— Ты только сразу не кричи, — сказал Сергей и посмотрел почему-то не на жену, а на холодильник.
— Я и не кричу. Я картошку чищу. Говори.
— Я ухожу.
— Куда на ночь глядя?
— Насовсем.
Нож ещё секунды три скрёб кожуру по инерции. Двадцать два года брака, две недели до её сорок седьмого дня рождения и банка солёных огурцов на столе — Наталья как раз собиралась открыть, Сергей любил под картошечку.
— К кому?
— Какая разница.
— Большая. Иначе я всю жизнь буду думать, что ты ушёл в никуда, а окажется — к Свете из соседнего отдела.
— Не к Свете, — обиделся он почему-то за Свету.
Он потоптался, поискал глазами, куда деть руки, и засунул их в карманы. Сорок девять лет человеку, а стоит как школьник у доски.
— Наташ, я не подлец. Я всё оставлю, мне ничего не надо. Только машину.
Оставлять, если честно, было нечего.
— Машина в кредите.
— Так и кредит мой, я плачу.
— Кредит наш, Серёж. Шестьсот сорок тысяч остаток, я созаёмщик. Мы вместе в банке сидели, ты ещё ручку у девочки просил.
Он помолчал.
— Разберёмся.
Потом он собирал вещи, и это было хуже всего. Не крик, не сцена, а деловитая возня: рубашки стопкой, зарядка, бритва, зачем-то удочка, которой он не пользовался лет семь. Наталья сидела на табуретке в коридоре и смотрела, как двадцать два года складываются в две сумки и рюкзак.
— Квартира-то мамина, ты в курсе, — сказал он уже в дверях, застёгивая куртку. — Но ты не переживай, мама не выгонит. Поживёте пока.
Квартира действительно была свекровина. Двушка на третьем этаже: Зинаида Павловна отдала её молодым, когда родился Артём, а сама перебралась к старшей сестре — та после инсульта осталась одна. «Оформим по-человечески, дети, вот время будет». Времени не нашлось за двадцать два года. Наталья лет пять поднимала эту тему, потом перестала: каждый раз выходило, будто она делит шкуру неубитого медведя, а Зинаида Павловна жива-здорова, чего ты, Наташа, торопишься.
К октябрю всё сошлось в одну кучу.
Контору, где Наталья восемнадцать лет вела бухгалтерию, «оптимизировали» ещё в июле — тогда она не испугалась, потому что были выплаты и был муж. Выплаты ушли на сборы детей в школу и на зубы Полине. Артёму пятнадцать, девятый класс, и ему нужен то ли репетитор, то ли ремень, то ли и то и другое. Полине двенадцать, она всё понимает, но делает вид, что не понимает, и от этого страшнее. Сергей заплатил по кредиту два месяца и перестал; на третий позвонили из банка — вежливо, по имени-отчеству, созаёмщику.
А Зинаида Павловна за полтора месяца не позвонила ни разу.
Заявление на развод Наталья отнесла в суд сама — с двумя несовершеннолетними иначе нельзя. Сергей на заседание не пришёл, прислал согласие. Алименты назначили в долях: треть на двоих. Приходило одиннадцать тысяч, и то не пятого числа, а когда получится. Юрист в консультации сказал, что машину и долг по ней можно делить, только это суд, оценка и минимум полгода. Полгода у Натальи не было.
— Мам, а папа насовсем? — спросила Полина, ковыряя вилкой макароны.
— Насовсем.
— А приезжать будет?
— Будет.
— А он нас разлюбил?
— Он меня разлюбил, — честно сказала Наталья. — А вас нет. Так тоже бывает.
Артём в тот вечер ничего не спросил. Он вообще перестал спрашивать. Молча ел, молча уходил в комнату, молча закрывал дверь. Это молчание Наталья потом долго вспоминала как первый звоночек, только тогда ей было не до звоночков.
