Степан Сухарев привез молодую жену под вечер, уже когда ворота соседи позакрывали. Сами Сухаревы, Афанасий и его жена Евдокия, стояли у крыльца и пытливо оглядывали Дарью, теперь уже свою невестку.
Выбор младшего сына сначала не приняли, но промолчали, посудачили между собой, да с дочерью «перетёрли» новость, а потом уже сыну свое слово сказали. Смущало, что с чужой деревни девка, да к тому же в семье у них мал мала меньше, как сказал Афанасий: «ртов много, вот и решили спихнуть старшую». К тому же старшая еще и приемная оказалась, приняла ее тетка, когда родители померли. Отец у Даши сгинул, когда еще мать беременной ходила, а сама мать при родах скончалась. Ну вот тетка ее и взяла, хоть и самой трудно было.
Но сам Степан по-другому считал. Дарья ему понравилась. Их со всего района собрали на какой-то слет, сначала поработали кучей, потом повеселились, посмеялись, вот там он ее и увидел. Степан против Дарьи, что дуб против рябины – крепкий, широкий, но еще молодой и послушный. Слушался родителей.
Вскоре поехали в Лушниково и попросили Дарью за Степана выйти. Тетка сразу к ней: «Ну как тебе, что думаешь?»
А что тут думать, Даше Степан понравился, из всех парней сразу его выделила. И хотя ей всего восемнадцать, можно и порезвиться еще, в горенке поспать, птичек по утрам послушать, но дело сладили. Годом раньше, годом больше – разница невелика.
Свадебку тихую сыграли, считай, что так посидели, главное расписали в сельсовете, и пришлось это в аккурат в 1932 году осенью, под самую зимушку.
И вот по снежку, но еще на телеге (не лег еще снег как надо), привез Степан жену в родительский дом.
Дарья темные глаза опустила, поклонилась, как и полагается, все-таки в новую семью входит, Евдокия и Афанасий сдержанно встретили. Евдокия еще раз оглядела невестку и сказала: — Худоба одна, не кормили что ли…
Сказала вроде тихо, а Даша все равно услышала, но виду не подала, за Степана держалась.
Поселили молодых на усадьбе в отдельной избушке, летом она под хозяйственные нужды годилась, а теперь подлатали, выделили молодым угол. Дарью это обрадовало. А то ведь наслушалась разговоров про то, как молодые живут под зорким оком старших, так и замуж не хотелось. А тут отделили, вот радость-то.
— Ну, пойдем, чего там нести, — сказал Афанасий, на вид хлипкий мужик, с редкой бородой на морщинистом лице. – Приданого-то как у царицы поди, — сказал он шутливо и подмигнул сыну.
Степан смущенно повел плечами, уклоняясь от ответа.
Из приданого у Дарьи один сундук – небольшой совсем, если на пол поставить, то на этот сундук одному только сесть, вот такого он малого размера. Да еще подушка к тому сундуку привязана, ну а из верхней одежды, так всё на ней. Полушубок светленький (хороший полушубок), да шаль цветастая, это ей бабка Агафья подарила на свадьбу.
Поставили сундук сразу в избушку, Евдокия пришла разбирать. – Подмогнуть надо, — сказала она, — вот туточки ставь, да сразу достань, чего там у тебя.
Дарья краснела, смущалась, угодить хотела, сразу открыла сундук, стала показывать приданое. Больше всего вышитых полотенец лежало аккуратно, заметно, что мастерица их вышивала.
— Ишь, красота какая, — сказала Евдокия, развернув самое большое полотенце. – А еще чего есть?
— Так вот, глядите, Дарья стала показывать свою одежду, которой было совсем мало. Евдокия глянула на блузку и покачала головой: — Это на кого же такая махонькая? На куклу что ли?
— Мое это, — стыдливо ответила Даша.
Евдокия с укоризной взглянула на невестку. – Чего такая тощая, не кормили что ли?
— Почему? Кормили. Такая я уродилась.
— Да уж, уродилась так уродилась. Вот помнится, в мое время девки справные были, чем шире, тем краше, ей и родить легче, и по дому управляться, силушка есть. А у тебя чего есть… ну да ладно, Степа выбрал, его теперь забота. Но гляди у меня, за стол все в одно время садятся, опоздаешь, голодной останешься.
