поэтому помогла матери во всем, присматривала за братом, когда родители были на работе. Когда оба учились в школе, она приходила позже Сережки, сразу кормила его, потом проверяла у него уроки.
Сережка бежал на улицу играть с ребятами, а она сидела над своими уроками. Так и жили.
Родители тряслись над младшим.
— Сереженька, а ну быстро на печку, промочил ноги, надо было сразу домой, — корила его мать Марья Ивановна, отец тоже снисходительно покачивал головой.
— Хоть что и натворит младшенький, никогда его не ругали, так немного пожурят родители и все на этом. Зато Вере доставалось.
— Ты старшая, и должна смотреть за младшим братом, куда ты смотрела? Приглядывай за ним, где он носится, а вдруг, что случится с ним.
— Мам, что случится, все ребята играют и он с ними, — пыталась отговориться дочь.
Дети повзрослели. Вера после окончания школы уехала в райцентр, отучилась на медсестру и работала в городской больнице. А вскоре вышла замуж за хорошего парня. Жили скромно, но дружно. За свою двухкомнатную квартиру ипотеку выплатили только три года назад.
Когда приезжали в деревню к родителям, мать говорила:
— Повезло тебе дочка с мужем, нравится нам с отцом зять, помогает, вежливый, уважает нас, и тебя любит. Я рада, что тебе повезло…
Зато Сереженька младший жил в деревне с родителями, куролесил, пил. Школу не закончил, не захотел, учиться дальше, понятное дело, тоже не пошел. Даже не хотел работать. Отец, глядя на непутевого сына расстраивался, просил его, когда тот был трезв:
— Сергей, ты же мужик, ты должен работать и помогать нам с матерью… А ты что вытворяешь? Сидишь у нас на шее, да еще и скандалишь.
— Не твое дело, Ты лучше молчи, и не попадай мне под горячую руку.
Не долго прожил отец, не выдержало сердце, скоропостижно умер, вышел во двор и упал. Пока пришел фельдшер, он уже умер. Потом скорая приехала и забрала его в город. Похороны на себя взяли Вера с мужем, Сергей был пьяным, скорей всего так и не понял, как похоронили отца.
Марья Ивановна осталась наедине со своим горе-сыном. Сергей издевался над матерью, просил денег, а когда она не хотела давать, он грозился, что уйдет в лес и покончит с собой.
— Мама, не верь ты ему, — говорила Вера, когда та жаловалась дочери, — тот, кто каждый раз обещает, что сделает что-то с собой, никогда этого не сделает. Он просто тебя пугает и шантажирует, ему же надо на что-то пить. Лучше поехали к нам, у нас просторная квартира, муж не против. Он даже сам предлагал, чтобы я тебя привезла к нам. Жить будешь с нами. Пусть брат живет сам себе. Он здоровый мужик, пусть и заботится о себе. А может еще и женится.
Но Марья Ивановна не представляла себе, как это она уедет и оставит сына одного. Приехав в гости к дочери, посидит два часа, выпьет чаю и скорей обратно в деревню чтобы накормит своего Сереженьку.
Шло время. Мать с сыном так и жили. Вера переживала за мать и говорила мужу:
— Я всегда завидовала девчонкам, у кого любящие их братья, всегда поддерживали их. А мой брат всю жизнь ходит пьяным, орет на всю улицу, а когда я приезжаю в деревню, слышу от него только оскорбления, да требует денег.
— Не бери в голову, — успокаивал муж, — таких людей не переделаешь, он останется на всю жизнь таким. Ну не повезло тебе с братом, что делать. Так и будет чудить всю свою жизнь. Жаль только тещу, но возможно и она когда-то поймет.
Как-то позвонила Вере мать, та слушала с тревожным лицом, муж понимал, там в деревне что-то пошло не так. Вера положила телефон на стол и долго сидела неподвижно, глядя в одну точку. В ушах все еще стоял этот глухой, надтреснутый голос матери:
— Верочка, приезжай… Сереженька совсем с катушек слетел. Я боюсь, дочка.
И так каждый раз, когда Вера звонила матери, сердце обливалось кровью. Хотя Марья Ивановна, всегда говорила одно и то же:
— У нас все хорошо. Сереженька ищет работу, говорит, на птицефабрику зовут. Сереженька сегодня помог мне картошку достать из погреба, золотце мое.
Вера знала цену этому «золотцу». Она видела его, когда приезжала на погост к отцу и на день рождения матери, да и так в гости. Сергей, младший братик, которого она когда-то носила на закорках, превратился в обрюзгшего мужика с мутными глазами и вечно трясущимися руками. От него разило перегаром и застарелой злобой. Работу он не искал, жил за счет материнской пенсии и огорода. Мать, которая после смерти отца сдала, но продолжала суетиться вокруг сына, как наседка, варила ему борщи, стирала его вещи и отдавала последние деньги.
— Мам, ну бросай ты его, — уговаривала Вера при каждой встрече, сжимая сухие, натруженные руки матери. — Поехали с нами. Квартира у нас теперь своя, места много. Сережка твой — мужик здоровый, сам о себе позаботится. Не пропадет. А ты себя погубишь.
— Что ты, доча! — пугалась Марья Ивановна, и в ее глазах стоял ужас. — Как же я его брошу? Он же пропадет без меня! Он же, Сереженька, сыночек мой. Он добрый, просто жизнь у него тяжелая, работы для него нет в деревне. Вот, говорит, как только устроится, так сразу женится. А потом внуков мне на радость родят.
