— Ты думаешь, я не знаю, что там происходит?! — Светлана швырнула телефон на кухонный стол так, что кружка с чаем дрогнула. — Думаешь, мне подруги не звонят?!
Василий стоял в коридоре, ещё в форменном кителе, с сумкой на плече. Только с поезда. Ехал три часа из Самары, думал — войдёт домой, тихо поест, ляжет. Не успел даже ботинки снять.
— Свет, дай хоть разуюсь.
— Разуйся! Разуйся, конечно! — она выскочила из кухни в коридор, встала прямо перед ним. — Ты четыре дня ездишь туда-сюда, а я тут что — стены считаю?! Лариска мне вчера звонила. Говорит, видела тебя на перроне в Самаре с какой-то. В красном пальто!
Василий медленно поставил сумку. Расстегнул китель.
— С Тамарой Евгеньевной. Она начальник вокзала.
— Начальник вокзала. — Светлана отступила на шаг. — Вот как её зовут. Тамара Евгеньевна.
— Свет…
— Не Свет! — она вернулась на кухню, загремела посудой. — Я тут четыре дня одна с твоей матерью и с детьми, а ты там с начальниками вокзала в красных пальто!
Василий прошёл на кухню, сел на табурет у окна. За окном темнело — октябрь, пять вечера, уже почти ночь. Он смотрел, как жена переставляет кастрюли с места на место, хотя ужин давно готов.
— Поешь? — она не обернулась.
— Поем.
Она поставила тарелку на стол. Борщ, хлеб, сметана. Всё как всегда, всё правильно. Села напротив, подперла щёку кулаком, смотрела, как он ест.
— Красивая?
Василий поднял взгляд.
— Тамара Евгеньевна?
— Ну не я же.
Он отложил ложку.
— Светлана. Мне сорок восемь лет. Я начальник поезда Москва — Самара. Я езжу туда-сюда пять лет. Ты каждый раз придумываешь что-то новое.
— Я придумываю?! — она встала резко, табурет скрипнул. — Да Лариска своими глазами…
— Лариска сплетница, — сказал он спокойно. — И ты это знаешь.
Светлана замолчала. Взяла со стола телефон, повертела в руках. Положила обратно. Прошлась от окна к холодильнику, открыла, закрыла. Ничего там не взяла.
Из коридора донёсся топот — это Колька, младший, примчался из комнаты.
— Пап! — он влетел в кухню, обхватил отца руками прямо с ложкой. — Пап, ты привёз?
— Привёз, в сумке смотри.
Колька умчался обратно. Василий снова взял ложку.
Светлана стояла у окна, смотрела на тёмную улицу. Потом сказала — негромко, без крика:
— Ты меня никогда не слышишь.
— Слышу.
— Нет. Ты говоришь «слышу», а сам уже думаешь о следующем рейсе.
Он поставил ложку. Борщ был хорошим — с чесноком, как он любит. Она всё равно готовила, как он любит. Даже когда злилась.
— Послезавтра отправление, — сказал он.
— Знаю, — она не обернулась. — Я уже пять лет знаю твоё расписание лучше, чем своё имя.
За стеной зашаркала свекровь — Нина Фёдоровна, семьдесят два года, жила с ними третий год. Вошла в кухню, огляделась.
— Поругались? — спросила без предисловий.
— Нет, — сказала Светлана.
— Да, — сказал Василий.
Нина Фёдоровна достала из холодильника кефир, налила себе стакан, села.
— Опять из-за поезда?
Никто не ответил.
— Эх, — она отпила кефир. — Я Васиному отцу тоже не верила. Он на дальнобое ездил. Вот уж попереживала. А потом — ничего, привыкла.
— Спасибо, мама, — сказала Светлана. — Очень утешила.
Утром Василий проснулся рано — привычка, никакой будильник не нужен. Шесть утра, ещё темно. Светлана спала, отвернувшись к стене, край одеяла натянут на плечо. Он полежал минуту, потом встал тихо, прошёл на кухню.
Поставил чайник. Сел.
На холодильнике висело расписание — Светланино, от руки. Кружки, тренировки детей, родительские собрания, врач для Нины Фёдоровны. Среди всего этого — красным маркером, жирно: Вася — Самара, 17-е. Вася — Москва, 20-е. Вася — Самара, 23-е.
Пять лет она так помечала. Красным.
Вошла Нина Фёдоровна — в халате, со своим вечным кефиром.
— Не спится?
— Нет.
Она села, посмотрела на сына.
— Василий. Ты когда последний раз её куда-нибудь вывозил?
— Мам…
— Я спрашиваю.
Он помолчал.
— В прошлом году. На дачу к Серёге.
— На дачу к Серёге, — повторила она. — Это не считается.
Чайник закипел. Василий налил две кружки, поставил перед матерью.
— Она сама не хочет никуда. Говорит, дети, хозяйство.
