Сергей узнал об этом не сразу.
Позвонила соседка, Вера Павловна, и сказала, что мать его, Анна Васильевна, третий день не выходит из дому. Соседи волнуются. Собака воет во дворе.
Сергей как раз был на смене. Отпросился, прыгнул в машину, поехал. Жил он в городе, до деревни полтора часа. Всю дорогу крутил в голове: что случилось? Мать не звонила, но она вообще редко звонила, не любила «мешать». Сергей и сам не часто наведывался. Работа, семья, дети, то да сё. Приезжал раз в месяц — отвезти продукты, подправить забор, выкопать картошку.
Дом встретил его тишиной.
Дверь была не заперта. Во дворе на цепи металась лохматая дворняга, скулила, рвалась к нему. Сергей потрепал её по загривку, шагнул в сени.
— Мам! — крикнул с порога.
Тишина.
В избе пахло нежилым. На столе крошки хлеба, печь холодная. Сергей прошёл в большую комнату и увидел мать.
Анна Васильевна лежала на кровати, укрытая старым ватным одеялом. Глаза открыты. Смотрит в потолок.
— Мам, ты чего? — Сергей присел рядом, взял её за руку. Рука была холодная, лёгкая.
Анна Васильевна перевела на него взгляд. И сказала тихо:
— Всё, Серёж. Я, кажется, умираю.
— Да ты что, мам! — Сергей вскочил. — Какое умираешь? Давай я скорую вызову!
— Не надо, — мать слабо махнула рукой. — Сядь. Посиди со мной.
Сергей сел. Сердце колотилось. Он смотрел на мать и будто впервые видел, как она постарела. Маленькая, седая, кожа да кости. А ещё вчера — да нет, в прошлом месяце — ходила по двору, кормила кур, таскала вёдра.
— Ты чего молчала-то? — спросил он. — Почему не позвонила?
— А чего тебя беспокоить? — мать усмехнулась одними губами. — У тебя работа. Семья. Я думала, обойдётся.
— Мам, ну как же так?
Она не ответила. Только закрыла глаза.
Сергей всё-таки вызвал скорую. Достал телефон, набрал номер, сказал адрес. Мать услышала, открыла глаза, посмотрела на него с укором.
— Зачем? — прошептала. — Я ж сказала не надо.
— Надо, мам, — Сергей говорил твёрдо, хотя голос дрожал. — Надо. Ты что, помирать собралась без врачей?
— Не помогут они, — Анна Васильевна отвернулась к стене. — Думаешь, не знаю, что у меня? Знаю. Сердце. Давно уж. Я и таблетки-то пить перестала, всё равно не помогают.
— Какие таблетки? — Сергей подался вперёд. — Ты что, лечилась? Почему я не знал?
— А что тебе знать? — мать снова посмотрела на него. — Ты приедешь, спросишь, как здоровье, я скажу «нормально». Ты и рад. Уедешь. А что там на самом деле, тебе и невдомёк.
Сергей сжал кулаки. Правда. Горькая правда. Приезжал, спрашивал, не слушал ответа. «Нормально» — и ладно. И хорошо. И скорее обратно, в город, к своим делам, к работе, к семье. А мать оставалась тут одна, со своей болью, со своими таблетками, которые ей, оказывается, не помогали.
— Мам, ну зачем ты так? — он взял её за руку, сжал. — Я же сын. Ты должна была сказать.
— А чем бы ты помог? — она слабо улыбнулась. — Из города примчался бы? Работу бросил? Нет, Серёж. Не надо. Я и сама справлялась.
Скорая приехала минут через сорок. Две женщины в синих костюмах, с чемоданчиком. Молодые, деловитые. Осмотрели Анну Васильевну, померили давление, сняли кардиограмму. Потом одна из них вышла с Сергеем в сени и сказала негромко:
— Состояние тяжёлое. Сердечная недостаточность, давление низкое, пульс нитевидный. Забирать надо, тут мы не поможем.
— Забирайте, — сказал Сергей. — Конечно, забирайте.
— Вы сын? — спросила фельдшер.
— Сын.
— Тогда готовьте вещи. В районную повезём.
