Осень уже дышала в затылок. Днем еще грело солнце, но к вечеру от земли тянуло стылым холодом и прелой листвой. Люба сидела под старым навесом для дров, закутавшись в отцовскую ватную куртку, которая пахла соляркой и табаком. Она забилась в самый дальний угол двора, спрятавшись не только от матери, что гремела ведрами у бани, но вообще от всех глаз. От соседских кумушек, от отца с его тяжелым взглядом. Сидела на низкой, грубо сколоченной лавке — дед смастерил её лет двадцать назад, когда Любка была еще мелкой пигалицей с вечно разбитыми коленками.
В этом потаенном закутке, куда редко кто заглядывал, её и нашла бабушка Ефросинья. Жила она по-соседски, через три дома, так что забор между ними был чисто символический. Бабка Фрося баба была еще крепкая, кряжистая, широкая в кости. Таскала на себе мешки с комбикормом, держала кабанчика Борьку да несушек, помогала сыну управляться с хозяйством. А внучка младшая была её любимицей, ясным солнышком.
Ты чего тут хоронишься? — голос бабушки прозвучал прямо над ухом, заставив Любу вздрогнуть.
Ефросинья вынырнула из-за поленницы бесшумно, как медведица из чащи.
Чего мысли-то жуешь кислые?
Люба недовольно дернула плечом, пряча лицо глубже в воротник.
Ну придумала тоже, «жуешь»… И слова у тебя, баб Фрось, всё какие-то свои, деревенские. Где ты их берешь только?
Ефросинья повела полным плечом, поправляя узел платка под двойным подбородком.
Из кармана достаю, где ж еще, — рассмеялась она, и морщинистое, загорелое лицо её засветилось добротой.
Ей сегодня было хорошо на душе, хотелось, чтобы и вокруг всем радость передавалась.
Ну-ка, колись. Чего пригорюнилась, как мокрый воробей? Али не рада, что Толян твой замуж позвал?
При упоминании жениха Люба резко вскинулась. Старенький пуховый платок сполз с макушки на плечи, открывая русые волосы. Ефросинья тут же шагнула ближе, шершавой, мозолистой ладонью заправила выбившуюся прядь обратно.
Простынешь, дурная. Холодает нынче, застудишься.
Люб мне Толя, бабуль, потому и маюсь… — глухо отозвалась девушка.
А о чем там маяться? — искренне удивилась старуха. — Сама же языком намолотила родителям, что сваты в воскресенье нагрянут. Всё у вас договорено-обговорено, столы вон мать готовит. Чего тебе ещё надо для счастья девичьего?
Правды! — вдруг выкрикнула Люба почти со злостью.
Губы её предательски задрожали, искривились, а потом затряслись плечи. Она запахнула ватник плотнее, словно пыталась закрыться от невидимого сквозняка.
Правды хочу!
Ой, батюшки-светы, вот только сырости нам тут не хватало, — всплеснула руками Ефросинья, и хорошее настроение с неё слетело мгновенно. — Да говори толком, оглашенная! Чего стряслось-то такого страшного?
Зная с пеленок, что бабуля — это единственный человек во всей деревне, который никогда не ударит словом и не осудит, Люба ткнулась мокрым носом ей в плечо, пропахшее дымом и печкой, и разрыдалась горько, навзрыд, содрогаясь всем телом.
Я же… был у меня до него…
Кто был-то? — нахмурилась Ефросинья, хотя сердце уже екнуло недоброе.
Был один… Ну как говорят, порченый товар я теперь, баб Фрось. Не девчонка. Что делать-то теперь? Свадьба ведь скоро, опозорю и себя, и Толика.
Ефросинье стало разом не до шуток и не до улыбок. Лицо её посуровело, собралось складками. Она быстро, цепко огляделась по сторонам — нет ли кого за сараем. Потом тяжело опустилась рядом на скамейку, та жалобно скрипнула под её весом. Она ведь думала, что замуж Любушку отдают чистенькую, как тот лесной цветок-колокольчик, на котором и шмель покуда не сидел, пыльцу не оставил. А тут такие признания вылезают. Девушка постепенно перестала трястись, выдохлась. Выплакала обиду и страх, подняла голову. Глаза красные, нос распухший, смотреть жалко. И рассказала всё без утайки. Историю годичной давности.
