Говорили, что звали её Ефимья.
Но имени её почти никто не помнил — только старики, и то шёпотом. Для всей округи она была просто Ведьма. Или Знахарка. Или — когда совсем уж не боялись — Ефимьей косой. За то, что косила она на левый глаз. И глаз тот, говорили, мог видеть то, чего обычному человеку видеть не положено.
Жила Ефимья на отшибе, в избушке у Чёрного ручья. Ручья давно нет — высох, зарос. И избушки нет — сгорела. А место до сих пор обходят стороной.
Была Ефимья не злой. Лечила травами, принимала роды, заговаривала грыжу младенцам и рожу взрослым. Брала недорого — кто яиц принесёт, кто муки, кто молока. Жила тихо, мирно, никого не трогала.
Но люди её боялись. За глаза называли ведьмой. И когда в деревне дохла скотина, или град побивал посевы, или ребёнок рождался мёртвым — винили её. Всегда её. Потому что должен же быть кто-то виноватый. Не Бог же. Бог — он добрый. А виноватый должен быть. Вот Ефимья и была.
Но настоящее проклятие случилось не от страха. От любви.
Был в деревне мужик — Пётр, Петро. Высокий, чернявый, с весёлыми глазами. Первый парень на деревне. И повадился он ходить к Ефимье — сперва будто за лечением (у него мать болела), а потом уже и без повода. Сидел у неё вечерами, пил чай, глядел в окно. И она — старая дева, сухая, косая — оттаяла. Поверила. Полюбила.
Деревня смеялась. «Петро к ведьме ходит! Приворожила! Опоила!» Петро смеялся в ответ: «Да ну вас. Человек она хороший. Одинокий только».
А однажды весной Петро объявил: женюсь. На Анне, дочке мельника. Молодой, красивой, смешливой.
И Ефимья узнала.
Никто не знает, приходил ли Петро проститься или просто перестал ходить. Но однажды вечером, на закате, Ефимья вышла из своей избушки, встала на берегу Чёрного ручья и сказала — громко, так что слышали рыбаки на том берегу:
— Слушай, Петро! Слушайте все! Род твой отныне и до скончания века будет без любви. Каждая женщина в твоём роду — дочь, внучка, правнучка — потеряет того, кого любит. Будет одна. Будет сохнуть. Будет глядеть в окно и ждать. А любовь будет уходить — как вода сквозь пальцы. И ничего вы с этим не сделаете. Потому что я сказала.
И плюнула в ручей.
Петро женился на Анне. Прожили они долго, родили детей, состарились. Но счастья в доме не было. Анна сохла, болела, умерла рано. Дочь их, Марья, вышла замуж — муж ушёл на войну и не вернулся. Внучка, тоже Марья, уже в мирное время, осталась вдовой в двадцать пять лет. И пошло, и поехало.
Люди забыли про Ефимью. Избушка сгорела. Ручей высох. И само проклятие стало казаться сказкой, байкой, суеверием. Но факт оставался фактом: в роду Петра, вот уже сколько поколений, женщины были несчастны в любви. Все до единой.
2. Прасковья
Прасковья в проклятие не верила.
Она вообще ни во что не верила — ни в Бога, ни в чёрта, ни в приметы. Выросла в советское время, училась в техникуме, читала научные журналы. Всё, что нельзя потрогать руками, для неё не существовало.
— Бабушка, ну какое проклятие? — смеялась она. — Чушь это. Средневековье.
Бабушка, та самая Марья-внучка, качала головой:
— Смейся, смейся. Вот выйдешь замуж — посмотрим.
— И выйду. И счастливая буду. Назло вашей ведьме.
Прасковья вышла замуж в двадцать два. За Андрея — геолога из Сыктывкара. Высокого, сильного, с обветренным лицом и добрыми глазами. Он работал в экспедициях, мотался по всему Северу, но каждый раз возвращался к ней. И каждый раз привозил подарки — то камень редкий, то платок узбекский, то просто веточку кедровую, пахнущую смолой.
Они жили хорошо. Родилась дочка — назвали Верой. Потом ещё одна — Надежда. Андрей души в них не чаял. Когда бывал дома, носил на плечах, рассказывал про тайгу, про медведей, про то, как ночуют в палатках при минус сорока.
— Бабушка, ну? — говорила Прасковья. — Где твоё проклятие? Я счастливая. Андрей меня любит.
— Живы будем — увидим, — отвечала бабушка.
Андрей погиб, когда Прасковье было тридцать четыре.
Экспедиция ушла в верховья реки — и не вернулась. Месяц искали. Два месяца. Три. Нашли только вездеход — пустой, с пробитым днищем. Тела не нашли — ни его, ни остальных. Тайга забрала.
Прасковья не плакала. На поминках сидела прямая, белая как полотно, и смотрела в одну точку. Соседки шептались: «Вот оно. Проклятие. До неё добралось».
