1940, деревня Бубенцы
— Мать, ты поди-ка сюда, послухай, как Сёмка резво читает! – с восторгом в глазах, воскликнул Еремей. – Глядишь, ученым будет.
— Да уж слыхала я, — усмехнулась мать, продолжая месить тесто.
— Да ты слыхала, когда по буквам да по слогам! А ты ж погляди, как скоро. Уж скоро всю газету мне так и прочтёт. Поди, послухай.
— Да я ж и так всё слышу! Не пойду, дел много!
Глафира, и правда, рядом была. Она то с тестом возилась, то к печи бежала, что-то там мешала большим половником, то выглядывала на улицу. Окно было открыто, а прямо под ним на скамье сын её Сёмка газету отцу читал. Бегло так, звонким голоском. У матери и самой душа радовалась.
Но её радость никак не сравнилась бы с восторгом мужа. Еремей то слушал, затаив дыхание, то вскакивал и шептал себе что-то под нос.
— Ну, сынка, ну, порадовал! – говорил он и трепал Сёмку по кудрявой голове.
Отец очень любил своего единственного сына. Поздним он ребёнком был, к тому времени, когда Глаша понесла, Еремей уж надежду потерял на продолжение рода.
В ранней молодости, когда Супруновы только поженились, родилась у них дочь. На свет она появлялась тяжело, старая акушерка, что роды принимала шептала, что Глаше не выжить в родах. И всё ж тощенькая малышка появилась на свет, а молодая мать, хоть и слаба была, но оклемалась. Вот только девочка перестала дышать на пятый день.
Убитая горем Глафира плакала целыми днями, но спустя время, смирилась. Через год она снова забеременела, но не смогла выносить плод. И каждая беременность, что случалась потом, приводила к выкидышу.
Горевали супруги, что нет ребёночка у них. Но друг друга продолжали нежно любить, потому держались рядышком, жили мирно.
Но шибко убиваться времени не было. Деревенская жизнь нелёгкой была. Глафира и с домашним хозяйством управлялась, и в колхозе трудилась – ухаживала за крупно-рогатыми, в том числе за молодняком. Когда заготовка сена шла, то и в поле работать успевала.
Еремей кузнецом был – подковывал лошадей, чинил конный инвентарь, плуги и сеялки. Когда дело того требовало, то и плотнику помогал – ремонтировал амбары и изгороди.
Трудолюбивых, честных Супруновых знали и любили в Бубенцах. Так уж вышло, что и Глафира, и Еремей неграмотны были, но им это не шибко мешало жить.
Четвёртый уж десяток шёл Глаше, когда забеременела она вновь. Еремей дышать на жену боялся, да собственно и не верил, что сумеет она родить. Но Глафира благополучно доносила беременность, и в назначенное время на свет появился крепкий, здоровый мальчонка.
Радость супругов была велика. Еремей никогда набожным не было, хоть и вырастила его бабка-богомолка. А всё ж, когда у него родился сынок, отблагодарил Бога постом. О том никто не знал, одна лишь Глафира.
Сёма рос в любви и заботе. И хотя души в нём не чаяли родители, но всё ж к труду парнишку приучали. С малых лет он рос помощником матери и отцу. Ласковым был, добрым, и уж, куда без этого — озорным.
Случилось Супруновым с малым Сёмой в больнице поселковой оказаться. А в кабинете две старые книги по врачеванию на полке лежали. Увидал их мальчик и аж замер.
— Папка, гляди чего, — прошептал он.
— Это книги, сынок.
— А зачем они…книги-то?
Тут фельдшер Семёну улыбнулся, и одну из книг мальчику протянул.
— Погляди, только не порви. Это книга, тут обо всём написано. Вот у тебя горло разболелось, а тут пишут, как лечит надобно. Я читаю, а потом людям помогаю.
— Читаете?
— Ещё как читаю. Из букв слова складываю. А ты подрастёшь, и тоже читать будешь. Вот в школу пойдешь и научишься.
Идя домой, Семён спросил отца, может ли он читать. Еремей смущённо закашлял.
— Не учили меня грамоте, сынок. Не все учились в то время, когда я мальчишкой был. Да и школы в Бубенцах тогда не было. Её ж у нас недавно построили. Вот подрастёшь, и отправим тебя в школу. Там научат тебя и грамоте, и арифметике. Будешь нам с матушкой газеты читать.