Резюме она разослала в четыре места. Из двух не ответили, в третьем сказали «мы вам перезвоним», в четвёртом девочка-кадровик с очень доброжелательным голосом объяснила, что ищут кандидата помоложе, динамичного, с опытом в новых программах.
— Мне сорок семь, а не восемьдесят.
— Я вас прекрасно понимаю, — сказала девочка так тепло, что Наталья чуть не поблагодарила.
А потом позвонила Люда.
— Наташка, ты почему молчишь?! — заорала трубка. — Мне Валентина твоя всё рассказала, я как узнала — чуть в кювет не съехала!
Людмила была старше на восемь лет и всю жизнь этим пользовалась. Жила в посёлке, в сорока километрах от города, в доме, который они с Валерой строили пятнадцать лет и так и не достроили: на веранде вместо окон до сих пор висела плёнка.
— Люд, всё нормально.
— Что нормально? У тебя двое детей и ни работы, ни мужа, ни квартиры. Что тут нормально?
Вот за это Наталья сестру и любила, и не любила одновременно. Люда умела назвать вещи своими именами быстрее, чем ты успевал придумать этим вещам приличные имена.
— Собирайся. Приеду в субботу, заберу вас.
— Куда?
— Ко мне. Три комнаты пустые стоят, котёл всё равно топится. Артёму комнату на втором отдам, Полинке — маленькую с окном в сад. Тебе мансарда, там кровать нормальная.
— А Валера что скажет?
— А Валера у меня много говорит?
Валера действительно говорил мало. Работал на пилораме, приходил, ел, смотрел передачи про рыбалку и молчал так основательно, будто копил слова на что-то важное.
— Наташ, ну ты чего? — уже мягче сказала Людмила. — Мы же сёстры. Я тебя в коляске возила, забыла? У нас, кроме друг друга, никого нет.
И Наталья заплакала. Первый раз за полтора месяца — не когда муж уходил, не когда в банке сидела, а вот на этой фразе.
Первые три недели было хорошо.
Дом был тёплый, пахло деревом и Людиными пирогами. Полина в первый же вечер расставила на подоконнике своих зверей. Артём поднялся на второй этаж, посмотрел на кровать, на стол, на розетку и сказал:
— Нормально.
Для него это было почти оперной арией.
Людмила носилась как заведённая. Постелила новое бельё, притащила три пледа, испекла шарлотку, достала настойку.
— За то, чтобы всё плохое осталось там. Наташка, ты тут отдохнёшь, отоспишься, а весной уже человеком станешь.
Через неделю она пристроила сестру в магазин у трассы. Продавцом, два через два, по двенадцать часов, тридцать восемь тысяч.
— Я знаю, ты бухгалтер, — сказала Людмила. — Но бухгалтер тут никому не нужен, а Лена Мохова мне должна была. Возьмут без вопросов. И детей пристроим: Полинку в школу переведём, автобус ходит. Артём девятый доучится, а потом в колледж, нечего голову ломать.
Наталья кивала и думала, что ей невероятно повезло с сестрой. Даже маме на кладбище мысленно отчиталась: мам, всё нормально, Люда нас забрала.
Трещины пошли в ноябре, и первую Наталья не заметила.
— Наташ, а полотенца зачем на батарею?
— Так быстрее сохнут.
— Они задубеют. Их на сушилку надо, я специально покупала.
Через два дня — про кастрюлю не в тот шкаф. Ещё через три — про то, что Полина ходит по дому в уличных носках. Потом про соль в супе. Потом про то, что Артём долго в душе.
— Люд, ну он подросток.
— Он не подросток, он воду льёт. У нас скважина, насос, электричество. Ты просто никогда не считала, вот и не понимаешь.
Отдельная песня была про Сергея.
— Он мне ещё в позапрошлом году говорил, — сказала как-то Людмила, помешивая борщ, — что у тебя дома невозможно расслабиться. Вечно что-то трёшь, скребёшь, вечно недовольная.