— Угу, — кивнула Даша.
— Чего угукаешь? Уяснила урок?
— Уяснила.
Степан в это время с отцом возился, коня распряг, потом сеном занялся, Евдокия, увидев, позвала мужиков на ужин. – Афанасий, Степан, идить за стол.
Ну мужики и пошли, думали, все там уже. Заходят, Афанасий сразу за стол, а Степан, глядь, а Даши нет. Евдокия крутится, помалкивает.
— А жена моя где?
— Сказано было, за стол все садимся, — ворчливо ответила Евдокия, ставя чугунок.
Степан кашлянул и вышел. Открыл избушку, Даша сидит, не шелохнется. – Ну ты чего тут? Пойдем, там уж все за столом.
— Уже? Так я и не знала, матушка ничего не сказала мне.
— Матушка у нас строгая, ты уж приноравливайся, прислушивайся, она ведь слов половину скажет, а половину промолчит, ты уж сама догадывайся.
Ели молча, только Афанасий со Степаном иной раз словом перекинутся, а так всё тихо. Евдокия строга, молчалива, лишь поглядывает мельком на невестку. Дарья, как котенок слепой, не может никак освоиться.
Вот поели, мужики из-за стола встали. Дарья подхватилась, стала посуду убирать, угодить старается. Евдокии это по нраву, подсказывает ей, иногда построже скажет. Она ведь все по-своему делает, а тут девка молодая из другой семьи, учить надо.
— Куды ставишь? Вон ее место. Раз сказала, больше не повторяю, запоминай.
— Запоминаю, мама, я сообразительная, меня дома хвалили.
— То-то оно и видно, приданого кот наплакал… Вот раньше… да хоть меня возьми, замуж выходила, так тятька мой приданого отвалил: теленка дал. А уж добра сколь – целый сундук, до сих пор стоит вон. Да и сама я была справной девкой, шустрой.
— Я тоже быстрая, управляюсь быстро, — стала оправдываться Даша.
Евдокия вздохнула. – Ох и быстрая, да тебя ветром сдует чуть что… больно тощая. И чего Степка в тебе узрел, ох, и как ты дитём разрешишься-то, коли такая тощая…
Даша остановилась, чашка и полотенце в руках так и стались, стоит как вкопанная, обидно стало, еще никто так ее не называл. Да, полнотой она не отличалась, но и не дразнили ее, обидные слова не говорили. Тетушка, наоборот, посмеивалась и говорила: — Были бы кости, мясо нарастет.
Прошла первая ночь в доме мужа. И хотя спать они легли в своей крохотной избушке, Даша лишний раз боялась вздохнуть, чтобы никто не услышал.
А на другой день пришла Наталья — старшая сестра Степана. Внешне похожа на мать, и уже такая же широкобёдрая, по годам лет на пять старше брата. Ласковым словом тоже не жаловала невестку, еще на свадебке недовольна осталась выбором брата.
— Вот видишь, и хоромы тебе отдельные, — сказал она, показав на избушку, — повезло тебе, девонька, цени, в хорошую семью попала.
— Так я ценю, — послушно ответила Даша. В ее темных глаза все еще была надежда на кусочек тепла от родственников мужа.
Был еще у Сухаревых сын, старше Натальи и Степана. Но он далековато живет, в соседнем районе, сюда и не заглядывает, у него уже двое деток. А у Натальи один пока сынок.
Так прошел и этот день. Всё для Даши здесь было чужим, и она скучала по дому. Хоть и жили они скромно, был у нее свой неприметный уголок, но все равно там родное. А тут… тут, куда ни глянь, ко всему привыкать надо. И только Степан был ей мил и близок. К нему она прижималась ночью, лелея надежду, что скоро привыкнет, ведь ради Степана приехала сюда.
Хотелось бы пожаловаться, да не смела, боялась мужа расстроить. А жаловаться было на что. Евдокия с утра начинала ворчать, и если чего не получалось, то вместе с упреком напоминала, какая Дарья тощая. И это больше всего угнетало молодую невестку. Только здесь ее так называли, а раньше никто и слова не сказал. Тонкая, резвая, как козочка, бегала до восемнадцати годочков, пока не увезли в чужую семью. И ведь поехала с желанием, за мужем любимым поехала, а вон как обернулось.