Сергей вернулся в комнату. Анна Васильевна лежала с закрытыми глазами, но не спала, ресницы подрагивали.
— Мам, в больницу поедешь, — сказал он. — Вещи соберу.
— Не поеду, — ответила она, не открывая глаз.
— Поедешь. Я тебя не спрашиваю.
Анна Васильевна вздохнула, но спорить не стала. Видно, сил уже не было. Сергей собрал в сумку всё, что могло понадобиться: халат, сорочку, полотенце, кружку, ложку. Сунул ещё тапочки, тёплые носки. Мать смотрела на него с кровати, и взгляд у неё был какой-то отстранённый, будто она уже и не здесь.
Потом её выносили на носилках. Дворняга рвалась с цепи, лаяла так, что звенело в ушах. Сергей на секунду остановился, глянул на неё.
— Сидеть! — крикнул. — Не бойся. Всё будет хорошо.
Собака притихла, села, только уши прижала. Сергей отвернулся, пошёл к машине скорой. Внутри у него всё сжималось.
В районной больнице мать оформили быстро. Положили в кардиологию. Врач отвёл Сергея в сторону.
— Возраст, — сказал он. — Восемьдесят два года. Сердце изношено, сосуды. Мы стабилизируем, но чудес не ждите. Если хотите, можем в область отправить, но нужен транспорт, а у нас пока… — он развёл руками. — Да и не факт, что доедет. Тут ближе.
— Делайте что можете, — сказал Сергей. — Я вам заплачу.
— Да что вы заплатите, — врач махнул рукой. — Лекарства у нас есть, что-то надо будет докупить. Вы не переживайте. Сделаем, что можем.
Сергей остался в больнице на ночь. Мать лежала в палате на восемь коек. Пахло лекарствами, старостью. Он сидел на стуле у её кровати и смотрел, как она спит. Спит ли? Иногда глаза открывались, она обводила палату мутным взглядом, потом снова закрывала.
Ночью она позвала его.
— Серёж, — голос был слабый, еле слышный.
— Я тут, мам. — Он наклонился ближе.
— Ты прости меня.
— За что?
— За всё. За то, что не говорила. За то, что вот так.
— Да ты что, мам. Это ты меня прости.
— Не за что, — она помолчала. — Ты не думай, я не жалею. Хорошая жизнь была.
— Конечно, хорошая, — Сергей сглотнул комок. — Ты ещё поправишься.
Анна Васильевна не ответила. Только погладила его по руке, еле ощутимо.
На следующий день Сергей поехал в деревню. Надо было покормить собаку, кур, навести порядок. Он и не замечал раньше, сколько у матери было живности. Куры, собака, кошка, которая гуляла сама по себе. Всё это требовало внимания. Он сыпал зерно, менял воду, чесал собаку за ухом. Дворняга ходила за ним, заглядывала в глаза, будто спрашивала: где хозяйка?
Вечером он снова поехал в больницу. Мать встретила его улыбкой.
— Ну что, сынок, — сказала она. — Вот и доигралась я.
— Мам, ну что ты такое говоришь.
— А что, правда. Всё сама, сама. А теперь вот лежу, как колода. Думала, обойдётся. Не обошлось.
Сергей присел на край кровати.
— Я поживу у тебя пока, — сказал он. — За домом пригляжу, за скотиной. Ты не переживай.
— А работа?
— Отпуск взял. За свой счёт.
— Ох, Серёж, — мать покачала головой. — Я ведь не хотела, чтобы ты вот так. Из-за меня.
— А из-за кого ещё? — Сергей посмотрел ей в глаза. — Ты моя мама. Из-за тебя и должен.
Анна Васильевна отвернулась к стене. По щеке её скатилась слеза. Сергей сделал вид, что не заметил.
Начались будни. Утром Сергей вставал затемно, как когда-то мать, кормил кур, собаку, топил печь, потому что дом без неё остывал. Потом ехал в больницу. Сидел у кровати, читал ей газету, рассказывал новости. Мать больше молчала, но иногда вставляла словечко. Врачи говорили, что состояние стабильное, но всё равно тяжёлое.
Однажды он приехал, а мать сидит на кровати, ноги свесила, смотрит в окно.