Сам Еремей, будучи неграмотным, очень учёность уважал. И рвение сына читать очень отозвалось в его душе. Жалел отец, что сам не может сыну азы показать, но когда время пришло, отправил парнишку в школу.
Семёну учёба легко давалось. Был он от природы любознательным, имел хорошую память и способности к счёту. Читать научился быстрее других ребят, и к радости отца, вскоре рассказывал ему, что пишут в газетах.
Когда мальчик учил уроки, Еремей порой присаживался рядом. Сёмка читает по слогам, а отец за ним шепчет. Когда Семён выводил буквы, Еремей внимательно смотрел, иногда и повторить пытался. То-то горд он был собой, когда сумел вывести простые, но такие важные слова «колхоз», «мать», «Ленин». А уж как гордился он сыном, когда тот лихо строчил целые предложения! И старался тоже научится читать и писать, сидя рядом с Сёмой.
В Бубенцах была только начальная школа. Чтобы учиться дальше, деревенские ребятишки ходили в поселковую семилетку. Путь не таким уж долгим был. Осенью и по весне дети собирались и топали в школу весёлой гурьбой. А вот когда морозно становилось, ребят усаживали в повозку и катили до самого посёлка с ветерком.
Когда Семён закончил начальную школу, уже шла война. Многих учителей из поселковой семилетки на фронт забрали.
Ушли и деревенские мужики на войну. У их сыновей по хозяйству работы прибавилось, потому не отправляли их дальше учиться. А тех, что помладше, одних до посёлка не отпускали – времена тревожные, кто знает, что в пути могло случиться?
Да и уроки в семилетке теперь не всегда проводились. Явились однажды ребята из деревни, а дверь-то и закрыта. У старенькой учительницы сын на фронте погиб, вот она и слегла. А заменить её и некому было.
Еремей Супрунов не сразу воевать ушёл, лишь в сорок третьем. А с фронта домой письма писал. Пусть неграмотно и криво, но в этих письмах было главное – весть о том, что он жив и рад, что сидел рядом с сыном за уроками и теперь может письмецо им прислать.
Письма Еремею писал Семён. Он старался, чтобы слова были понятны, а предложения короче. Знал, что отцу не так просто будет их прочитать.
— Сынка мой писал, — с гордостью сообщал Еремей товарищам, тыча пальцем в ровные строчки, — учёным будет. Он же у меня молодец. Как немца победим, дальше учиться пойдёт.
****
В сорок пятом глава семейства Супруновых вернулся домой. Встретили его жена и любимый сын, и, казалось, теперь в их жизни всё гладко пойдёт.
Вот и время подоспело деревенским ребятишкам в школу идти. Малыши в бубенцовской доучивались, а те, что постарше в поселковую снова стали ходить.
Деревенская школа не переставала работать даже в годы войны. И так вышло, что к обучению в семилетке приступили совсем малые ребята. А те, что взрослее, вернулись в старшие классы. Старших не больно-то раздели – усадили в один класс, и учитель на всех один был.
Арсений Степанович стал спрашивать ребят, что помнят они из того, что уже изучали. Тут и вовсе притих класс.
«И я не помню, какое там правило, — подумал в ужасе Семён, — и как слово пишется, не знаю.»
— Давай-ка, Семён, иди к доске и пиши под диктовку, — сказал Арсений Степанович, — ты у нас парень взрослый, стало быть, и в голове поболее будет, чем у других.
Задрожали ноги у Сёмки, встал он и, пошатываясь, к доске направился.
— Глядите, как идёт, точно медведь! – шепнул белобрысый мальчишка.
Ребята засмеялись, а Семёну показалось, что голова у него кружится, а в ушах слышен непрерывный гул. Уж и не слышал он, что диктует учитель, а рука дрожала, выводя кривые буквы.
— Как зовут тебя? – нахмурился Арсений Степанович.
— Семён.
— А фамилия какая?
— Семён Супрунов.
— Скажи-ка мне, Семён Супрунов, ты разве не ходил в начальную школу?
— Ходил.
— Неужели, не помнишь ничего, раз ходил?
— Помню…что-то.