Зима наступила, мороз так и жмет. Даша и в колхозе работает, и дома управляется, они со Степаном вместе на пару во дворе возятся, но Евдокия все равно упрекает, что вся работа на Степе, а Дарья – так себе, следом тянется, силы у нее нет, тощая, как рожать-то будет.
И вот уже ближе к весне Дарья не выдержала, стала мужу говорить, что дескать, матушка ругает меня за все подряд, неужели такая неумеха, всё ведь делаю.
— Да разве ругает, это только учит, порядок такой, так во все времена было, ты уж потерпи, на все время надо.
А время шло. Уже весна прозвенела, снег подтаивает, а Дарья всё угодить не может хозяевам. Евдокия невестку гоняет, как пришлую собачонку, невестка никак угодить не может.
— Мама, ну что же вы меня попрекаете? Или я мало работаю? Так ведь наравне с вами, да и Степе помогаю, чего вам надобно?
— Перечить мне вздумала? Твое дело помалкивать. Отродясь так было, так и далее будет, всякая сноха слушаться должна. Вот и ты слушайся.
— Да ладно, было бы за что, а то ведь каждый день точите меня, как капля камень, сил никаких нет.
— А откуда они будут – силы-то? Ты ведь тощая, и не девка уже, но и не баба еще…. Вот и нет у тебя «дитёв».
— Не время значит, будут еще у нас со Степой дети…
— Ишь ты, «у нас со Степой»… а захочет ли Степа с тобой такой жить, неизвестного ты рода-племени.
— Да почему же неизвестно? Тетушка сказывала про мою матушку…
— А отец кто у тебя?
— И отец у меня был, вы же знаете, всё вам рассказали. А если не хотели меня, так бы сразу и сказали, и не поехала бы к вам.
— Афанасий, иди сюды! Глянь на нее, да послушай, как заговорила! Одни глаза торчат, детей нет, а уж рот разевать на хозяев научилась.
— А чего ты хошь, Степка сам привел, нас не спросил, вот и получаем… скоро она нами командовать будет, — проворчал Афанасий.
— Не будет! Наташке скажу, так он живо ей космы расчешет.
— Да за что же вы меня так? – закричала Дарья. Платок у нее с головы сполз, стоит простоволосая, в темных глазах крик застыл, слезы блестят. А ведь до этого ни разу не плакала, держалась, угодить старалась.
Кое-как дождалась мужа с работы и кинулась к нему еще за воротами. – Ой, Стёпушка, не могу я здесь, сил нет терпеть…
— Ну что там, что там опять? – нахмурившись, спросил Степан.
— Изводит она меня, поедом ест…
— Да не было такого, ну ворчит, так это все так, она мать моя…
— Степушка, как бы нам отделиться… давай уедем, куда глаза глядят.
— Да ты что, белены объелась? Куда мы с тобой от моих родителей? У нас здесь угол свой есть, живем мы тут, куда нам идти? Да и зачем? Никуда я не поеду, и ты сиди на месте, жена ведь моя.
Подняла на него глаза Дарья, пытается понять, поддержит или нет. Поняла, что не поддержит. И замолчала сразу.
За стол села со всеми, но есть не смогла, в горло ничего не лезло.
А потом управилась и спать легли. На улице морозец легкий, хоть и весна уже. Степан придвинулся к ней, но Дарья не шелохнулась. Вздохнул, фыркнул на жену и отвернулся. Так и уснул.
Уже за полночь, тихо кругом. Даша встала, оделась неслышно, в узел сложила немного одежды. Потому как сундук свой бесшумно унести не сможет, да и тяжелый он (не из-за содержимого тяжелый, а сам по себе).
Светленький полушубок надела, шаль цветную, ту самую, подаренную, на голову накинула и вышла тихо. Во дворе снег еще поскрипывал, когда к воротам шла. Засов отодвинула, вышла. Темень кругом, не сразу поймешь, куда идти. Постояла немного и сделала первый шаг.