— Когда говорил?
— На Валеркином дне рождения. Вы там ещё поругались из-за шашлыка, помнишь?
Шашлык Наталья помнила. Ссору — нет.
— И ты мне тогда ничего не сказала?
— А что я скажу? Ты бы обиделась. Ты у нас обидчивая.
Вот это «ты у нас», между делом, мелочью, оказалось самым разрушительным. Ты у нас обидчивая. Ты у нас нежная. Ты у нас умная, куда нам.
В декабре зашёл разговор про деньги.
— Наташ, давай по-честному, — сказала Людмила вечером, когда Валера ушёл в баню. — Вы у меня живёте, едите, свет жжёте, вода, дрова, стирка. Я не попрекаю, боже упаси. Но давай ты будешь зарплату отдавать, а я буду выдавать на нужды. Так проще считать.
— Всю?
— А зачем тебе вся? Тебе на что тратить, ты на всём готовом. Полинке на школу я дам, Артёму на проезд дам. Скажешь — дам.
— У меня кредит. Восемнадцать четыреста каждый месяц.
— Вот я и прослежу, чтоб не просрочили. Ты у нас деньги считать не умеешь, всю жизнь Серёжкины дырки затыкала.
Тут бы Наталье встать и сказать «нет». Она даже воздух набрала. А потом посмотрела на детей за стеной, на снег за окном, вспомнила, что до остановки два километра, а до города сорок, и сказала:
— Ладно.
Себе она объяснила, что так и правда проще считать.
К февралю она перестала понимать, сколько у неё денег. Просила пять тысяч Полине на зимние ботинки — получала три и лекцию про то, что в её детстве в одном пальто по пять лет ходили. Просила на билет в город, к своему врачу, — слышала:
— А чего ты там забыла? У нас фельдшер есть.
— Люд, мне к гинекологу.
— Ой, поезжай, конечно. Только ты вечно как соберёшься — весь день насмарку.
И Наталья не ехала. Проще было не ехать, чем потом сутки чувствовать себя виноватой за испорченный день.
А в марте Людмила взялась за детей.
— Артём, ты почему матери грубишь? — спросила она за ужином, при всех.
— Я не грубил.
— Ты плечом дёрнул. Это грубость. Мать тебя одна тянет, отец бросил, а ты плечами дёргаешь.
Наталья положила вилку.
— Люд, давай я сама.
— А ты сама уже навоспитывала, — сказала Людмила спокойно, будто про погоду. — Извини, Наташ, но ребёнок неуправляемый. Я вижу.
Артём встал и ушёл наверх. Тарелка осталась полной.
Потом Людмила записала Полину в кружок при доме культуры, не спросив. Потом отменила Полине день рождения у одноклассницы, потому что нечего таскаться по чужим домам. Потом купила ей куртку — хорошую, дорогую, красную — и сказала при матери:
— Носи, Полюшка. Тётя Люда своих не бросает.
И Полина эту куртку носила, и в куртке было что-то невыносимое, хотя куртка ни в чём не виновата.
Через месяц Наталья услышала, как дочь говорит по телефону подруге:
— Не, мы пока у тёти Люды. У мамы денег нет, она не тянет.
— Полин, — сказала Наталья потом, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Что значит «не тянет»?
— Ну тётя Люда говорит, что ты не тянешь. Мам, а что, неправда, что ли?
Наталья не нашлась что ответить. Потому что не тянула.
Юбилей у Людмилы был в мае. Пятьдесят пять, зал в поселковом кафе, тридцать человек, ведущая с микрофоном, салаты в три этажа. Наталья две недели помогала: закупала, резала, крутила, украшала, менялась сменами, договаривалась. Ей нравилось. Впервые за полгода она чувствовала себя не приживалкой, а человеком, который что-то умеет.
