Вере было всего семнадцать, когда она выскочила замуж за Сергея. Прямо со школьной скамьи, а через месяц уже ходила с кольцом на пальце и с животом, который округлился так быстро, что соседки перешептывались — мол, по залету, ох, по залету.
Родила дочку, назвали Катей, и поселилась Вера в квартире свекрови. Хотя сама свекровь, Тамара Ивановна, жила в другой квартире, всего в двух остановках на трамвае, но тем не менее считала своим долгом контролировать каждый шаг молодой семьи. Квартира была большая, трехкомнатная, с высокой потолками и старой мебелью, которую Тамара Ивановна покупала еще в советские времена, и Вера всегда чувствовала себя в этих стенах гостьей, которая пришла ненадолго, а задержалась почему-то на годы.
С Катей, дочкой, Вера возилась с удовольствием. Пеленки, распашонки, бессонные ночи, первый зубик, первый шажок, первое слово «мама», от которого у Веры сердце разрывалось на кусочки от нежности. Но Катя росла не только с мамой, а еще и с бабушкой Тамарой Ивановной, которая приходила чуть ли не каждый день, и с теткой, Леной, сестрой Сергея, которая жила в той же квартире, занимая маленькую комнату рядом с кухней. Лена была старше Сергея на пять лет, сухая, с вечно собранными в узел волосами и с таким выражением лица, будто она постоянно принюхивается к чему-то неприятному. И Тамара Ивановна, и Лена были женщинами шибко правильными, принципиальными — из тех, кто знает, как надо жить, как воспитывать детей, как готовить борщ, как стирать белье и как относиться к мужьям.
— Вера, ты чего это Сереже разрешаешь с друзьями в гараж ходить? — спрашивала Тамара Ивановна, поджав губы. — Мой муж, царствие ему небесное, всегда после работы домой шел. Я ему железное правило установила — семья прежде всего.
Вера молчала, потому что спорить со свекровью было бесполезно. Эта женщина любую дискуссию сворачивала одним взглядом. А Лена добавляла свое:
— Ты, Вера, главное, за Катей смотри, чтобы она правильно развивалась. Я ей книжки принесла, по возрасту. Дети сейчас распущенные пошли, но все от матерей зависит.
И Вера следила, а Катя читала те книжки, которые приносила тетка, ходила с бабушкой в музеи, занималась английским с репетитором, которого нашла Тамара Ивановна. И вообще, росла девочкой правильной, начитанной, серьезной. Вылитая бабушка в молодости, как говорили соседи.
Сергей, муж Веры, был мужчиной тихим, незаметным, работал на заводе инженером, любил после работы пиво с друзьями и футбол по телевизору. Вера его любила привычной любовью, которая образуется после десяти лет совместной жизни, когда все ссоры уже перессорены, все обиды высказаны, и можно не притворяться и не играть ролей. Сергей тоже любил Веру, но выражал это как-то неуклюже, через молчаливую заботы — то принесет ей чай в постель, то встанет рано утром и пожарит яичницу, пока она спит.
Тамара Ивановна относилась к сыну с холодным покровительством, как к ребенку, который так и не вырос, и часто при Вере говорила:
— Сережа, ты бы хоть уверенности набрался, а то как тень ходишь. Жена на тебя смотрит, и не знает, мужчина перед ней или мальчик.
Сергей молчал, только плечи опускал ниже. А Вера потом ночью, лежа рядом с ним в темноте, гладила его по голове и шептала: «Не слушай ты их, ты у меня хороший, ты самый лучший». Он ничего не отвечал, только вздыхал тяжело и засыпал. Вера долго еще лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок и думала о том, как же так получается — любишь человека, а защитить его от собственной матери не можешь, потому что боишься, потому что квартира не твоя, потому что ты здесь вечная гостья.
Когда Кате уже было тринадцать, Тамара Ивановна серьезно заболела. Рак поджелудочной. Тамара Ивановна, узнав о нем, не заплакала. Только губы сжала еще крепче, чем обычно, и пошла к нотариусу писать завещание. Распорядилась она своим имуществом справедливо, по ее мнению: квартиру, в которой жила сама, двухкомнатную в центре, оставляла дочери Лене, другую, трехкомнатную, где жили Вера с Сергеем и Катей, оставляла сыну Сергею. Справедливо, как она считала — каждому по жилью, никто не в обиде.