— Ты чего это? — забеспокоился он. — Лежала бы.
— Надоело лежать, — ответила она. — Вон, погода какая. Солнце. А я тут.
— Выпишут скоро и нагуляешься.
— Скоро, — повторила она. — Знаю я это «скоро». Ты не думай, я всё понимаю.
Сергей не нашёлся, что ответить. Положил на тумбочку яблоки, которые привёз из сада.
— Вот, твои. С дерева снял.
— Урожай-то есть?
— Есть немного.
— Ты смотри, не пропусти. Варенья свари. Рецепт в тетрадке, на кухне.
— Сварю, — пообещал он, хотя никогда в жизни не варил варенья.
Мать кивнула, довольная. Потом вдруг спросила:
— А Люда как? Дети?
— Нормально, — Сергей пожал плечами. — Привет передают.
— Привет… — Анна Васильевна вздохнула. — Внуков я и не вижу почти. Растут без меня.
— Приедут, как выпишешься. Обещаю.
Мать посмотрела на него долго, будто прикидывала, можно ли верить.
— Ладно, — сказала тихо. — Посмотрим.
На следующий день Сергей позвонил жене. Рассказал всё: про мать, про больницу, про дом. Люда выслушала молча.
— А как с работой? — сказала она наконец. — У тебя отпуск не резиновый.
— Знаю.
— И деньги. Больница, лекарства. Это всё дорого.
— Знаю, Люд.
— Ты бы хоть посоветовался со мной. А не решал всё сам.
Сергей прикрыл глаза. Как объяснить жене, что он не решал? Что просто взял и остался? Что мать умирает, и это сейчас важнее денег.
— Я не мог иначе, — сказал он. — Она одна.
Люда помолчала.
— Ладно, — вздохнула. — Разберёмся. Но ты это… звони хоть почаще.
— Позвоню. Обязательно.
Он нажал отбой и стоял на крыльце, глядя на пустую дорогу. Собака подошла, ткнулась носом в ладонь. Сергей присел, обнял её.
— Ну что, Дружок, — сказал он. — Вот такие дела.
Собака завиляла хвостом, как будто поняла.
На третий день в больнице Сергей встретил соседку, которая когда-то жила через два дома от матери. Теперь она переехала в город к дочери, но старых связей не теряла.
— Ох, Серёжа, — запричитала она, обнимая его в коридоре. — Ох, горе-то какое. Как же Анна-то? Я и не знала, что она болеет.
— Никто не знал, — сказал Сергей. — Она молчала.
— Она всю жизнь молчала, — баба Нюра поджала губы. — Ты думаешь, она тебе рассказывала, как ей тяжело? Нет. Я помню, как она тебя одна поднимала. Всё сама. Мужик от неё ушёл, а она не жаловалась. Ни разу я от неё жалобы не слышала. Гордая.
Сергей кивнул. Что тут говорить.
— Ты уж побудь с ней, — продолжала женщина. — Ей ведь только тебя и надо. Ничего больше.
— Побуду.
— Вот и молодец. А то ведь как бывает… — она махнула рукой. — Ладно, пойду. Передай ей поклон.
В ту ночь матери стало хуже.
Его не было рядом, он уехал вечером домой, как обычно. Позвонили из больницы в три часа ночи. Сказали: срочно приезжайте.
Сергей гнал машину по пустой дороге. Влетел в отделение, бросился к палате. Мать лежала на кровати, подключённая к капельнице. Рядом хлопотала медсестра.
— Что? — выдохнул он. — Что с ней?
— Приступ, — ответила сестра. — Купировали. Но состояние тяжёлое.
Сергей сел у кровати, взял мать за руку. Рука была влажная, горячая.
— Мам, я здесь. Слышишь? Я здесь.
Анна Васильевна не ответила. Только пальцы её чуть сжали его ладонь.
До утра он не сомкнул глаз. Сидел, смотрел на неё, на капельницу, на бледные губы. Вспоминал.
Как она водила его за руку в детский сад. Как приносила с работы конфеты, которые ей давали на праздники. Как сидела с ним, когда он болел, — ночами, с компрессами и микстурой. Как плакала, когда он уезжал в город поступать в училище. Он тогда не понял. Вернее, понял, но не придал значения. Мол, чего плакать-то? Учиться ведь еду.