Тост говорили по кругу. Дошло до Натальи, она встала, сказала про сестру, про коляску, про то, что Люда открыла им дом и не каждый так может. Хорошо сказала, у тётки Веры даже глаза заблестели.
А потом встала Людмила.
— Спасибо всем. И Наташке спасибо, она у нас сейчас в трудном положении, вы знаете. Муж от неё ушёл.
За столом стало тише.
— Я вам так скажу, — продолжала Людмила, и видно было, что она уже хорошая. — От хороших жён не уходят. Не уходят, и всё тут. Вот я Валерку двадцать восемь лет держу — держу, потому что умею. А ты, Наташ, не сумела. Ты его сама выпихнула своим характером, а теперь сидишь и удивляешься.
Наталья смотрела в тарелку. В тарелке был оливье, который она сама вчера крутила, три килограмма.
— Люда, — сказал Валера. Первый раз за вечер.
— Что «Люда»? Я правду говорю. Я сестру родную приютила с двумя детьми, я что, теперь и правду сказать не могу?
— Можешь, — сказала Наталья.
И всё. Больше ничего.
Дальше была музыка, ведущая, конкурс с шариками. Артём сидел с каменным лицом. Полина шепталась с девочкой из-за соседнего стола. А Наталья додумывала мысль, которую полгода отгоняла: она ведь и сама так думала. Что не сумела. Что была бы получше, поласковей, помоложе, потише — никуда бы он не делся. Люда просто сказала вслух то, что Наталья говорила себе по ночам.
Домой шли пешком, километр по тёмной улице.
— Мам, — вдруг сказал Артём.
— Что?
— Она врёт.
— Артём…
— Она врёт, — упрямо повторил он. — Дядя Валера от неё уйдёт. Вот увидишь.
— Не говори ерунды.
— Ага, — сказал сын и замолчал ещё на месяц.
Летом Наталья его, считай, не видела. Уходил утром — то к другу в гараж, то на пилораму подрабатывать, — приходил в ночь, ел стоя у холодильника. Похудел. Начал курить, она чувствовала по куртке, но заговорить боялась, потому что любой разговор в этом доме заканчивался Людой.
В конце июня, уже с аттестатом за девятый, он сказал:
— Я к отцу поеду.
— Куда?
— К отцу. Он говорит, у них комната есть.
— Артём, у него другая семья.
— Ну и что. Я тут всё равно лишний.
Наталья села на ступеньку крыльца. Ноги перестали держать, буквально.
— Ты не лишний.
— Мам. — Он присел на корточки напротив, и вот тут у неё внутри всё оборвалось, потому что шестнадцатилетний парень говорил с ней как взрослый с ребёнком. — Тут не наш дом. Тут её дом. И ты тут никто. И я никто. И Полинка уже её. Ты не видишь?
— Вижу.
— Ну и?
— Дай мне время.
— Сколько?
Хороший вопрос. Если бы он спросил «зачем» или «а что ты можешь», она бы вывернулась. А «сколько» — это конкретно.
— До сентября, — сказала она, сама не понимая, откуда взяла срок.
— Ладно, — сказал Артём.
А в июле позвонила Зинаида Павловна.
Наталья минуты полторы просто смотрела на экран. Свекровь не звонила девять месяцев. Ни на Новый год, ни на день рождения Полины, ни просто.
— Алло.
— Наташа, это я, — сказала Зинаида Павловна своим сухим учительским голосом. — Ты сядь.
— Я сижу.
— Я не звонила, потому что не знала, что сказать. Всё ждала, что мне за него перестанет быть стыдно. Не дождалась.
Наталья молчала.
— У меня в Кузьминском квартира стоит, мамина. Двушка, пятый этаж, лифта нет, ремонта не было с девяносто восьмого года. Но окна на юг и школа через дорогу. Живите.
— Зинаида Павловна…
— Я не подарок делаю, — перебила та. — Мне восемьдесят один. Мне эта квартира как чемодан без ручки, я туда два года не заезжала, там счётчики никто не передавал. Платить будешь коммуналку, и всё. И ремонт сама, у меня денег нет.