Но случилось то, чего никто не мог предвидеть. Через три недели после того, как Тамара Ивановна составила завещание, Сергей вышел из проходной завода, как обычно, пошел на остановку, и на пешеходном переходе его сбила машина. Молодая женщина за рулем иномарки отвлеклась, так потом в протоколе написали. Вера узнала об этом от Лены. Та позвонила в слезах, голос дрожал:
— Вера, Сережи больше нет. Машина, авария, скорая приехала, но уже поздно было. Ты приезжай в морг, опознание надо пройти.
Вера не помнила, как добралась до морга, как смотрела на лицо мужа, как подписывала какие-то бумаги, как потом ехала домой и всю дорогу смотрела в окно. Катя в тот день осталась у бабушки, и Вера приехала в пустую квартиру. Села на диван и просидела так до утра, не сомкнув глаз.
Тамара Ивановна пережила сына на два месяца. Врачи говорили, что болезнь прогрессировала быстро, что химия не помогла, что организм был ослаблен, но Вера думала, что свекровь просто не захотела жить без сына. Как бы она ни критиковала Сережу, как бы ни указывала ему, он был ее ребенком, ее мальчиком, и когда его не стало, что-то в этой железной женщине сломалось. Она угасла за несколько недель, превратилась из властной, подтянутой старухи в маленькую, сморщенную тень, которая лежала на больничной койке и смотрела в одну точку. Перед смертью она вызвала нотариуса в больницу, переписала завещание . Трехкомнатную квартиру, которую оставляла сыну, теперь оставляла Кате, своей внучке.
— Катеньке квартира, — сказала больная женщина Лене, которая сидела у ее постели. — А ты, Лена, свою получишь, как и договаривались. Смотри за Катей, чтоб она не пропала, чтоб в нее дурь не вселилась, как в мать ее. Вера женщина хорошая, но слабая, а Кате нужна рука твердая.
Лена кивнула, и на лице ее не дрогнул ни один мускул — она была дочерью своей матери, такой же принципиальной, такой же жесткой.
Вера осталась одна с дочерью в квартире, которая по документам принадлежала Кате, но Кате было четырнадцать, и опекуном была Вера, так что по сути квартира оставалась в их распоряжении. Первые годы Вера об этом даже не думала. Некогда было, надо было работать, растить дочь, тащить на себе все, что раньше они тянули вдвоем с Сергеем.
Пять лет прошло так — в работе, в заботах, в бесконечной гонке за деньгами. Хотелось, чтобы у Кати было все, как у других детей — и одежда хорошая, и телефон, и репетиторы. Вера не жаловалась, она не привыкла жаловаться, она просто делала свое дело, и когда Катя поступила на бюджет в престижный университет, Вера испытала такую гордость, такую радость, что даже заплакала. Все не зря, все усилия окупились, дочь выросла умной, образованной, у нее теперь будет будущее, светлое и обеспеченное. Катя, кстати, подрабатывала уже со второго курса — переводы делала, английский у нее был отличный, спасибо бабушке и тетке, которые настояли на репетиторе еще в младшей школе.
И тут, когда жизнь наладилась, когда Вера выдохнула и подумала, что теперь можно и о себе подумать, она встретила Глеба. Познакомились случайно, в автобусе, он помог ей с тяжелой сумкой, разговорились. Оказалось, что мужчина работает в соседнем здании, что он старше на тринадцать лет, что у него двое взрослых детей, и жена его после инсульта прикована к инвалидной коляске уже пять лет. Глеб за ней ухаживает.
— Я не герой, — сказал он Вере на третьей встрече, когда они сидели в парке на скамейке, и он держал ее руку в своей. — Я просто не могу ее бросить, понимаешь? Столько лет вместе, она мне двоих детей родила. Но я давно забыл, что значит хотеть чего-то, ждать чего-то, радоваться. А с тобой вспомнил.