— Так пиши, раз помнишь.
В тот момент Семён не только правило вспомнить не мог, но и как буквы пишутся вдруг позабыл от волнения. Учитель ему одно, а он другое выводит. Да криво так – рука ведь дрожит.
— Плохо, Супрунов, никуда не годится такое, — покачал головой Арсений Степанович и сказал мальчику идти на место.
Не мог успокоиться Семён, очень волновался, что учитель ещё спросит его о чём-то. Но теперь отвечали другие ребята – кто складно, а кто не очень. И у доски писали, кто ловко, а кто плохо совсем. Только ни у кого не дрожали руки, и в ушах не звучал непрестанный гул.
Мысли у Сёмки в разные стороны разбегались. Не мог он думать ни о чём. В какой-то момент ему даже показалось, что ещё вчера он всё знал. А тут раз – и забыл.
— Супрунов! – вдруг услышал мальчик громкий голос учителя. – Ты там уснул что ли? Я же тебя зову.
— Зима ведь нескоро, медведь, ты чего спишь? – пропищала противным голоском худенькая девочка с острым носиком.
Ребята снова засмеялись и затихли, лишь когда учитель снова нахмурился.
— Раз, Супрунов, грамматику ты позабыл, давай тогда арифметику вспомним, — произнёс Арсений Степанович, — задачи-то решать умеешь?
Арифметика Семёну всегда легко давалась. И задачки в начальной школе он решал, как орешки щёлкал. Вот только непрестанный гул, что не давал покоя его голове будто бы вытеснил все те знания, что когда-то были получены.
Зачитывал учитель задачу, и понимал Сёма, что она совсем простая. Но голова кругом шла, и всё гудело в ней, гудело.
— А ты, Супрунов, точно в своей деревне в школу ходил? – с удивлением спросил Арсений Степанович, видя, что ученик не знает, с чего и начать решение.
— Ходил, — угрюмо ответил мальчик.
— Даже и не верится, — покачал головой учитель, — садись на место.
Не по себе стало Семёну. Никогда не был он робким парнишкой, всегда умел за себя постоять. А тут растерялся и расстроился. А потом неожиданно для себя разревелся.
С любопытством поглядывали на парня ребята. Кто с удивлением, а кто и с ехидством.
Еле досидел Сёма на уроках. Ребята после занятий ещё разговаривали, смеялись о чём-то. Он же вышмыгнул за дверь и побежал домой.
— Чему научился во взрослой школе, сынок? – спросил вечером отец.
Ни за что бы не признался мальчик в том, что произошло. Выдавил из себя улыбку и выдумал наспех что-то про умножение. А потом ещё несколько строчек вспомнил из стихотворения, которое изучал несколько лет назад до войны в начальной школе. Отец довольно кивнул и потрепал Семёна по голове.
Утром, едва открыв глаза, мальчик подумал, что ни за что больше не покажется в школе. Он поплёлся за бубенцовскими ребятами, что посещали старшие классы. Но, приблизившись к школе, незаметно отделился…и пошёл назад.
Душу терзала совесть. Никогда ещё Семён не обманывал отца, и чувство это было невыносимо.
— Признаюсь, что ничего не помню, а ребята смеются, — размышлял мальчишка вслух, — так отец всё равно ж пошлёт учиться. Иди, скажет, сынка, вспоминай науку.
Лишь подумал он о том, что всё-таки придётся идти в школу и снова стоять с гудящей головой у доски, так дрожь его изнутри пробирала.
— Помру лучше, чем туда идти, — прошептал Семён сам себе.
Шёл он и всё размышлял – как поступить. Может быть, в школу вернуться? Пусть побранит его учитель, что урок пропустил, а ребята снова смеяться будут. Зато отцу лгать не придётся.
Или уж сказать отцу, а в школу не идти? Нет, так не получится.
И выбрал Семён самый сладкий, пьянящий душу, но отравляющий путь. Он выбрал ложь.
— По дороге от посёлка до Бубенцов столько всего интересного, — прошептал сам себе Семён, — это ж если торопиться, то ничего не увидишь. А у меня столько времени есть. Это ж можно и поспать под берёзкой. Лежишь себе, слушаешь птиц.