А теперь он сидел и понимал: она плакала, потому что оставалась одна. И знала, что ничего уже не будет по-старому.
И ведь не было.
Он уехал и жизнь его завертелась: работа, друзья, девушки, потом семья. Мать осталась там, в деревне, со своей собакой, курами, огородом. И тишиной.
Сколько раз он звонил? Раз в неделю. Сколько раз приезжал? Раз в месяц. А то и реже.
Сергей закрыл глаза.
Под утро мать очнулась.
— Ты здесь, — сказала она одними губами.
— Здесь, мам. Куда я денусь.
— Я думала, сон вижу.
— Не сон. Живой я. И ты живая.
Анна Васильевна обвела палату взглядом, остановилась на окне. За окном занимался рассвет — серый, тусклый.
— Утро, — сказала она. — Хорошо. Не хочу ночью умирать.
— Мам! — Сергей вскинулся.
— Молчу, молчу, — она слабо улыбнулась. — Это я так. К слову.
Сергей прижал её руку к губам. Она провела ладонью по его щеке — как в детстве, когда утешала.
— Побрейся, — сказала вдруг. — Оброс весь. Нехорошо.
— Побреюсь, — пообещал он. — Сегодня же.
— И Люде позвони. Скажи, что я люблю её и детей. Пусть приедут, если смогут.
— Приедут, мам. Обязательно.
Она кивнула и закрыла глаза.
Через день приехала Люда с детьми.
Сергей встретил их у ворот больницы. Люда была собранная, строгая, а в глазах тревога. Дети — Аня и Павлик — жались к матери, не понимали, что происходит.
— Как она? — спросила Люда.
— Плохо, — честно сказал Сергей. — Но пока держится.
— Пойдём?
— Пойдём.
Анна Васильевна увидела внуков и лицо её осветилось.
— Анюта, — прошептала она. — Павлуша. Идите ко мне.
Дети подошли. Аня, старшая, четырнадцать лет, взяла бабушку за руку. Павлик, ему было девять, стоял насупленный, прятал глаза.
— Не бойся, — сказала Анна Васильевна. — Я не страшная.
— Я не боюсь, — буркнул Павлик.
— Вот и хорошо. Вы растёте-то как. Совсем уже жених и невеста.
— Бабуль, ну ты скажешь, — Аня попыталась улыбнуться.
— А что, правда. Мне бы на ваши свадьбы посмотреть.
Люда отвернулась к окну, прикусила губу. Сергей положил ей руку на плечо.
— Мам, мы пойдём, — сказал он. — Тебе отдохнуть надо.
— Идите, — Анна Васильевна закрыла глаза. — Спасибо, что приехали. Радость-то какая.
Они вышли в коридор и Люда сказала:
— Слушай, Серёж. Я, может, тоже отпуск за свой счёт возьму. Останемся с тобой. У детей всё равно каникулы.
Сергей посмотрел на неё удивлённо.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. Мать твоя умирает. Какие могут быть разговоры.
Он обнял жену, прижал к себе.
— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, Люд.
Они поехали в дом матери. Дети впервые жили в деревне. Аня носилась с местными ребятами, Павлик первое время дулся, но потом подружился с мальчиком и целыми днями пропадал на улице.
Анна Васильевна угасала.
Врачи уже не скрывали: сердце отказывало. Капельницы, уколы, кислород — всё это лишь оттягивало неизбежное. Сергей видел, как мать становится всё прозрачнее, как уходят силы.
Но она держалась.
Просила рассказывать про внуков, про то, как они устроились, чем занимаются. Радовалась каждому визиту. Аня читала ей вслух книжку, которую бабушка когда-то подарила. Павлик приносил полевые цветы, которые рвал по дороге.
— Хорошо как, — говорила Анна Васильевна. — Живу будто.
Однажды вечером, когда Сергей остался с ней один, она сказала:
— Ты, Серёж, дом не продавай. Воздух там, земля. Детям полезно.
— Не продам, мам. Обещаю.