Вера понимала. Ей было тридцать восемь и в этом возрасте не ищут принцев на белых конях, не верят в сказки о любви до гроба. В этом возрасте берут то, что есть.
Она не сразу рассказала Кате. Скрывала первое время, придумывала отговорки, говорила, что задерживается на работе или идет к подруге, но Катя девушка умная, внимательная. Она заметила перемены в матери — взгляд стал мягче, улыбка чаще появлялась на лице, и однажды, когда Вера достала из шкафа новое платье, которое купила специально для встречи с Глебом, Катя спросила прямо, глядя в глаза:
— Мама, у тебя кто-то есть? Ты на себя тратить стала, платье новое, духи. Говори.
Вера растерялась, покраснела, как девочка-подросток, и выложила все как есть. Про Глеба, про его жену-инвалида, и про то, что она его любит по-настоящему.
Катя слушала, и лицо ее становилось все жестче, все холоднее. Когда мать закончила, дочь сказала спокойно, с той пугающей взрослой интонацией, которую Вера слышала раньше только у Тамары Ивановны:
— Мама, ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? Ты про мужика женатого говоришь. Моя мать, которая меня учила порядочности, учила, что такое хорошо и что такое плохо, сейчас рассказывает, как она по чужим мужикам бегает. Ты себя слышишь?
— Катя, ты не понимаешь, — начала Вера, но дочь перебила:
— Я все понимаю. Ты одна, тебе плохо, тебе хочется тепла, я не дура. Но есть границы, мама, есть рамки. Женатый мужчина — это закрытая тема. Тебе не восемнадцать, чтобы в такие истории вляпываться.
Вера тогда обиделась, расплакалась даже, но списала все на юношеский максимализм. Катя живет черно-белым миром, где есть только правильное и неправильное, хорошее и плохое, и никаких полутонов.
Они встречались с Глебом по-тихому — на даче у его друга, который уезжал в командировки на недели, оставляя ключи, или в квартире, которую Глеб снимал на сутки через знакомого риэлтора. Вера понимала, что это не та история, о которой мечтают в юности, но ей уже не двадцать и она ценила каждую минуту, проведенную с ним.
— Я иногда думаю, — говорил Глеб, лежа рядом с Верой в тесной комнате чужой квартиры, — что я не имею права на это. На тебя, на счастье. Сижу у ее кровати, смотрю на нее, и думаю, что с другой, пока она жива. Это подло, да?
— Подло, — соглашалась Вера, потому что врать ему не хотелось. — Но я тебя все равно жду и не осуждаю. Кто я такая, чтобы осуждать?
— Ты хорошая, — говорил он, целуя ее в плечо. — Ты самая хорошая из всех, кто был в моей жизни. Я тебя не брошу, ты знаешь. Что бы ни случилось, я буду рядом.
И Вера верила, потому что хотела верить, потому что после пяти лет одиночества, бесконечной работы и чувства, что она тащит на себе тяжелый воз, ей так нужна была эта вера, эта надежда, что есть кто-то, кто скажет ей: «Ты хорошая, я с тобой».
Когда Вера поняла, что беременна, у нее земля ушла из-под ног. Сначала не поверила, купила три теста. Потом пошла в женскую консультацию, сдала кровь, и врач сказала равнодушно: «Беременность, срок маленький, недель шесть, сердцебиение есть, все в порядке». Вера вышла из кабинета, спустилась по лестнице, села на скамейку у поликлиники и заплакала от непонятного чувства, в котором смешались и страх, и радость, и отчаяние, и надежда.
Она не знала, как сказать Глебу. Думала об этом несколько дней, прокручивала в голове варианты, представляла его реакцию — удивится, растеряется, обрадуется? Или испугается, начнет отнекиваться, скажет, что поздно, что дети у него уже взрослые, что жена больна, что он не готов, что это ошибка? Она знала Глеба, знала, что он не бросит, что он ответственный человек, но чувствовала, что он будет против. Не потому, что плохой, а потому, что боится. Боится перемен, боится ответственности, боится, что его взрослые дети, его больная жена, вся его запутанная жизнь не выдержат еще одного потрясения.