— А Сергей?
— А что Сергей? Сергей у меня один, и я его люблю, я мать. Но я его родила, а не икону написала. — Она помолчала. — Он и мне врёт, Наташа. Про машину врал, про долг врал. Так что не думай, что ты одна такая попалась.
Наталья зажмурилась. Она вдруг вспомнила, как двадцать лет назад эта женщина учила её лепить вареники и сказала: «Тесто не любит, когда его боятся».
— Спасибо.
— Ключи у соседки, Раиса Петровна, восьмая квартира. Скажешь, что от меня. И, Наташа. — Пауза. — Ты там держись как-нибудь.
С этой квартирой в голове Наталья проходила ещё дней десять. Взвешивала. Пятый этаж без лифта, райцентр, работы нет, Полине опять переводиться. И — своё. Не своё по документам, но своё по факту: свой чайник, свой замок, своя дверь, которую можно закрыть.
Сказала за ужином, спокойно, между супом и чаем.
— Люд, мы в августе съедем. Мне квартиру дают в Кузьминском.
Ложка легла на стол.
— Кто даёт?
— Зинаида Павловна.
— Свекровь? — Людмила расхохоталась. — Та самая, из-за которой ты без крыши осталась?
— Меня никто не выгонял.
— Ой, не начинай. — Она перестала смеяться так же резко, как начала. — И ты веришь? Она вас туда пустит, а через полгода продаст, и ты с детьми на улице. Ты понимаешь, что делаешь?
— Понимаю.
— Ничего ты не понимаешь. — Людмила встала, ушла в спальню и вернулась с общей тетрадкой в клеточку. — Вот. Сядь и почитай.
Наталья открыла. Аккуратным почерком, по месяцам, с октября. Продукты — столько-то. Электричество. Дрова. Стиральный порошок. Куртка Полине — восемь двести. Проезд. Зубной Артёму. Внизу каждой страницы итог. На последней — общая сумма, подчёркнутая дважды: сто девятнадцать тысяч четыреста.
— Это что?
— Это то, что я на вас потратила сверх твоей зарплаты. С кредитом твоим вместе. Я не собиралась тебе это показывать никогда, слышишь, никогда. Но раз ты у нас теперь гордая, давай уже по-взрослому.
— Люд, я тебе всю зарплату отдавала.
— Отдавала. И она вся уходила. Ты думаешь, три человека бесплатно живут?
Валера сидел на своём месте и смотрел в стол. У него на скуле ходил желвак.
— Я тебя с улицы подобрала, — говорила Людмила, и голос уже дрожал, и было видно, что ей самой больно, и это было хуже всего. — Я тебе комнату, я тебе работу, я тебе детей растила, пока ты в магазине стояла. И ты сейчас встанешь и уйдёшь к матери того, кто тебя бросил? Ну уходи. Только назад дороги не будет. И на похороны мои не приезжай.
— Люд.
— Уходи, Наташ. Я тебе слова поперёк не скажу.
Наталья закрыла тетрадку и положила ладонь сверху.
— Я отдам. Сто девятнадцать четыреста. Распиской оформим, если хочешь. Долго будет, но отдам.
— Мне твои деньги не нужны!
— Нужны. Иначе бы ты не считала.
Вот тут Людмила замолчала. Долго молчала, минуты две. И сказала совсем другим голосом, тихим:
— Ты всегда такая была. Тихая-тихая, а потом раз — и как отрезала.
— Спасибо тебе, Люд. Честное слово. Ты нас зимой не бросила, я это помнить буду.
— Ага. До первого случая.
— До последнего.
Собирались два дня. Вещей оказалось на удивление мало: четыре сумки и коробка с посудой. Полина плакала и не хотела уезжать — до самого автобуса не хотела, а в автобусе уснула на плече у брата. Артём таскал сумки молча, но так, что было слышно: он согласен.