— И Дружка не бросай. Он без меня скучает.
— Он без цепи теперь живёт, — улыбнулся Сергей. — На крыльце спит. Я его в дом пускаю, а он не идёт. Ждёт тебя.
Анна Васильевна улыбнулась.
— Хороший пёс. Верный. Я его щенком подобрала. Кто-то выбросил у дороги. Думала, не выживет. Сильный оказался.
— Как ты, мам. Ты тоже сильная.
— Да, — она помолчала. — Выходит, что так.
Сергей поправил одеяло, заметил, что руки у неё уже совсем синие.
— Мам, может, в область? — тихо спросил он. — Я договорюсь.
— Не надо, — покачала она головой. — Не хочу в чужом месте. Тут всё свои. Врач знакомый, сёстры хорошие. И ты рядом. Чего ещё надо.
— Ты только поправляйся.
— Поправлюсь, — она закрыла глаза. — Устала я что-то. Иди, сынок. Отдохни.
— Я посижу.
— Иди. Тебе завтра вставать рано.
Сергей поднялся. Постоял, глядя на неё. Потом наклонился, поцеловал в лоб.
— Спокойной ночи, мам.
— И тебе, сынок.
Он вышел в коридор. За окном шумел ветер, качал старые тополя. Сергей присел на лавочку у входа в больницу, достал сигарету, но так и не закурил.
В ту ночь он не мог уснуть. Ворочался, смотрел в потолок. Люда спала рядом, дышала ровно. А он всё думал о матери.
И о том, как всё в жизни перепутано.
Он ведь любил её. Всегда любил. Но любовь эта была какая-то дальняя, фоновая. Как воздух — есть, и ладно. Думаешь, что так будет всегда. А потом оказывается, что не всегда. Что воздух кончается. И тогда начинаешь задыхаться.
Он вспоминал, как в детстве мать ждала его из школы. Как радовалась, когда он приносил пятёрки. Как переживала, когда он связался с плохой компанией. Как молчала, когда он нагрубил ей в переходном возрасте. Как не спала, когда он задерживался.
Он вспоминал и винил себя.
За то, что не звонил лишний раз. За то, что не приезжал просто так, без повода. За то, что не говорил ей, как она ему дорога. За то, что думал: успеется.
Не успелось.
Утром позвонили из больницы.
Сергей понял всё по голосу медсестры — такой сдержанно-дежурный, с нотками сочувствия.
— Приезжайте. Анне Васильевне хуже.
Он бросился в машину. Люда с детьми остались дома — он сказал, чтобы не ехали, пока не позвонит. Влетел в больницу.
Мать лежала на кровати. Глаза открыты. Но взгляд уже не тот. Мутный, затуманенный.
— Мам! — Сергей упал на колени у кровати. — Я здесь! Слышишь?
Она повернула голову, сфокусировала взгляд на нём.
— Серёжа, — выдохнула она. — Пришёл.
— Конечно, пришёл. Куда я денусь.
— Хорошо. Я ждала.
Она говорила с трудом, каждое слово давалось ей с усилием.
— Я Люду позову, детей, — сказал Сергей. — Сейчас приедут.
— Не надо… — она покачала головой. — Не хочу, чтобы они видели.
— Мам, они любят тебя. Пусть попрощаются.
Анна Васильевна закрыла глаза. По щеке скатилась слеза.
— Люблю их, — прошептала. — И тебя.
— И я тебя, мам. Очень.
Она погладила его руку.
— Ты не плачь. Всё будет хорошо.
Сергей не плакал. Не мог. Всё внутри будто заледенело.
Люда с детьми приехали через час. Аня сразу бросилась к бабушке, схватила за руку. Павлик стоял у двери, бледный, сжавший губы.
— Идите сюда, — позвала Анна Васильевна. — Оба.
Павлик подошёл. Встал рядом.
— Я вас люблю, — сказала она. — Запомните. Бабушка вас любит.
— Мы знаем, — прошептала Аня.
— Вот и хорошо. Слушайтесь маму с папой. Учитесь. Живите дружно.
— Бабуль, ты поправишься, — Павлик сказал это твёрдо.