Но больше всего Вера боялась сказать Кате. Она откладывала этот разговор, ждала удобного момента, но момент так и не наступал, и в конце концов она решилась. Вечером, когда Катя вернулась от тетки Лены, села напротив дочери за кухонным столом и сказала:
— Катя, мне надо тебе кое-что сказать. Я беременна.
Катя замерла с чашкой в руках.
— От женатого? — спросила тихо.
— От Глеба, да. Он отец.
— Я так и знала, — Катя усмехнулась, но усмешка вышла кривая, невеселая. — Мама, ты в своем уме? Тебе тридцать восемь лет, ты на двух работах пашешь, я только на бюджет поступила, мы только выдохнули, а ты… ты решила еще одного ребенка родить? От мужика, который свою жену-инвалида бросить не может и тебе ничего не предлагает?
— Катя, не надо так, — голос Веры дрогнул. — Это моя жизнь, мой ребенок. Я не прошу у тебя разрешения.
— А у меня и не проси, — Катя встала из-за стола, лицо ее побледнело, глаза сузились. — Я тебе не указ, ты сама решай. Но я тебе кое-что скажу, мама. В этой квартире, в моей квартире, я не позволю тебе плодиться и размножаться. Поняла? Это моя квартира, бабушка оставила ее мне, а не тебе.
Вера почувствовала, как кровь отливает от лица. Она смотрела на дочь — на ту самую девочку, которую родила в восемнадцать лет, которую водила в садик, в школу, на кружки, на репетиторов, для которой вкалывала на двух работах, отказывая себе во всем, лишь бы у Кати было все необходимое, и не узнавала ее. Перед ней стояла чужая девушка с лицом Тамары Ивановны и с голосом Лены, которая всегда считала Веру приживалкой, случайным человеком в их правильной семье.
— Катя, ты что говоришь? — Вера встала, руки ее дрожали, она оперлась о стол, чтобы не упасть. — Это наш дом, мы здесь вместе жили столько лет, я тебя здесь растила, я…
— Ты здесь жила, потому что папа был жив, — перебила Катя. — А когда папа умер, бабушка могла бы тебя выселить, но она пожалела, потому что я была маленькая, потому что надо было меня растить. Но квартира всегда была моей, мама. Ты понимаешь? Моей. Я тебя не выгоню, я не зверь. Ты моя мать, у тебя всегда будет крыша над головой. Но плодиться здесь, приводить своих женатых мужиков, рожать детей от них — это не в моем доме. Если хочешь семью, иди к отцу своего ребенка и с него спрашивай жилье.
— Катя, да как ты можешь? — Вера уже не сдерживала слез, они текли по щекам. — Я же тебя рано родила…
— Ты родила меня в восемнадцать лет, потому что не думала о последствиях, — отрезала Катя. — И сейчас повторяешь ошибку. С кем? С мужиком, у которого жена-инвалид. А если он испугается и сбежит? Что тогда? Ты одна с ребенком, только теперь тебе не восемнадцать, а под сорок, силы уже не те. Я тебе не помощница, у меня своя жизнь, учеба.
— Ты не хочешь мне помогать? — Вера смотрела на дочь, и в глазах ее было столько боли, столько непонимания, что даже Катя на секунду отвела взгляд. — Ты моя дочь, моя единственная доченька, я думала, что мы семья, что мы вместе, что ты поймешь, что ты обрадуешься, что у тебя братик или сестренка будет…
— Обрадуюсь? — Катя рассмеялась, но смех этот был жестоким. — Мама, ты в своем уме? Какой братик? Ты сейчас рожаешь ребенка, а кто его растить будет? Ты? Ты на двух работах работаешь, ты его в садик сдашь с полутора лет, он будет расти как трава, а потом я должна буду за ним смотреть, потому что ты опять будешь вкалывать? Нет уж, спасибо. Я не собираюсь поощрять твою безответственность. Я не имею морального права указывать тебе рожать или не рожать, это твое тело, твой выбор. Но не надо мне рассказывать про семью. Ты сейчас не о семье думаешь, ты о мужике страдаешь. А я тут при чем? Я не обязана расхлебывать последствия твоих решений.