… Приезжал тогда к ним в Покровку из района Борис Кудельский. Двадцать два года парню, высокий, статный, зубы белые скалит. Делать ему в районе летом особо нечего было, вот и увязался за компанию с местными лоботрясами. Такое часто бывало: соберутся парни вечерком, заведут мотоциклы «Урал» да «Иж», рев стоит на всю улицу — и рванут в какое-нибудь ближнее село, типа нашего, людей посмотреть, себя показать, самогонки выпить.
Увидел он Любу у колонки. Понравилась сразу — кровь с молоком, коса до пояса, глаза дерзкие. Задался целью парень: и сердце покорить, и тело заодно. Но Люба об этом не думала, голова другим была занята. Понятие о невинности имела строгое. Хоть и молодой был Боря, а прозорливый, хитрый черт оказался. Сразу понял своим городским чутьём: эта девушка — орешек крепкий, просто так юбку не задерешь. Тут особый подход нужен, ласка и терпение.
Борис этот зачастил к ним. Не каждый день, конечно, но пару раз в неделю мотоцикл свой под окнами обязательно оставлял. И ведь что странно — не лез он поначалу с лапами этими загребущими. Другие парни давно бы уже в кусты поволокли или за грудь ухватили, а этот всё разговоры разговаривал. Может, вот эта его показная тактичность Любу и зацепила глубже всего. В общем, душой к нему прикипела девка, уши развесила.
А Боре-то душа её даром не нужна была, ему другое требовалось. Позвал как-то вечером: «Поехали, Любаш, до берега прокатимся, там место красивое, обрыв высокий». До реки километра три, через лесок. Прокатил с ветерком. А на обратном пути «Иж» его чихнул, дернулся и заглох намертво. Искра пропала. А тут еще небо, которое весь вечер хмурилось, прорвало. Ливануло так, что воздух побелел. Промокли они до последней нитки, холод собачий, сентябрьский, зуб на зуб не попадает. До села пилить и пилить, пешком вымокнут окончательно.
Увидел Боря неподалеку сарай брошенный, сеновал старый колхозный. Строение всё щелястое, стены труха, сплошные дыры, но крыша шиферная кое-где держится — укрыться можно. Затащил он упирающуюся Любу туда. Внутри запах прелой соломы и мышей. Там и стали непогоду пережидать. Бориса трясти начало по-серьезному, посинел весь от холода, зубы дробь выбивают. Испугалась она за него: заболеет ведь парень, воспаление легких, помрет еще. А он трясется, да к ней жмется, греется. Она прильнула к нему, жалко же человека, помочь надо. Да и про любовь у них уже говорено-переговорено было. Борис накануне вообще план нарисовал: сватов пришлю, увезу тебя в райцентр учиться, потом квартиру в городе дадут, жить будем…
Поверила она ему. Думала, просто прижаться надо, чтобы согрелся мужик любимый, дрожать перестал, губы вон какие синие. Когда поняла, чего именно он греться полез, поздно было. Просила шепотом: «Не надо, Борь…». Но между этим «не надо» и ответным горячим «надо, Любушка, потерпи» такая грань тонкая оказалась, что и не заметишь, как перешагнешь.
Дождь вскоре кончился, зато поднялся такой ледяной ветер, что пришлось срочно собираться восвояси.
Мотоцикл придется волоком тянуть, сломался вконец, — раздраженно бросил Борис, натягивая мокрую куртку.
Будто и не было тех жарких слов, поцелуев и ласк, которыми он пять минут назад одаривал девушку. А она все верила, дурочка. Едет сзади на мотоцикле, мертвой хваткой вцепилась в его поясницу, думает: «Вот он, мой будущий муж, везет меня домой». Всю дорогу обратно Боря молчал, сопел только зло на железного коня своего. У околицы чмокнул Любу торопливо, почти брезгливо куда-то в мочку уха, спрыгнул и повел мертвую машину руками к своему знакомому механику в конец улицы — чинить просить.