Неторопливо двигаясь в сторону деревни, Семён размышлял, как ему поступить, чтобы дома ничего не поняли. Перво-наперво, нельзя ему слишком рано возвращаться. Если до школы ребята шли толпой, то обратно разбредались парами и в одиночку. У кого-то раньше уроки заканчивались, а у кого позднее, но мальчик решил, что не будет возвращаться в деревню раньше всех. Так надёжнее.
— А еще ведь отец расспрашивать будет, — вздохнул парень, — что изучали, что нового. Ладно, буду придумывать. Эх, хорошо, что папа далёк от учёности и теперь, когда работы больше стало, сидеть со мной за уроками не будет.
Со следующего же дня у Семёна началась новая жизнь – свободная, секретная и невероятно интересная. Никогда ещё не отпускали его сидеть подолгу на берегу реки. Дома же всегда забот полно – чего без дела слоняться да глазеть на воду?
Теперь же он часами сидел на берегу, завороженно глядя на стремительно убегающий поток. Ах, как же здесь было хорошо!
В те дни мальчик вдруг понял, как сладко спится на свежем воздухе! Как-то раз хотелось ему со старшими ребятами переночевать на сеновале. Но мамка не позволила. Теперь же Семён без промедления выползал по утрам из тёплой постели и с радостью одевался. Он же знал, что через час-другой будет сладко дремать под старой липой. И листва нежно и ласково убаюкает его лёгким шелестом, и мягкое солнце станет беречь его сон.
А ещё Семён наблюдал за белками. Какие же они резвые, шустрые! Глазеть на них было одно удовольствие.
«Надо бы сказать отцу, что мы сегодня читали рассказ про белку, — подумал мальчик, — а ещё решали задачу, про скорость лодки, которая плывёт по реке».
Каждый раз, выдумывая очередную ложь для отца, Семён чувствовал лёгкий укол совести. Но ненадолго, ведь вокруг него было столько всего интересного, о чём можно было думать.
****
Изредка он задумывался о том, что будет, если отец всё-таки узнает, что сын не ходит в школу. При мысли об этом по коже пробегал холодок, а сердце начинало часто-часто стучать.
Вот вчера вечером отец поманил сынишку к себе и радостно улыбнулся.
— На вот, носи, — гордо произнёс он и кинул на стул абсолютно новое, тёплое пальто, — ты же совсем взрослый у меня. Нечего ходить оборванцем.
— Папка, — прошептал Семён, с восхищением разглядывая обновку. Ох, до чего замечательное было пальтишко!
Примерил Сёма пальто – впору оно ему пришлось! А тепло-то как в нём было! А мягко-то как.
— Мать, погляди на мальчонку-то! – воскликнул Еремей, с гордостью глядя на сына. – Я вот ему ещё сапоги настоящие справлю, будет наш парень краше всех!
— Не надо, папа, — пискнул Семён, и вдруг…заплакал.
Еремей от неожиданности замолчал. Это ж как понимать – новое пальто парню купил, а он в слёзы?
— Чего не надо, сынок? – с удивлением спросил отец.
— Ботинки не надо.
— А чего так? Старые нравятся? Да ходи в старых, не реви только.
Что ни говорил отец, в сын всё успокоиться не мог. Странным это Еремею показалось. Разве ж мог мальчишка из-за пальто вот так расстроиться? Тем более, что понравилась парнишке обновка – по глазам видно.
Обнял Еремей сына и по голове погладил. А мальчика всё плакал и плакал, ненавидя и презирая себя за слабость, трусость и малодушие.
***
С того самого дня никакой радости не видел Семён в своей свободе. На улице холодало. В тёплом пальто было куда теплее, вот только прилечь в нём на землю мальчик никак не мог. Новенькое оно, красивое, в городе куплено – разве можно в таком по земле валяться?
Как же корил теперь себя Семён за то, что так долго обманывал отца. Теперь ему уже не казалось таким уж страшным показать своё незнание на уроках в школе.
Каждый раз теперь Сёма порывался пойти в школу. Вот только что скажет он учителю, который спросит, почему его не было так много дней? И даже недель.
Понял Семён, что страшна ложь не только сама по себе, но и тем, что затягивает невероятно глубоко. И чем глубже, тем труднее вернуться к правде.