— Ты на тетку свою стала похожа, — выдохнула Вера. — И на бабушку свою. Они же правильные, принципиальные. А я для вас никто, да? Приживалка, которая в вашей квартире жила, пока вы ей разрешали.
— Мама, не надо, — Катя поморщилась, как от боли. — Не надо из меня монстра делать. Я тебя люблю, ты моя мать, я тебя никогда не выгоню, ты всегда будешь здесь жить. Но только одна. Без мужиков, без детей. Это мой дом, и я решаю, кто в нем будет жить. Хочешь ребенка — пожалуйста, рожай, но не в моем доме. Я выбираю жить без чужих детей.
— Чужих? — Вера схватилась за сердце, ей показалось, что оно сейчас остановится, разорвется на части. — Какой же он чужой? Это мой ребенок, твой брат или сестра, твоя кровь! Катя, очнись!
— Нет, — Катя покачала головой, и в глазах ее вдруг появились слезы — первые слезы за этот разговор, но Вера уже не знала, настоящие они или поддельные, играет ли дочь или действительно чувствует что-то. — Нет, мама. Это твой ребенок, а не мой. Я не хочу быть нянькой, я не хочу менять памперсы, я не хочу, чтобы моя квартира превратилась в детский сад. Я только начала свою жизнь, я поступила на бюджет, я хочу учиться, работать.
Вера опустилась на стул, ноги не держали ее. Она смотрела на дочь, и сквозь пелену слез видела, как Катя стоит, скрестив руки на груди, как поджала губы, как Тамара Ивановна, как Лена, как все эти правильные, принципиальные женщины, которые всегда знали, как надо, и всегда ставили Веру на место, указывали ей, напоминали, что она здесь чужая, пришлая.
— А полквартиры моей было бы, — прошептала Вера, и в голосе ее прозвучала горечь. — Если бы папа не умер раньше бабушки, если бы он успел вступить в наследство, половина этой квартиры была бы моей по закону. Ты забыла? Я его жена, я наследница первой очереди. Если бы бабушка не переписала завещание, если бы папа прожил еще два месяца…
— Но не прожил, — жестко перебила Катя. — И бабушка распорядилась по-своему. Она мне квартиру оставила, а не тебе. И ты не смей, слышишь, не смей мне про это говорить! Не смей трогать бабушкину память! Она знала, что делала. Она знала, что ты безответственная, что ты не умеешь распоряжаться ни деньгами, ни жизнью. Ты в восемнадцать лет залетела, в тридцать восемь опять залетела. Если бы квартира досталась тебе, ты бы ее просрала, как все остальное. А мне бабушка доверяла. И я не подведу ее.
— Ты не подведешь ее, — эхом повторила Вера, и вдруг в ней что-то оборвалось. Ниточка, связывающая ее с дочерью, любовь, которая казалась безусловной. — Ты уже стала ею, Катя. Ты стала Тамарой Ивановной. И ты права, я в твоей квартире никто. Я здесь только потому, что ты разрешаешь. Я здесь приживалка, которую терпят из милости.
— Мама, не надо истерику устраивать, — Катя вздохнула, как взрослая, уставшая женщина. — Никто тебя приживалкой не считает. Но ты должна понимать, что у меня своя жизнь. Я не обязана подстраиваться под твои решения. Я не буду помогать, я не буду сидеть с ребенком и не буду делить с тобой квартиру. Ты взрослая женщина, ты сама справишься. Иди к своему Глебу, пусть он тебя обеспечивает. Он же отец, пусть отвечает.
— Он не сможет, — вырвалось у Веры, и она тут же пожалела об этом.
— Вот видишь, — Катя усмехнулась, и усмешка эта была такой знакомой, такой бабушкиной, что Вера закрыла глаза, чтобы не видеть. — Ты сама понимаешь, что связалась с мужиком, который ничего тебе дать не может. Ни семьи, ни жилья, ни нормальных отношений. И ты хочешь, чтобы я делила с тобой квартиру, чтобы я нянчилась с твоим ребенком от женатого мужика, пока ты будешь бегать к нему на свидания? Нет, мама. Спасибо, нет.