— Это она так говорит, — Нина Фёдоровна обхватила кружку ладонями. — А думает другое. Ты же у меня умный, сам понимаешь.
Он не ответил. Смотрел в окно — за стеклом серело небо, начинался обычный московский октябрь, серый и бесконечный.
— Позвони ей с дороги, — сказала мать. — Просто так. Не по делу.
— Я звоню.
— По делу звонишь. Свет, там молоко кончилось, Свет, Колькин дневник посмотри. — она передразнила точно, даже интонацию поймала. — Это не звонок. Это диспетчерская.
Василий усмехнулся — невесело.
— Ладно, мам.
— Вот тебе и ладно.
Семнадцатого Василий уехал. Светлана проводила его до двери — молча, только поправила воротник куртки, как делала всегда, машинально. Он поймал её руку, она убрала.
— Приеду двадцатого.
— Знаю, — она уже шла обратно в комнату.
Дверь закрылась.
Светлана вернулась на кухню, налила холодного чаю, села. За окном шёл дождь. Колька ещё спал, старшая Маша уехала к подруге ночевать, Нина Фёдоровна тихо смотрела телевизор в своей комнате.
Тишина.
Она взяла телефон. Пролистала вверх переписку с Васей — последнее его сообщение было позавчера: Свет, у Кольки сменка в пакете или в рюкзаке? Она ответила: в рюкзаке. Он написал: ок. И всё.
Она отложила телефон.
В обед позвонила Лариска.
— Ну как, помирились?
— Не ссорились особо, — сказала Светлана.
— Ой, да брось. Я же видела тебя вчера в магазине — лицо как у грозовой тучи. — Лариска помолчала секунду. — Слушай, а я правда его видела. С этой. Они стояли близко, она ему что-то говорила, он смеялся.
— Лар, — Светлана перебила её. — Он смеялся?
— Ну да.
Светлана помолчала.
— Он мне последний раз смеялся года три назад. Наверное.
Лариска притихла. Это была не та реакция, которую она ожидала.
— Свет…
— Всё нормально, Лар. Спасибо, что позвонила.
Она положила трубку. Встала, пошла в коридор, остановилась перед зеркалом. Смотрела на себя долго — волосы убраны в хвост, старый джемпер, никакой косметики. Сорок четыре года. Когда она последний раз надевала что-то красное?
Из комнаты вышла Нина Фёдоровна.
— Обедать будешь?
— Буду, — Светлана не обернулась от зеркала.
— Ты чего там высматриваешь?
— Так. Смотрю.
Нина Фёдоровна подошла, встала рядом. Две женщины в зеркале — старая и не очень старая.
— Симпатичная ты, — сказала свекровь просто. — Всегда была симпатичная.
— Да ладно, мам.
— Не ладно. Это ты сама себе голову задурила. — Нина Фёдоровна похлопала её по плечу. — Покрась волосы. Сходи куда-нибудь. Ты когда последний раз из дома выходила не по делу?
Светлана хотела ответить — и не смогла. Не вспомнила.
Вечером, когда Колька уснул, она достала из шкафа красный шарф — купила года четыре назад, надела раза два. Намотала на шею, посмотрела в зеркало.
Телефон на столе молчал.
Василий не позвонил.
Двадцатого Василий не приехал.
Светлана ждала до восьми вечера, потом позвонила сама. Недоступен. Написала — не прочитано. Позвонила на работу, в депо — там сказали: поезд прибыл по расписанию, Громов сдал смену, всё в порядке.
Значит, в городе. Просто не едет.
Она убрала телефон в карман. Покормила Кольку, уложила его, посидела у его кровати дольше обычного. Мальчик уснул быстро, раскинув руки. Она поправила одеяло, вышла.
На кухне сидела Нина Фёдоровна. Смотрела на неё.
— Не приехал?
— Нет.
— Звонила?
— Недоступен.
Свекровь помолчала, потом встала, налила Светлане чаю, поставила перед ней вазочку с печеньем — той самой, фарфоровой, которую берегла для гостей.
— Садись.
Светлана села. Взяла чашку, держала в руках, не пила.
— Нина Фёдоровна, — сказала она тихо. — Вы мне честно скажите. Вы его знаете лучше меня. Там что-то есть?
Свекровь долго смотрела на неё.
— Не знаю, — сказала наконец. — Честно — не знаю. Вася у меня непростой. Отец такой же был — закрытый. Пока не прижмёшь — не скажет.
— А если там есть?
— Тогда сам скажет. Или не скажет, — она взяла печенье, положила обратно. — Ты вот что. Ты не жди. Это самое плохое — сидеть и ждать. Сама себе такого накрутишь, что потом не разберёшь.
В половине одиннадцатого хлопнула входная дверь.
Светлана не вышла в коридор. Осталась на кухне. Слышала, как он разувается, вешает куртку. Пауза — долгая, секунд десять. Потом шаги.