Она больше не вышла замуж. И не пыталась. Жила одна. Растила дочек. Работала в школе учительницей. Вечерами сидела у окна и глядела на дорогу. Ждала. Сама не зная чего.
Однажды Вера, старшая, спросила:
— Мам, а это правда? Ну, проклятие?
— Нет, — ответила Прасковья. — Это жизнь. Просто жизнь.
Но в зеркале, которое висело в прихожей, она видела бабушкино лицо. И прабабушкино. Они все смотрели на неё — и молчали. И в этом молчании было больше правды, чем во всех её словах.
3. Вера
Вера выросла и уехала.
В город, в Сыктывкар. Поступила в университет, выучилась, стала работать в банке. Сняла квартиру на окраине — маленькую, но свою. Купила мебель в кредит. Завела кота.
Про деревню вспоминала редко. Про проклятие — никогда.
— Мам, ну хватит уже, — говорила она по телефону. — Какая ведьма? Двадцать первый век на дворе.
— Ты смотри там, — отвечала Прасковья. — Береги себя.
— От кого? От ведьмы? — смеялась Вера.
Но когда она познакомилась с Димой, что-то внутри неё дрогнуло.
Дима был хороший. Программист. Спокойный. Надёжный. Не пил, не гулял, по выходным возил её за город — гулять по лесу, дышать свежим воздухом. Вере казалось, что она нашла то самое. То, чего не было ни у бабушки, ни у прабабушки, ни у всех женщин их рода.
Она даже поверила. По-настоящему поверила. До того, что стала думать о детях. О доме. О старости вдвоём.
А потом однажды, весной, Дима не пришёл.
Она прождала его весь вечер. Телефон не отвечал. Наутро она поехала к нему — дверь открыла незнакомая женщина.
— А вы кто? — спросила Вера.
— Я Лена, — ответила женщина. — А вы?
— Я невеста Димы.
Женщина посмотрела на неё долго. Потом сказала тихо:
— Я — жена Димы. Уже пять лет. Мы не разведены. Он вам не говорил?
Вера не помнила, как доехала до дома.
Лежала на диване. Смотрела в потолок. Кот тёрся о ноги. Телефон молчал — Дима так и не перезвонил. Ни в тот день, ни на следующий, ни через месяц. Исчез. Растворился. Как вода сквозь пальцы.
И тогда Вера впервые за много лет заплакала. И сквозь слёзы прошептала:
— Мама… Бабушка… Как же так… Неужели правда?
4. Надежда
Надежда была младшей. И самой упрямой.
Когда Вера плакала по вечерам, Надежда — Надя — сидела на подоконнике и смотрела в темноту. Ей было двадцать пять, и она меньше всего на свете хотела повторить судьбу матери и сестры.
— Я не буду, — сказала она однажды. — Не буду никого любить. И всё. Проклятие закончится на мне.
— Глупости, — ответила Вера. — Разве можно не любить?
— Можно. Я не бабушка. Не мама. Не ты. Я вообще другая.
Но человек предполагает, а что-то другое — располагает.
Его звали Кирилл. Он приехал в их город по работе — на полгода, не больше. Инженер из Москвы. Высокий, светловолосый, с тихим голосом и смешливыми морщинками у глаз. Надя встретила его случайно — в очереди за кофе. Он что-то спросил. Она что-то ответила. Слово за слово — и вот уже они гуляют по набережной, и он рассказывает ей про Москву, про детство, про то, как в десять лет сбежал из дома и двое суток жил в лесу, потому что мечтал стать геологом.
— Как мой дед, — сказала Надя. — Он тоже был геологом. Погиб в экспедиции.
— Мне жаль.
— Я его не застала.
Они замолчали.
А через месяц Надя поняла: влюбилась. По уши. По самое горло. Всё, о чём говорили мать и бабушка, всё, чего она боялась — случилось. И она ничего не могла с этим поделать.
Она пришла к матери.
— Мам, я… кажется, я его люблю.
Прасковья посмотрела на дочь долгим взглядом. В нём были все женщины их рода: Ефимья, Марья, Марья-вторая, она сама, Вера. И теперь — Надя.
— Ну что ж, — сказала она. — Значит, так тому и быть.
— Но проклятие…
— Проклятие, — повторила Прасковья. — Знаешь, Надя… я полжизни его боялась. И ты боишься. И Вера боится. А может, в этом всё и дело? Может, оно тем и живо, что мы в него верим?
Надя задумалась.
— А если не верить?
— Тогда, может, и проклятия нет.
5. Дорога к Чёрному ручью
Надя решила: надо ехать.
В деревню, где всё началось. Найти место. Понять, что там было — на самом деле, а не в пересказах. И, если получится, поставить точку.
Кирилл поехал с ней.
— Зачем тебе? — спросила она.
— Не знаю, — ответил он. — Просто чувствую, что надо.