Потом они виделись еще несколько раз. Но про женитьбу Борис больше ни слова не говорил, обходил тему стороной, глаза отводил. А потом и вовсе ездить перестал. Телефон сельский тогда был один на всю контору, не позвонишь. Поняла она спустя месяц, когда живот подвело от тоски, что всё это пустышка была. Развод чистой воды. И поломка мотора случилась ой как кстати, прямо на руку ловеласу, и ливень этот чертов налетел исключительно к несчастью Любы. То ли плакать ей теперь, то ли локти кусать… А кого винить? Кроме себя самой — никого. Только на душе горечь осела тяжелым камнем.
Родители дома диву давались. Девке двадцать лет стукнуло — коса русая ниже пояса, статью бог не обидел. Глаза одни чего стоят — черные, глубокие, взгляд такой пронзительный, аж мурашки по коже. Ей бы парня справного, хозяйственного, да замуж побыстрее. Старшую сестру Танюху уж год как спровадили, теперь самое время младшую сбывать. Но Люба сидела дома наседкой. Только на работу в сельмаг и ходила, где коробки таскала, а больше никуда нос не казала. Подружки-одноклассницы еле вытащили. Фильмы новые каждую неделю крутят в клубе, танцы по субботам. Стала хоть в кино ходить, сидеть в темноте среди людей, чтоб родители успокоились.
… А потом Толя появился. Она даже не заметила толком, когда он из армии вернулся — два года как дембель, оказывается, а она только сейчас обратила внимание. Высокий, спокойный, лицо открытое. Стал возле двора маячить. То штакетник помогает поправить отцу, то матери корзину яблок принесет. Ходит и ходит следом. А однажды подошел напрямую, посмотрел своими серыми честными глазами:
Замуж за меня пойдешь, Люб?
Она сначала шарахнулась от него. Горький осадок после Бориса никак не рассасывался. Боялась она парней красивых, думала, все они такие — коллекционеры. Собирают девчонок нетронутых, будто жемчуг на нитку нижут, и чем крупнее бусина, тем им гордости больше. Наверняка, у этого Кудельского такое ожерелье на шее висит — до пупка достает.
А Толик… Хороший он был. Видит же она, что хороший, надежный, а довернуться сердцем боится. Но он и не напирал совсем. Рядом просто находился, воздухом одним дышал. То конфет шоколадных кулек сунет, то яблоко красное протянет. И только когда предложение официальное сделал, кольцо простенькое показал, тогда впервые осторожно поцеловал — сухими губами в лоб, как икону перекрестил. Любе Толя тоже потихоньку стал нравиться. Оттаяла рядом с ним, душой отошла. Запела сердечко воробьем весенним. Уже представляла себе тихие вечера, как они веранду строить будут, какие детишки красивые у таких родителей получатся.
И вот буквально на днях пришел сияющий. Сказал, что отца своего снарядил, засватать хочет. Родители его уже всё знают, одобрили, придут к родителям Любы честь по чести, руки пожимать, о свадьбе договариваться. Событие серьезное. И тут Любу словно ледяной водой окатило. Страх подступил к самому горлу, перехватил дыхание. Вспомнилось всё то, что она так старательно заталкивала в самый дальний угол памяти год назад. Как доверилась этому районному красавчику Боре, как случилось то самое, чего боялась до дрожи… Но ведь сама же согласилась. То ли голову он ей вскружил словами сладкими, то ли пожалела его — продрогшего, синего от холода, трясущегося, — сама теперь не понимает, как оно вышло.
А нынче Толя сватается. За ним и свадьба пойдет, столы накроют. А потом эта ночь… Первая брачная. А Толик-то, господи, он ведь чистый такой, светлый. Внимательный до невозможности. Когда обнимает её сейчас за плечи во дворе, пылинки сдувает, боится лишним движением обидеть, спугнуть или омрачить их встречу своим нетерпением. И конечно, чистую девушку он в ней видит. Невинную. Вот это всё, без утайки и прикрас, выложила Люба бабушке Фросе там, на старой дедовой лавке. Выговорила последние слова про свадьбу и осеклась. Замолчала, сжалась в комок, втянула голову в плечи. Сама посмотреть на старуху боится — глаз поднять стыдно, будто грех свой прямо на ладони протянула.