До остановки их отвёз Валера. Выгружая сумки, он вдруг заговорил целыми предложениями, будто копил их с мая.
— Наташ.
— Да?
— Ты не думай про неё плохо. Она не злая. Она боится, что все уйдут. Кристинка уехала, я вот… — Он осёкся. — Она поэтому за всех и хватается. Держит.
— Я знаю, Валер.
— Я бы тоже уехал, — сказал он и посмотрел куда-то в сторону поля. — Да некуда.
Автобус пришёл через двадцать минут.
Квартира в Кузьминском была именно такая, как обещала Зинаида Павловна, и ещё немножко хуже. Обои в цветочек, отставшие в углу. Линолеум, вытертый до основы в проходе от двери к кухне. Кран, который приходилось придерживать, иначе он проворачивался вместе с рукой. Зато окна на юг — это была чистая правда: в первое же утро солнце залило кухню так, что Наталья зажмурилась.
— Ну и развалюха, — сказал Артём с уважением. — Мам, тут проводку менять надо.
— Надо.
— Я узнаю.
В сентябре он поступил в колледж на автомеханика, в город, и уехал в общежитие. Приезжал на выходные.
Первый месяц было очень страшно. Наталья устроилась в пекарню при магазине — ночная смена, тесто, противни, руки в муке до локтя, спина к утру не разгибалась. Сорок пять тысяч. Плюс алименты, когда приходили. Минус кредит, минус коммуналка, минус пять тысяч Люде каждое пятое число, переводом, с комментарием «в счёт долга». Люда деньги принимала и не отвечала.
Ели гречку. Много гречки. Наталья научилась делать шесть разных блюд из куриных бёдер.
А в октябре к ней подошла Галя, сменщица.
— Наташ, ты вчера медовик крутила? С заварным?
— Я.
— Слушай, а мне матери на семьдесят лет сделаешь? Я заплачу.
— Гал, я дома не пеку, у меня духовка газовая, ей сто лет.
— Так почини.
Духовку чинил Виктор, электрик из соседнего подъезда, которого посоветовала та самая Раиса Петровна из восьмой. Пришёл, посмотрел, разобрал, поцокал языком, сказал «терморегулятор помер» и ушёл. Вернулся через два дня с терморегулятором.
— Сколько с меня? — спросила Наталья, доставая кошелёк.
— Нисколько.
— Витя, так не бывает.
— Бывает. Деталь списанная, с работы. А руки у меня всё равно есть, чего им простаивать.
— Я вам тогда пирог.
— Вот пирог возьму, — сразу согласился он. — Пирог — это дело.
Медовик Гале Наталья сделала. Потом второй — Галиной куме. Потом четыре торта сразу на выпускной в четвёртом классе, заказ пришёл через ту же Галю; она не спала всю ночь, а утром Полина стояла на кухне и очень серьёзно, как контролёр, снимала пробу с обрезков.
— Мам, этот вкуснее вчерашнего.
— Правда?
— Правда. Мам, а можно я коробки собирать буду? Я умею, я видела, как делают.
К весне у Натальи была самозанятость, чеки в приложении, миксер взамен сгоревшего и очередь на две недели вперёд. Заказы записывала в общую тетрадь в клеточку — точно такую же, как у Люды; в первый раз заметила это и минуту просидела, глядя на обложку.
К осени она ушла из пекарни. Первый месяц без сменной зарплаты просыпалась в четыре утра и считала. Второй — уже нет. Люде с хороших заказов переводила по десять, по пятнадцать.
Артём приезжал на выходные, чинил всё подряд, вырос ещё на семь сантиметров и стал говорить чуть больше. С отцом виделся раза три.
— Мам, он спрашивал, как ты.
— И что ты сказал?
— Что нормально.
— А он?
— А он сказал: «Ну вот видишь».