Вошёл. Поставил на стол бумажный пакет.
— Эклеры, — сказал он. — Ты любишь.
— Где ты был? — она не посмотрела на пакет.
Василий сел напротив. Потёр лицо руками.
— У Тамары Евгеньевны.
Тишина накрыла кухню как крышка кастрюли.
— Вот как, — Светлана поставила чашку. Аккуратно, без грохота. — У Тамары Евгеньевны.
— Свет, послушай…
— Нет, ты послушай, — она подняла на него взгляд, и голос у неё был совершенно ровный, что страшнее любого крика. — Ты приехал в Москву в три часа дня. Я позвонила в депо — мне сказали. В три. Сейчас половина одиннадцатого. Семь часов, Василий.
Он не отвёл взгляда.
— Она попросила помочь. У неё сын в больнице, надо было с документами разобраться, я…
— Стоп, — Светлана подняла руку. — Ты ездишь к ней с документами?
— Свет…
— Ты ездишь к ней с документами, — повторила она. — А ко мне с чем приезжаешь? С расписанием. С вопросами про сменку. — Она встала, отошла к окну. — Я сижу тут пять лет. Дети, твоя мама, хозяйство, всё сама. Ты приезжаешь — я спрашиваю, как ты, ты говоришь нормально. Ты уезжаешь — звонишь раз в день, спрашиваешь про Кольку. Я уже забыла, когда ты спрашивал про меня.
— Я всегда спрашиваю.
— Нет. — она обернулась. — Ты не спрашиваешь. Ты думаешь, что спрашиваешь. Это разные вещи.
Василий молчал.
— А она, значит, рассказывает тебе про сына, — Светлана говорила медленно, как будто сама себе объясняла. — И ты слушаешь. И помогаешь. И смеёшься там с ней на перроне.
— Лариска тебе…
— Не Лариска! — первый раз за весь разговор она повысила голос. — Я сама! Я сама вижу, что ты живой человек, когда ты не здесь! А когда здесь — тебя нет! Ты сидишь, ешь, спишь, уходишь. Тебя нет, Вася!
Она замолчала. За стеной тихо — Нина Фёдоровна не вышла. Умная женщина.
Эклеры лежали на столе в пакете.
— Я пойду к Маше в комнату, — сказала Светлана. — Она у подруги. Там свободно.
— Свет…
— Не сегодня, — она взяла пакет с эклерами, поставила в холодильник. — Утром поговорим. Если захочешь.
Утром Светлана проснулась в Машиной комнате — на стене плакаты, на полке мягкие игрушки, всё чужое и одновременно родное. Полежала, глядя в потолок. За дверью уже гремела кухня — Нина Фёдоровна поднялась раньше всех, как всегда.
Она встала, вышла.
Василий сидел за столом. Перед ним стояла кружка — нетронутая, уже холодная. Он не спал, это было видно сразу — по лицу, по тому, как держал руки на столе, неподвижно.
Нина Фёдоровна молча налила Светлане чаю и вышла из кухни. Прикрыла дверь.
Они сидели друг напротив друга.
— Я позвонил ей сегодня ночью, — сказал Василий. — Сказал, что больше не приеду.
Светлана обхватила кружку ладонями.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Потому что ты должна знать.
— Что именно я должна знать, Вася? — она подняла взгляд. — Что там было — или что теперь не будет?
Он помолчал.
— Там ничего не было. Но могло быть. Наверное. — Он произнёс это с трудом, как будто вытаскивал занозу. — Она разговаривала со мной. Просто разговаривала. Про всё. Я понял, что давно ни с кем так не разговаривал.
Светлана не ответила. Смотрела в кружку.
— Это про нас, — сказал он тихо. — Не про неё.
За окном Колька выбежал во двор с портфелем — Нина Фёдоровна его выпроводила, умница. Светлана смотрела, как он прыгает через лужу, промахивается, смеётся сам над собой.
— Помнишь, мы в Суздаль ездили? — сказала она вдруг. — Ещё до детей.
— Помню.
— Ты тогда всю дорогу рассказывал мне про паровозы. Два часа. Я уже всё знала про поршни и топки. — Она усмехнулась. — Я слушала.
Василий смотрел на неё.
— Я помню.
— Я хочу, чтобы ты снова разговаривал со мной, — она сказала это просто, без надрыва. — Не про сменку. Не про расписание. Просто разговаривал.
Он встал, обошёл стол, сел рядом — на соседний табурет. Не обнял, не взял за руку. Просто сел рядом и сказал:
— Расскажи мне, как ты.
Светлана посмотрела на него. Потом за окно — Колька уже скрылся за углом.
— Долго рассказывать, — предупредила она.
— У меня до послезавтра, — ответил он.
Она взяла кружку, отпила наконец горячего чаю.
И начала рассказывать.