— Я не прошу тебя нянчиться, — прошептала Вера. — Я просто прошу понять, поддержать, не выгонять меня на улицу с ребенком на руках.
— Я тебя не выгоняю, — повторила Катя. — Ты всегда можешь здесь жить. Одна. Без ребенка. Если ты родишь, ты должна будешь найти другое жилье. Я тебе даю время — до рождения, можешь спокойно готовиться, искать варианты. Но когда ребенок появится, в этой квартире его не будет. Я не хочу, чтобы моя жизнь, моя учеба, мои планы рушились из-за твоих очередных ошибок.
Вера медленно встала со стула, прошла в свою комнату, закрыла дверь и легла на кровать, свернувшись калачиком, как маленький ребенок.
В груди у Веры что-то оборвалось, та самая невидимая пуповина, которая, казалось, не рвется никогда, даже когда ребенок вырастает и становится взрослым. Она оборвалась, и на месте разрыва образовалась черная дыра, в которую уходило все — и воспоминания о первом шаге Кати, и о ее первой улыбке, и о том, как она говорила «мама» впервые, и о том, как они вместе смотрели мультики, и о том, как Катя, маленькая, пятилетняя, обнимала ее за шею и шептала: «Мамочка, я тебя люблю больше всех на свете».
— Я не ошибка, — прошептала Вера в подушку, но голос был такой слабый, что даже она сама едва слышала его. — Я не ошибка. Я твоя мать.
Но за стеной уже грохотала музыка — Катя включила телевизор на полную громкость, и Вера поняла, что разговор окончен. Что дочь сказала все, что хотела сказать, и теперь спокойно занимается своими делами, не мучаясь, не терзаясь.
Она лежала в темноте и вдруг, сама не понимая зачем, потянулась к телефону. Набрала номер Глеба. Он ответил после второго гудка — не спал, сидел кровати жены.
— Глеб, — сказала Вера безэмоционально. — Я беременна. И мне нужно жилье. Сможешь нас обеспечить? Квартира, деньги, чтобы я не работала хотя бы первый год. Скажи честно.
Вера услышала, как у Глеба перехватывает дыхание. Потом он быстро, сбивчиво, заговорил, как оправдывающийся школьник:
— Вер, ну ты чего… Я не готов к такому разговору, ты же знаешь мое положение. Жена на мне, лекарства, сиделка, я и так… Денег в обрез, дети помогают, но сами знаешь, какая сейчас жизнь. Я бы очень хотел, но я не могу бросить ее, понимаешь? Не могу. А снять квартиру — это ж сколько надо, и содержание, и ты не сможешь работать… Я не потяну, Вера, честное слово, не потяну. Я тебя не брошу, я буду помогать, но так, по-маленькому, чем смогу…
— По-маленькому, — повторила Вера. — Понятно.
— Вер, ну подожди, давай встретимся, поговорим спокойно, найдем выход, может быть, есть какие-то варианты…
Она нажала отбой, даже не попрощалась. Положила телефон на тумбочку, закрыла глаза и лежала не двигаясь до самого утра, слушая, как гудит холодильник, как где-то далеко лает собака. А когда за окном начало сереть, она встала, молча оделась, взяла паспорт и полис, и вышла из квартиры, стараясь не шуметь. В женской консультации она ждала своей очереди почти два часа, сидела на жестком стуле, смотрела в одну точку и не плакала. А когда врач, та же самая, что неделю назад говорила ей про сердцебиение, спросила: «Ну что, будем вставать на учет?», Вера ответила ровным, спокойным голосом:
— Нет, я на аборт.
Врач только вздохнула, покачала головой, но записала на свободное время. Вера вышла на улицу и вдохнула холодный воздух, такой свежий, что закололо в груди. И там, на ступеньках поликлиники, она заплакала, закрыв лицо руками, а мимо шли женщины с животами, женщины с колясками, и никто не обращал на нее внимания.