А ты точно тогда по своей воле? — Ефросинья нахмурила густые брови, голос стал глухим, тяжелым. — Может, он тебя того… силой взял или обманул чем?
Нет, ба, какая сила… — Люба шмыгнула покрасневшим носом. — Это я сама к нему потянулась. Жалко стало мужика, трясет его всего, губы синие. Да еще такие слова говорил красивые, никогда таких раньше не слышала, голова кругом пошла… Согреть мне его хотелось просто, вот и пустила.
Жизнь прожила, а внучку упустила, — тяжело вздохнула Ефросинья. — У Бориски твоего, видно, душа совсем заледенела, если он девичьей болью попользовался ради утехи… Ну да Бог ему судья, каждому воздастся.
Мне-то что делать теперь?! — взмолилась Люба, цепляясь за рукав бабкиного пальто.
Пальцы побелели от напряжения.
Люблю я Толю, дышать без него не могу! А как мне на свадьбе быть перед иконами? Он ведь думает, что я ангел небесный, что никого до него не было!
Ефросинья тяжело, со свистом в легких, вздохнула несколько раз подряд. Грудь её высоко поднималась. Помолчала, глядя куда-то поверх Любиной головы, туда, где верхушки тополей качались на ветру. Потом сказала твердо:
Совестливая ты больно, вся в мать. Потому и маешься. Расскажи ему всё. От первого до последнего слова расскажи.
А потом что будет? — спросила Люба севшим голосом.
Мысль такая приходила ей самой ночью бессонными часами, но при одной попытке представить лицо Толи после признания становилось дурно до тошноты. Страшно было.
А потом стой и гляди, как поведет себя, чего скажет. Вот тогда сразу поймешь, кто рядом с тобой стоит. Будет ли осуждать, нос воротить да брезговать, или примет такую, какая есть, вместе с твоей бедой. А уж приняв решение — сама смотри, иди за него или отступись.
Страшно, бабуля… — прошептала девушка. — Если отвернется? Я ж тогда жить не смогу.
Страшно? — усмехнулась одними глазами бабушка. — Значит, боишься потерять, любишь значит крепко. По-другому никак нельзя, Любаша. Лучше нынче сказать, пока они калитку нашу не переступили со сватовством. Пока уговор промеж собой не скрепили.
Попробую… — Люба подняла наконец глаза. — Ба… ты меня сильно осуждаешь? Ругаешь внутри себя?
Себя я ругаю последними словами, старая дура, — горько ответила Ефросинья, погладив внучку по спутанным волосам. — Не доглядела за тобой, ворон считала. И какими тропками он тебя водил-возил, что никто из людей не видел, не остановил…
Бабушка, я верила ему слепо, — слезы снова покатились по щекам, но уже спокойнее, освобождая душу. — Сразу и не поняла, глупая, что ему просто тело нужно было, что жениться он вовсе не собирался…
Ладно, нечего теперь жилы рвать, — строго оборвала её старуха, поднимаясь со скамейки. — Что сделано, то сделано, быльем поросло. Делай, как сказала. Иди домой, умойся. Хватит здесь сидеть, простынешь окончательно.
… Люба оделась потеплее, натянув на себя толстый вязаный свитер под осеннее пальто — с каждым днем в Покровке становилось всё знобливее, ветер пронизывал до костей. И всё равно её колотило мелкой дрожью, казалось, продрогла она до самого нутра. А дело было не в погоде. Внутри всё переворачивалось от страха: с чего начать этот разговор, какими словами…
Толя шел рядом и никак не мог взять в толк, что происходит с его невестой. Он то и дело забегал вперед, закрывая её своим плечом от резких порывов ветра, готов был снять свою тяжелую куртку и укутать Любу прямо здесь, посреди улицы.
Не надо, Толик, — слабо улыбнулась она, отстраняясь. — Оставь себе, а то сам простынешь, заболеешь еще из-за меня.
Они дошли до старой березовой рощи на окраине, где летом обычно гуляла молодежь. Там, у поваленного грозой ствола, Толя остановился, стряхнул сухие листья со спила.
Присядем? Ноги гудят после смены.