Дойти надо было до большого тракта, это версты две, а по нему уж не ошибёшься, еще через три версты большое село, там и на ночлег попроситься можно.
Думала она, уйти засветло, предупредив хозяев, но понимала, что заклюют упрёками, доведут до слез, силы отнимут.
Так и ушла Дарья. В большом селе попросилась на ночлег в крайнюю избу, там старушка приветила ее, ничего расспрашивать не стала. А уж утром стала добираться до своей деревни. Знала, что тетка не обрадуется, но знала и то, что не выгонит.
Так и вышло. Приняла Глафира хоть и нерадостно, но пожить позволила. – Негоже от мужа бегать, к тому же сама говоришь, руку не поднимал, не пил, чего же тебе еще?
— Да не могу я там, родители его на меня волком смотрят…
— Ну и пусть смотрят, лишь бы не кусали…
— Так это еще хуже, сил нет терпеть, не угодила я им, хоть и старалась.
— А как же теперь одна? Тяжелая поди?
— Не знаю, тетя, но вроде нет. Я поживу у вас с недельку, а потом поеду, на стройку поеду, руки везде нужны, а работать я могу, хоть и говорила на меня Евдокия, что тощая, но я сильная.
— Да живи хоть и больше, я попрекать не стану, ты все равно мне как дочка.
Степан, когда обнаружил, что Дарья ушла, ничего не сказав, завыл как одинокий пес, будто большое горе его подкосило.
— Вот, а я говорила, змея она подколодная, хоть и молода еще. Вползла змейкой, пригрелась, а потом укусила побольней, — выговаривала Наталья, узнав о спешном побеге Дарьи.
— Неблагодарная! Приняли ее, кормили, а толку-то, как была тощей, так и осталась, — возмущалась Евдокия. Афанасий поддакивал ей, тряся жидкой бороденкой.
И только Степан был ошеломлен и ходил как потерянный, все из рук валилось. – Нет, мать, не могу так, поеду я к Даше, она ведь у тетки, иначе куда ей еще бежать, больше некуда.
— Ага, иди, поклонись ей, — язвила Евдокия, — может помилует тебя.
— Да не могу я, люблю ее, жена моя, сам выбрал.
— А вот надо было слушать родителей, а не кидаться на первую встречную, — сказала Афанасий. – Ты хоть и в плечах широк, да умом узок.
— Как хотите, а я поеду за Дашей.
— Привезти ее хочешь?
— Ну если не желаете видеть мою жену, значит вместе уедем. – Степан быстро рубаху чистую надел, в мешок кусок хлеба кинул, луковицу, да воды взял, оделся и к двери.
Тут Наталья как закричит на всю избу: — Вы поглядите на него, сколько волка не корми, а все равно в лес смотрит.
— Какой я тебе волк? Я брат твой!
— Да никакой ты мне не брат! Подобрыш ты… подобрали тебя…
— Молчи, Натальюшка, молчи! – У Евдокии от страха рот перекосило.
— Это почему же? – Степан бросил мешок, смотрит на родителей. – Уж говорите правду, а то ведь я и сам давно неладное заметил.
— Да наш ты, наш, — сказал Афанасий, не слушай сестру.
— А вот не похож я на вас. И ведь тоже, как и Даша, угодить хотел, все угождал с малых лет, да вот с женой вам не угодил, взъелись вы на Дашу. Тощей она вам показалась, вам бы покрупнее, да чтобы руки посильнее, чтобы на вас батрачить… Ну сказывайте, чей я сын.
— Да чего уж там, пусть знает, — сказала Наталья, — говори, тятя, чей Степка.
— Так это… сестры моей… ну как сестра… отцы наши братьями были… ну так вот, померли твои родители, рано померли, а ты мал еще был совсем, вот и привезли сюда. А люди и не знают, мы ведь приехали уже с тремя детьми.
Степан присел на сундук, потому как стоять тяжко было. – Вон как значит, а ведь я догадывался, думки разные были… угождал вам. – Он встал. – Ну вот что, за то, что растили, спасибо, поклон вам до земли, — он поклонился. – Ну так и я на вас отработал, рук не покладая, так что в расчете.
— И что же, так и уйдешь?