Наталья засмеялась. Впервые за долгое время — по-настоящему, до слёз в уголках глаз. Ну вот видишь. Человек выкинул двадцать два года и остался доволен, что всё так удачно устроилось.
Люда позвонила в феврале, через полтора года.
— Наташ, — сказала она, и Наталья по одному слову всё поняла.
— Что случилось?
— Валерка ушёл.
Наталья села.
— Как ушёл?
— Ногами. К женщине своей, в Октябрьский. Сказал: «Люд, я устал, ты меня всю жизнь строишь». Двадцать девять лет прожили. Вещи в две сумки собрал. В две сумки, представляешь?
— Представляю, — сказала Наталья. — Очень хорошо представляю.
Людмила молчала в трубку долго, шумно.
— Я Кристинке звоню — занята. Всё время занята. Говорю: приезжай, мать одна. А она: мам, у меня работа.
— Люд.
— Что?
— Приезжай к нам на выходные. Полинка тебе рада будет, она про тебя вспоминает.
— Не надо мне твоей жалости, — сказала Людмила зло, точно тем же голосом, что и раньше.
— Это не жалость.
— А что?
За окном шёл снег, ровно и густо, на кухне пахло заварным кремом, в комнате Полина спорила с кем-то по видеосвязи про домашку.
— Это то, что ты для меня сделала, — сказала Наталья. — Только без тетрадки.
Людмила приехала в марте. Три дня ходила по маленькой квартире, трогала мебель, критиковала обои и говорила, что пятый этаж без лифта — издевательство над людьми. Один раз, вечером, ляпнула по привычке: «Ну а мужика-то себе не нашла?» — и осеклась сама, впервые в жизни.
— Не нашла, — спокойно ответила Наталья.
— Витя твой, что ли, не считается?
— Витя не мой. Витя — это который духовку починил и денег не взял.
— Просто так?
— Люд, — сказала Наталья и почему-то улыбнулась. — Бывает и просто так. Я сама два года не верила.
Больше они об этом не говорили. Хотя, если честно, в мае Виктор перекладывал ей проводку и остался на ужин, а потом ещё раз и ещё, и Полина начала многозначительно поднимать брови, а Артём один раз сказал: «Мам, он нормальный, только пусть не думает, что тут всё бесплатно». Что из этого выйдет, Наталья не загадывала. Она вообще перестала загадывать — так оказалось легче.
В ноябре Зинаида Павловна попросила отвезти её в Кузьминское. Поднималась на пятый долго, с двумя остановками, а наверху обошла квартиру, потрогала новые розетки и сказала:
— Пойдём к нотариусу. Оформлю на внуков, по половине.
— Зинаида Павловна…
— Так спокойнее. Мне восемьдесят два, а Сергей у меня наследник. Я его люблю, но я не дура.
Полине было четырнадцать, Артёму семнадцать — договор дарения они подписывали сами, а Наталья рядом писала согласие законного представителя. Полина потом всю дорогу до автобуса разглядывала свой экземпляр и спрашивала, можно ли теперь красить стену в комнате в зелёный.
Долг Люде она закрыла в декабре. Последние восемь тысяч перевела разом, с корпоратива, и написала: «Всё». Людмила ответила через час: «Дура ты, Наташка». И ещё через минуту: «Тортик мне на день рождения сделаешь? Не за деньги».
В тот вечер Наталья сидела на кухне, где окна на юг, и пила чай. В коридоре стояли Артёмовы кроссовки сорок пятого размера. На подоконнике жила герань, которую притащила Раиса Петровна из восьмой. В холодильнике до утра стояли два торта.
Никто не считал, сколько она съела. Никто не говорил ей, что она не тянет.
Утром надо было отвезти заказ в кафе на Первомайскую, и Наталья завела будильник на пять. Легла в первом часу, оставив на кухне свет. И никто ей за этот свет ничего не сказал.