— Надо было рассказать обо всём отцу на второй день, — ругал себя мальчик, — или хотя бы на третий. Да что уж там, через неделю надо было рассказать. Пусть бы уши надрал, отругал крепко. А теперь уже поздно…
Сам не свой был теперь Сёмка, просто места не находил. Мучил себя, грыз изнутри да так, что заболел сильно. Переполошилась мать, уложила сына в постель, наказала лежать, не вставая. Сама же за фельдшером пошла, пусть бы посмотрел на мальчишку, что стряслось с ним такое.
— Горло простудил? – с волнением в голосе спросила Глафира.
— Чистое горло, и кашля нет, — покачал головой фельдшер, с недоумением глядя на больного.
— Так, может, лихорадка какая?
— И лихорадки нет.
— Это что же – здоров Семён? Вы же поглядите, лицом побледнел, отощал как.
— Нет, не здоров он. И бледность тут не при чём.
— Так что ж стряслось с моим сыном, доктор?
— Это ж вот так и не скажешь. Но сдаётся мне, какая-то тоска его сердце съедает. Так и грызёт поедом изнутри.
— Да Бог с Вами, какая ещё тоска? — не поверила Глафира.
— А вот это мне неведомо. Ваше дитятко, вам и гадать, что там за печаль.
И так, и сяк выспрашивала мать у сына, что его гложет. Но тот лишь плечами пожимал, ничего, мол, не гложет.
Подходил к больному мальчику и Еремей. Тот, чтобы подбодрить, сказал сыну, что надо бы скорее на ноги вставать, чтобы школу много не пропускать.
— А то знаешь ведь как, говорят, нагнать трудно потом будет, -говорил отец.
Погладил Еремей сына по голове и вздохнул. Это ж когда он ребёнком животом мучился или горло болело, и то не так мучительно было. Любая хворь понятна была, и как одолеть её, знали. Пей себе снадобье, да жди, когда лучше станет. А Семёну будто бы с каждым днём становилось всё хуже. Он худел, бледнел и отказывался от еды.
***
— Сынок, Зоя Валентиновна пришла тебя проведать, — тихо сказала мать, заглянув к сыну.
Семён вдруг встрепенулся. Никого не хотелось ему видеть – ни соседей, ни ребят. Но узнав, что его пришла навестить старая учительница, которая учила его в начальной школе, вдруг оживился.
— Ты чего, Сёмка, расклеился? – ласково спросила Зоя Валентиновна. – Всегда озорником был, всех бодрее казался. А теперь чего?
— Я….я…
— А чего я-то? Что стряслось-то у тебя?
— Ничего.
— Врёшь ведь, ох, вижу, Супрунов, врёшь! А я не люблю этого, знаешь ведь.
— Вру, — вдруг произнёс Семён и посмотрел на учительницу, глазами полными слёз.
— Семён, друг мой, да ты ревёшь! — ахнула Зоя Валентиновна.
— Так горько мне, что помру, кажется.
— Это ж если ты такой молодой помирать собрался, стало быть мне уж давно следовало на кладбище отдыхать! Ты мне это брось, Супрунов. Давай-ка говори, что стряслось. Вдруг да помогу?
— Никто мне не поможет, Зоя Валентиновна.
Семён покачал головой и подумал, что ему стало чуточку легче уже оттого, что его первая учительница сидит перед ним, хмурится и требует правды. А ему до безумия хотелось хоть на мгновение вынырнуть из липкого болота лжи и вдохнуть свежего воздуха.
— Эх ты, важный какой стал. Учишься во взрослой школе, думаешь, что я ничему уж ничего и подсказать не смогу?
— Вовсе нет, Зоя Валентиновна, просто я… Не учусь я вовсе.
— Как не учишься-то? — удивилась она. — Ходишь ведь в поселковую.
— Ходить-то хожу, а не учусь. Ни дня не учился.
Вытаращила учительница глаза на мальчонку и потребовала всё рассказать. А тот и поведал ей свою историю – с самого начала и до дня, когда заболел.
— Ох, Супрунов, — покачала она головой, — надрать бы тебе уши, да что толку? И говорить тебе ничего не буду, сам о себе всё знаешь. Пойду я…
— Отцу, небось, расскажете?