— Я к Даше поеду, а там решим. Жена она моя, не оставлю ее.
— Вот и вырастили, — заголосила Евдокия.
— Да что вы, мама, бросьте слезы лить, не наш он, сразу видно было, что не наш. И девку привел такую же змею, как он сам. – Сказала Наталья.
Степан слушать не стал, вышел, прикрыв дверь. Торопился в деревню, где жила Дарья. И больше всего боялся, как бы не уехала куда, а то ведь она тоже там у тетки, и неизвестно, приняла ли тетка ее обратно.
***
— Ты пришел? – Даша, увидев Степана, подбежала к нему, смотрит в глаза, еще не зная, что он ей скажет.
— Здравствуй, Даша. – Руку протянул и к себе прижал. – Душа по тебе ноет…. За тобой я приехал.
— Степушка, прости, не могу я с ними.
— А и не надо. Я тоже не могу. Поедем, куда глаза глядят… да вон хоть в соседний район, там тоже строить чего-то будут, кажись леспромхоз, может и мы пригодимся.
Глафира, увидев, как они милуются, перекрестила обоих, предложила пожить, обговорить, а потом и решать, куда им ехать.
***
Дарья и Степан поселились в соседнем районе, на время поселились во времянке одинокой старушки, а сами работали. Через год занялись строительством своего дома, и помогали в этом его бригада, да еще соседи. Дарья к тому времени дочку родила. И вот так постепенно они встали на ноги, обзавелись всем, что нужно для жизни.
Степана все-таки совесть мучала, ведь вырастили его Евдокия и Афанасий, родителями он их считал, и потому, по согласию с Дарьей, поехал навестить.
Евдокия увидела, губы поджала, стала расспрашивать. Степан рассказал, что живут хорошо, что дочка родилась…
— Ишь ты, родила все же твоя тощая… — язвительно заметила Евдокия.
Степан вздохнул. – И что же вы такие злые? Вроде доброе дело сделали, меня вырастили, а все равно чем-то недовольны… и Даша вам не угодила… Ладно, поеду я. А вы, если пожелаете, в гости приезжайте, примем, как самых родных.
Но шли годы, а Сухаревы так ни разу и не приехали. Может не хотели, а может стыдно было ехать, теперь уже неизвестно.
В 1941 Степан ушел на фронт, двое детей у них было. Дарья все четыре года ждала, думала, хоть раненый, хоть какой, но чтобы вернулся.
И муж вернулся. Почти невредим, только старше стал, да седина в волосах заплутала, видно, от пережитого.
Жить стали еще лучше, хоть и трудно было. Но дошел слух, что у Сухаревых старший сын на фронте погиб, а у дочери Натальи муж не вернулся. А ведь дети остались, да и сами Сухаревы уже немощные.
Посоветовались между собой Дарья и Степан, собрали гостинцы, а это как раз по осени было. Степан запряг коня, в телегу положили овощи, что в огороде выросли, мед достали, тоже туда же, да так по мелочи, одним словом, телегу нагрузили. И поехал Степан к Евдокии и Афанасию. Ведь столько лет не виделись, не хотели они Степана видеть, потому что против их воли пошел, знаться не хотели с семьей Степана. Но теперь столько времени прошло, в благодарность, да и в помощь, повез он гостинцы.
Наталью не застал, только детей ее видел, да самих стариков. Евдокия постарела сильно, да и Афанасий сморщился, сгорбился, глаза плохо видят. Обрадовались, что Степан жив, стали про старшего сына рассказывать, да про зятя, за гостинцы благородили, про детей Степана расспрашивали. И он все обстоятельно рассказывал, а сам все ждал, вот скажут, что-нибудь плохое про Дашу, аж напрягся весь. Но, к его радости, ничего не сказали. Но и не спросили ничего. Может в душе и злились на Дашу, однако промолчали.
Вот так и поговорили. Попрощался Степан и уехал. Возвращался с легким сердцем, потому как обиды на них уже не было. А чего ему обижаться, жив остался, дома жена, дети, работа.
И никогда он не пожалел, что поехал тогда вслед за Дашей, и что уехали они вместе и свою жизнь построили. Нелегкую жизнь, но счастливую.