Они ехали долго. До райцентра на автобусе, потом на попутке до деревни. Деревня встретила их тишиной. Полупустая — десяток домов, и те в основном стариковские. Молодёжь разъехалась. Ферма заброшена. Клуб заколочен. Но река — та самая, у которой когда-то жила Ефимья, — ещё текла. И лес стоял, как стоял сто и двести лет назад.
Надя нашла старуху, которая помнила рассказы.
— Чёрный ручей? — переспросила старуха. — Да нет его давно. Высох. А место — вон там, за оврагом. Но ты туда не ходи, девка. Нечего там делать.
— Почему?
— Потому что нечего. Место худое. Там даже трава не растёт.
Но Надя пошла.
Они с Кириллом спустились в овраг. Долго продирались через кусты. И наконец вышли на поляну.
Поляна была круглая. Голая. Трава и правда не росла — только мох и редкие поганки. Посередине чернели обгорелые брёвна — всё, что осталось от избушки. И журчал ручей. Тоненький. Чуть живой. Но живой.
— Это он? — спросил Кирилл.
— Наверное.
Надя стояла и смотрела. Ни страха не было. Ни трепета. Только странная, глубокая грусть. Как будто она пришла не к чужим развалинам. А к чему-то своему. Давно забытому, но родному.
— Ефимья, — сказала она тихо. — Ефимья, я пришла.
Ветер прошелестел в голых ветках. Или не ветер.
— Я знаю, что с тобой сделали, — продолжала Надя. — Знаю про Петра. Про то, как он тебя бросил. Это неправильно. Несправедливо. Но мы — мы, следующие — мы-то в чём виноваты? Моя мама. Моя сестра. Моя бабушка. Они разве это заслужили?
Молчание.
— Я не прошу за него, — сказала Надя. — Он сам за себя ответит. Если уже не ответил. Я прошу за нас. За женщин нашего рода. Сними проклятие. Отпусти. Хватит.
И вдруг — то ли показалось, то ли нет — ручей зажурчал громче. Как будто вздохнул. Как будто проснулся.
Кирилл тронул Надю за плечо.
— Смотри.
На краю поляны, между обгорелых брёвен, пробился росток. Маленький. Зелёный. Живой.
Надя опустилась на колени. Дотронулась до ростка пальцем. И заплакала — впервые за много лет. Не от горя. От облегчения.
6. Возвращение
Надя вернулась в город.
Кирилл уехал в Москву — контракт закончился. Но теперь они знали: это не конец. Кирилл обещал вернуться. И Надя ему верила. Не потому, что он давал клятвы. А потому, что в глазах его было что-то настоящее.
Через год он приехал — уже насовсем. Перевёлся в сыктывкарский филиал. Сделал предложение.
Вера, увидев их вместе, сказала:
— Может, и правда. Может, кончилось.
Прасковья промолчала. Но впервые за долгое время улыбнулась.
Свадьбу сыграли скромную — в деревенском доме, у матери, под старыми берёзами. Народу было немного. Но пришли все — и старые, и молодые. И была в этом какая-то тихая, спокойная радость. Без надрыва. Без страха.
А осенью Надя снова поехала в деревню. Одна.
Пришла на поляну у Чёрного ручья. И ахнула.
Вся поляна заросла. Там, где был голый мох, теперь поднималась трава — высокая, зелёная, с мелкими белыми цветами. Ручей журчал громко и весело. И от обгорелых брёвен осталось только чёрное пятно на земле — и то почти незаметное.
Надя постояла. Потом вынула из рюкзака красную ленту, купленную по дороге, и привязала к ветке ближайшей берёзы.
— Спасибо, Ефимья, — сказала она. — И прости. За всех нас. За тех, кто тебя боялся. За тех, кто обижал. За того, кто предал. Прости, если можешь.
Ветер качнул берёзу. Красная лента затрепетала на ветру.
И Наде показалось — или не показалось? — что кто-то улыбнулся. Где-то рядом. Кто-то старый. Кто-то очень уставший. Кто-то, кто ждал этих слов сто лет.
Через месяц Надя узнала, что беременна.
Врач сказал: «Девочка».
Прасковья, услышав это, перекрестилась. Вера — рассмеялась и заплакала. Кирилл — долго молчал, а потом сказал:
— Мы её сами назовём. Без бабушек. Без традиций. Новое имя — новая жизнь.
— Какое? — спросила Надя.
— Ефимия. — Он улыбнулся. — В честь той, с кого всё началось. Пусть теперь начинается по-другому.
Надя подумала. Потом кивнула.
— Ефимия. Хорошо. Пусть будет.
И когда девочка родилась — крепкая, горластая, с синими глазами и светлым пушком на голове, — Прасковья взяла её на руки и сказала:
— Здравствуй, Ефимьюшка. Здравствуй, родная. Всё. Кончилось проклятие. Теперь у нас всё по-новому.
И заплакала. Но это были хорошие слёзы.
А где-то далеко, на заросшей поляне у Чёрного ручья, красная лента всё ещё трепетала на ветру. И ручей журчал — чисто и звонко.
Как в первый день творения.