Присели они на это мокрое дерево, и Люба выпалила всё одним махом, зажмурившись, словно бросаясь в ледяную воду. Призналась, что был у неё парень до него, Борис. Думала — всерьёз там всё, любовь навсегда, а оказалось — пустое всё, пыль дорожная. Она говорила быстро, глотая окончания слов, глядя куда-то мимо его лица, на свои колени. Он сначала напрягся так, что побелели костяшки пальцев, сжимающих край бревна. На шее, над воротником рубашки, резко забилась синяя жилка. Анатолий совсем перестал замечать, что холодный октябрьский ветер треплет его светлые волосы и лезет за шиворот.
Ты его до сих пор любишь? — спросил он глухо, когда она замолчала.
Голос прозвучал хрипло.
Я? Люблю?! — Люба даже дернулась от такого вопроса, посмотрела на него круглыми от ужаса глазами. — Да господь с тобой, Толя! Что ты несешь? Это было как вспышка дурацкая, помрачение какое-то, я сама тогда не поняла. А рассказала тебе потому, что… ну нельзя же начинать жизнь с обмана. Не хочу ничего придумывать или скрывать. Знай правду с самого начала.
Сказала она, а сама затихла, вся сжалась. Сердце ухнуло вниз и превратилось в маленький твердый комочек льда, который застрял где-то под ребрами. Сейчас решалась её судьба.
Значит, ты его не любишь… — медленно, будто пробуя слова на вкус, проговорил Анатолий.
Лицо его начало постепенно расслабляться.
Знаешь, Люба, а ведь у меня тоже история была… похожая. Я в прошлом году, весной еще, у сестры в городе недолго жил, шабашили там. Так вот, женщина одна… молодая еще, красивая. Мы встречаться начали. Она мне сразу сказала, что от мужа уходит, разлюбила его, мол, жизни нет. Ну я и голову потерял, думаю — всё, моё счастье пришло, разведётся, поженимся. А потом вдруг хлоп — и всё оборвалось. Сказала, к мужу вернулась, прости, ошиблась, семья важнее. Я даже понять не успел, что это вообще было и кто я теперь такой.
Люба слушала его внимательно, приоткрыв рот. Страх внутри начал понемногу отпускать, сменяясь теплой волной жалости. Она стала плотнее кутаться в полы пальто, пытаясь спрятать нос от ветра.
Что же это я тебя тут на холоде держу, горе-жених? — вдруг встрепенулся Анатолий, заметив, как посинели кончики её пальцев.
Оба поднялись, отряхивая одежду от листьев. Он крепко взял её озябшую руку в свою горячую ладонь.
Пойдем отсюда. В клуб пойдем, хоть чаю горячего попьем, отогреешься. Твои родители в воскресенье дома будут?
Да вроде никуда не собирались, картошку уже всю выкопали, сидят.
Ну значит, придем мы завтра вечером. Сватами. Я своим скажу сегодня, чтобы готовились.
Толь… — тихо позвала она, останавливаясь и заглядывая ему снизу вверх.
Что «Толь»? — он притянул её к себе, положив руки ей на спину поверх пальто— Люблю я тебя. — выдохнул он ей в макушку. — А ты? Ты точно меня любишь? Не передумаешь после моего рассказа про город?
И Люба, услышав эти простые слова, обвила руками его шею, прижалась всем телом, ища губами его губы. Посмотрела в глаза — серые, честные, чуть покрасневшие от ветра. Пока искала нужные слова, горло перехватило спазмом, защипало в носу, и она едва сдержала слезы облегчения.
Только тебя одного и люблю. Никого больше никогда не было в моем сердце.
… В первую брачную ночь, когда они остались наконец одни после шумного застолья, ни Люба, ни Толя словом не обмолвились про ту самую невинность. Будто и не было никогда никакого Бориса Кудельского, словно всё у них случилось впервые, здесь и сейчас. И потом, спустя годы, Анатолий тоже ни разу не упрекнул жену прошлым.
А Люба порой лежала ночами, смотрела на спящего мужа и поймать себя пыталась на воспоминании: а может, и не было ничего тогда с Борей? Может, приснилось или придумалось от одиночества? Настолько нереальным казалось то далекое происшествие, настолько мертвым был тот парень, что в сердце живой осталась только одна большая, всепоглощающая любовь к своему Анатолию.