Анна Васильевна улыбнулась, обвела их всех взглядом — Сергей, Люда, Аня, Павлик. Запомнила. И закрыла глаза.
— Отдохну, — сказала она. — Ступайте. Серёжа, ты останься.
Люда увела детей. Сергей сел у кровати.
— Я здесь, мам.
— Знаю. Посиди.
Он сидел и держал её за руку. За окном шёл дождь — мелкий, осенний. Капли стучали по подоконнику.
— Дождь, — сказала Анна Васильевна. — Хорошо. Урожай будет.
— Будет, — сказал Сергей.
— Ты огород-то убери. Картошку выкопай. Капусту срежь. А то пропадёт.
— Уберу. Не переживай.
— Я и не переживаю. Ты у меня молодец. Всё умеешь.
— Ты меня научила.
Она дышала всё тише. Сергей наклонился ближе.
— Мам, ты не уходи, — прошептал он. — Пожалуйста. Я не готов.
— Ты справишься. Ты сильный. В меня.
— Мам…
— Ты только живи, Серёж. Живи хорошо. Детей расти. Жену береги. И не вини себя ни в чём.
— Мам, я…
— Молчи. Я знаю, что ты хочешь сказать. Не надо. Я всё знаю.
Она слабо сжала его руку.
— Сынок.
— Что, мам?
— Я люблю тебя.
— И я тебя, мам. Очень.
Она улыбнулась. И выдохнула.
Сергей почувствовал, как пальцы её ослабели. Как жизнь ушла из тела тихо, без судорог, без хрипов.
Он сидел не двигаясь. Потом поднялся, поправил одеяло, поцеловал её в лоб.
— Прощай, мам.
И вышел в коридор, где его ждали Люда и дети.
Хоронил он мать через три дня.
Люда с детьми была рядом. Пришли люди из деревни, соседи, дальние родственники. День был серый, моросил дождь, но на кладбище было тихо и спокойно.
Гроб несли мужики. Сергей шёл первым. Сзади тихо плакали женщины.
Когда гроб опустили в яму и засыпали землёй, Сергей долго стоял у свежего холмика. Потом подошла Аня, обняла его.
— Пап, ты как?
— Нормально, — сказал он. — Всё будет нормально.
— Я буду скучать.
— Я тоже.
Павлик стоял поодаль, ковырял землю носком ботинка.
— Сынок, — позвал Сергей. — Иди сюда.
Павлик подошёл. Сергей обнял обоих.
— Она вас любила, — сказал он.
Вечером, после поминок, Сергей вышел на крыльцо материнского дома. Дружок сел рядом, положив голову ему на колено.
— Ну вот, пёс, — сказал Сергей. — Остались мы с тобой.
Собака подняла на него умные глаза.
— Не брошу тебя, — пообещал он. — Поедешь со мной. Будешь жить в городе. На балконе.
Он почесал Дружка за ухом. Пёс завилял хвостом.
— Вот и договорились.
Прошёл месяц.
В материнском доме Сергей бывал каждую неделю. Приезжал, открывал ставни, проветривал. Иногда оставался ночевать.
Однажды он разбирал старые вещи на чердаке и нашёл коробку с фотографиями.
Их было много. Чёрно-белые, цветные, выцветшие. Мать молодая, Сережа маленький.
И письма.
Мать писала отцу, когда он ещё был с ними. Потом — когда ушёл. Неотправленные письма. О том, как трудно одной. О том, что Сергей пошёл в школу. О том, что болел. О том, что она не держит обиды.
Сергей читал и плакал.
Он сидел на чердаке, среди пыли и старых вещей, и узнавал свою мать заново. Ту, которую не видел. Ту, которая прятала свою боль глубоко, чтобы он рос спокойным.
Потом он спустился с чердака, вышел на крыльцо. Солнце садилось за лесом. Пахло травой, дымом, осенью.
Дружок лежал у крыльца, лениво помахивал хвостом.
Сергей сел на ступеньку, посмотрел на небо.
— Спасибо, мам, — сказал он тихо. — За всё.
И ему показалось, что где-то далеко — или совсем рядом — она улыбнулась.
Она никуда не ушла.
Просто стала частью его жизни — навсегда.