— Надо бы…Вот только думается, что ты сам рассказать должен. Папку-то любишь своего?
— Очень – очень люблю.
— А уж он в тебе и вовсе души не чает. Не заслуживает он такого обмана. Это ж ты, считай, в душу плюнул, да не раз. Каждый день, что продолжаешь лгать ему в глаза, ты в душу-то ему плюёшь и плюёшь.
Всхлипнул Сёмка, носом шмыгнул. И снова на глазах пелена слёз появилась.
— Поплачь, поплачь. Тут есть от чего плакать. Уговаривать я тебя не стану, сам думай, как быть. Но вот если надумаешь учиться, ты ко мне приходи. Книги почитаем, задачки вспомнишь, как решать. И когда пойдёшь в школу, может, голова гудеть-то и не будет.
***
Каждый день после разговора с учительницей Семён думал, что вот сейчас пойдёт и признается во всём отцу. Еремей заходил к сыну, с беспокойством заглядывал ему в глаза и страдал от того, что не может помочь сыну.
— Что ж творится-то с тобой, Семён, — прошептал однажды отец, — ты сам не свой, и мне не живётся. Будто силы покидают.
В ту самую ночь приснился Сёмке страшный сон. Будто уходит от него папка далеко-далеко. Прощается, рукой машет, а глаза у него печальные-печальные.
В холодном поту проснулся мальчик. Тут же вскочил с кровати и побежал в родительскую спальню. Даже стучаться не стал, тихонько подошёл к отцу и растолкал его.
— Папка, — прошептал он, — вставай, папка!
— Чего тебе, сынок? – перепугался отец.
— Идём, мне слово сказать надо.
— Это ведь чего тебе приспичило средь ночи? Да идём-идём.
Уселись отец и сын друг напротив друга, и Семён начал говорить. Еремей будто бы вначале и в толк не мог взять, с чего это сын его разбудил и стал о школе рассказывать. А как понял в чём дело, так и сон у него прошёл.
— Погоди, сынок, — вдруг произнёс отец, — так всё то, что ты про умножение рассказывал, получается, значит, обманывал?
— Получается…
— А что рассказ про белку читал, и стихи такие складные – тоже лгал?
— Тоже, пап.
— Да как же это…
Еремей растерянно глядел на сына, будто не веря собственным ушам. Он так гордился своим мальчишкой, радовался его успехам, баловал…
— Папка, я же знаю, как ты хотел, чтобы я грамотным был.
— Хотел…
— А я и буду, пап. Вот пойду завтра и ничего бояться не буду. И каждый день ходить буду. Пусть смеются ребята, пусть Арсений Степаныч бранится. А я всё равно ходить буду. И к Зое Валентиновне приду, чтоб повторить старое. Пап….ну пап…
Еремей как-то странно поглядел на сына и встал из-за стола.
— Спать нужно, завтра мне просыпаться рано, — произнёс он тихим, ровным голосом.
— И я, пап, пойду. Мне тоже просыпаться. Я, пап, в школу пойду. Ты же веришь мне?
Сёмка подскочил к отцу и заглянул ему в глазах. Еремей ответил ему коротким взглядом и пожал плечами.
***
Рано утром Семён поднялся и стал собираться. Он точно знал, что пойдёт в школу. Да, ребята будут глазеть на него и насмехаться – так ему и надо. А Арсений Степанович отчитает строго и обидно. Сёме будто бы даже хотелось, чтобы учитель строго выбранил его.
Мать всплеснула руками, увидев, что сын обут и собран. Он выглядел худым и слабым, но в глазах сияла решимость.
Тут и Еремей вышел. Окинул сына равнодушным взглядом и ничего не сказал.
«Я столько раз уходил с утра, будто бы в школу, и каждый раз обманывал всех, — с горечью думал Семён, — теперь он мне не верит. А ведь он доверял мне, ни тетради, ни дневник никогда не проверял.»
Мать тепло расцеловала сына, наказала быть осторожнее. Совсем уж холода наступили, да и волки по округе рыщут.
Семён обратил взгляд на отца. Тот еле заметно кивнул – холодно, сухо и равнодушно.
«Так мне и надо, — думал Сёма, — он никогда меня не простит, и никогда не поверит».