Вера только горько усмехалась.
— Мама, какая нормальная женщина выйдет за него замуж? Какие внуки? Алкоголь давно сжег в нем все человеческое.
А Сергей вел себя все наглее. Сначала он просто требовал деньги. Потом начал скандалить, если мать отказывалась покупать ему водку. Он разбил любимую фарфоровую чашку отца, потом вырвал с мясом проводку от телевизора. Мать плакала, подтирала лужи, а наутро, протрезвев, он приползал к ней на коленях, бил себя кулаком в грудь и выл:
— Мам, прости, меня окаянного! Бес попутал!
И Марья Ивановна прощала. Снова кормила, поила, совала ему в карман последнюю тысячу «на сигаретки».
Вера привозила матери деньги, просила:
— Мам, трать на себя, покупай продукты, лекарства. Спрячь от него. Но она не умела прятать. Сергей находил всё. Он знал, когда принесут пенсию и требовал денег. Этот последний звонок матери был не похож на обычные. Голос ее был не жалобный, а какой-то чужой, пустой.
— Приезжай, Вер. Он меня вчера ударил. Сильно. За то, что я ему на опохмелку мало дала. Схватил за грудки меня и толкнул в стену. Я у соседки ночевала. Боюсь я, дочка.
Вера собралась быстро. Муж, увидев ее побелевшее лицо, только спросил:
— Может вместе поедем?
Она покачала головой:
— Нет, я сама сначала. Разберусь…сама.
дочь зашла в дом и застыла от увиденного
В родной деревне все было, как всегда. Тот же покосившийся забор, та же яблоня у крыльца. Но дверь в сени была распахнута настежь. Вера зашла в дом и застыла. В комнате был погром. Опрокинутый стул, разбитое стекло в серванте, рассыпанные по полу пуговицы из маминой шкатулки. Мать сидела за столом, сгорбившись, и смотрела в одну точку. Лицо у нее было в сине-желтых разводах, левый глаз заплыл, губа разбита.
— Мама! — Вера бросилась к ней, обняла, чувствуя, как мать мелко дрожит. — Что он сделал, ирод? Где он?
Мать подняла на неё мутные от слез и боли глаза.
— В подполе, — прошептала она еле слышно.
— Что? — не поняла Вера.
— В подполе, — повторила Марья Ивановна. Голос её был ровным, как струна. – Сама его заперла.
Вера оторопела. Мать, и заперла Сереженьку в погребе?
— Как? Зачем?
— Он вчера вечером пришел, — заговорила мать, все так же глядя в никуда. — С ножом. Дай, говорит, деньги, а то зарежу. Я ему отдала, что было — три тысячи, Вер, что ты на лекарства давала. Он ушел. А ночью вернулся. Пьяный. Ломиться стал, кричать, что я еще где-то заначку прячу. Дверь высадил… — она кивнула на перекошенную входную дверь. — Я встала. А он снова с кулаками. Потом на пол свалился и захрапел. Прямо тут, на полу.
Вера слушала, зажимая рот рукой.
— А я сидела и смотрела на него. На Сереженьку своего. И думала: сколько же можно? Я тебя родила, выходила, от себя последний кусок отрывала, всю жизнь на тебя положила. А ты меня… как собаку… хуже, — она перевела дыхание. — Встала я, дочка. Тихо так встала. Взяла веревку, что для белья. Связала ему руки, пока он спал. Он даже не проснулся, пьяный в стельку. А потом… потом открыла подпол и столкнула его туда. По ступенькам он кубарем скатился, только закряхтел. Я крышку захлопнула и сверху столом придавила. Проснулся он часа через три, орать начал, стучать. А я слушаю и молю Бога, чтобы крышка выдержала.
Мать замолчала. В комнате повисла звенящая тишина, которую нарушал только глухой, ритмичный стук откуда-то из-под пола. Бум. Бум. Бум. Это Сергей колотил в крышку подпола.
— Третий час стучит, — спокойно сказала Марья Ивановна. — Устал уже, наверное. Пить хочет.
Вера смотрела на мать и не узнавала её. Перед ней сидела не та забитая, вечно оправдывающая сына старуха. Перед ней сидела женщина с каменным лицом и пустыми глазами, которая только что совершила нечто немыслимое.
— Мама… — только и смогла выдохнуть Вера.
— Что, мама? — жестко оборвала её Марья Ивановна. — Всю жизнь я для него мамой была. А теперь пусть для самого себя побудет. Звони в полицию, Вер. Я сама им все расскажу. Так, как есть. Пусть забирают. Потому что, если они его сейчас не заберут, я, как стемнеет, не знаю, что с ним сделаю…
Бум. Бум. Бум. Стук становился тише. Вера медленно, как во сне, достала телефон. Она смотрела то на экран, то на мать, то на пол, откуда доносились звуки, похожие на биение огромного, больного сердца их семьи. И она поняла: прежней жизни больше нет. И никогда не будет.
Полиция приехала, разбирались, мать все рассказала, как есть, они видели, что та с синяками. Отправили ее снять побои. Увезли Сереженьку, а Марья Ивановна даже слезинки не проронила, хоть он ее и уговаривал заступиться за него.
Пока живет Марья Ивановна одна в доме, но Вера ей сказала:
— Мама, как только подойдет срок и Серегу должны освободить, сразу же переедешь к нам. Никаких отговорок.
— Да, дочка, все понимаю, и согласна с тобой, — проговорила мать, – пусть себе потом живет, как хочет.