Пусть до поселковой школы был ему знаком. Но он нарочно вышел раньше положенного. Ему хотелось пойти одному, а не в толпе деревенских ребятишек.
— Пусть мне будет холодно, пусть страшно, — шептал себе Семён замёрзшими губами, — но я всё равно пойду.
К самым ядовитым насмешкам приготовился он, самых жёстких слов ожидал от учителя. Потому зашёл в класс, расправив плечи и подняв голову.
Семён и сам не поверил тому, что происходило. Никто из ребят ни разу не усмехнулся. Незнакомая девочка, что сидела у окна, поздоровалась и отвернулась. Мальчишка с щербатой улыбкой хлопнул его по спине и спросил, чем таким он болел, что не ходил в школу столько недель. Другие ребята или спокойно кивали, будто здороваясь, или вовсе не замечали его.
— Супрунов, это ж где тебя носило? – с удивлением спросил Арсений Степанович. – Я уж решил, что ты передумал учиться.
— Не передумал, и никогда не передумаю.
— Ну что ж, похвально. Ты уж, Супрунов, пока посиди да ребят послушай. Сегодня спрашивать тебя не стану. А потом берегись – спуску не дам. Так что учись хорошо.
Шёл урок, в классе было тепло и уютно. С наступлением холодов школу начинали отапливать, и ребятам не приходилось сидеть в верхней одежде. Семён с удивлением глядел по сторонам, и не понимал, от чего так настойчиво бежал всё это время. Ради чего так долго обманывал дорогого человека?
В один миг пролетели уроки, и с лёгким сердцем Сёма отправился домой. На душе у него было спокойно и хорошо, вот только… Парень вздохнул. Вот только бы отец ему поверил и простил.
Еремей пришёл домой на обед, когда сын вернулся со школы. Они встретились глазами, и сердце у Семёна отчаянно забилось. Ах как же ему хотелось, чтобы у них с отцом всё стало по-прежнему.
Мальчик достал тетрадки и протянул их отцу. Сегодня они хорошо поработали в классе – вот, всё видно.
— Папа, смотри, — быстро-быстро заговорил Семён, — пап, ты обязательно смотри. Я был в школе, я учился. Я теперь буду обязательно учиться. И ни за что не стану обманывать.
Еремей поглядел на лист тетради, исписанный мелким почерком, затем на сына.
— Пап, я не вру, погляди, — прошептал мальчик, умоляюще глядя на отца, — не вру, веришь?
Ещё несколько мгновений лицо Еремея оставалось холодным, будто бы равнодушным. Но в следующую минуту губы его растянулись в улыбке.
— Я верю тебе, сын, — проговорил он, — верю.
— Папка! – воскликнул Семён, кинулся на шею отцу и снова разрыдался. Ох, какими словами только не называл себя мальчишка за эти слёзы. Сколько же можно реветь!
Еремей обнял сына и погладил по голове. Затем чуть отстранился, подмигнул и легонько, шутливо потрепал мальчишку за ухо.
— Смотри мне, — нахмурился он, и тут же тихонько рассмеялся.
— Папка, я никогда больше не обману тебя!
— Верю, верю. Конечно же, я верю тебе, сын!
ЭПИЛОГ
Эту историю Семён Еремеевич Супрунов когда-то поведал своей внучке Татьяне. Она очень любила своего деда, со слезами на глазах вспоминала его. Эта история особенно впечатлила Татьяну, когда та была ещё ребёнком и пробовала отлынивать от школы.
Семён рассказывал, что всю жизнь стыдился того, что солгал тогда отцу. Он говорил, что его папа был невероятно добрым, любящим и понимающим человеком. Потому Семён и винил себя за то, что обманывал его.
Он также рассказывал, что отец всю жизнь ему верил и никогда не сомневался в сыне. В шестидесятых годах Семён оказался под следствием. То была запутанная, очень неприглядная история, после которой, от него отвернулись многие друзья. Так вот Еремей оставался единственным, кто ни на секунду не усомнился в честности и невиновности сына. За это Семён был ему очень благодарен.
Своим детям он тоже всегда верил, даже когда лукавство было очевидным. Он говорил, что сомнения и подозрения порождают новую ложь. А безграничное доверие и любовь заставляют близких снимать маски и говорить спасительную правду.
