– Что это твой Степан так зачастил на стадион? Да не один, а с девочкой молоденькой.
За тридцать лет я выучила каждый вздох Степана, каждый его шаг по коридору и то, как он причмокивает, когда ему особенно нравится мой борщ.
Но в этот вторник все пошло наперекосяк. Я нажарила гору котлет, как он любит, с чесночком и хрустящей корочкой. Степан пришел с завода ровно в шесть, помыл руки, сел за стол, но к тарелке даже не притронулся.
– Том, я это не буду. Положи мне просто огурцов. И чаю без сахара, – сказал он, глядя куда–то в окно.
Я так и застыла с половником в руке.
– Степа, ты здоров? Котлеты же, твои любимые. Может, случилось что в цехе?.
– Все нормально. Просто не хочу. Я пойду пройдусь, дела есть, – он встал, быстро выпил пустой чай и скрылся в прихожей.
Через минуту хлопнула входная дверь. Я подошла к окну. Степан шел через двор быстрой походкой, почти бежал. И на нем были не старые туфли, в которых он на завод ходит, а новые кроссовки. Яркие такие, синие. Я их раньше у нас не видела.
Весь вечер я не находила себе места. Котлеты остывали, на душе было муторно. Вышла вынести мусор, а на лавочке уже дежурит наша «совесть района», Валентина Петровна. Бывшая учительница, глаза как у рентгена, все видит и все знает.
– Тамарочка, – запела она, едва я подошла к бакам. – А что это твой Степан так зачастил на школьный стадион? Я вчера гуляла, смотрю, он бежит. Да не один, а с девочкой молоденькой. На ней костюмчик в обтяжку. Смеются, обсуждают что–то.
У меня внутри все похолодело. Мусорный пакет едва из рук не выпал.
– Ошиблись вы, Валентина Петровна. Степа мой после смены отдыхает. Какой стадион? Какая девочка?.
– Ну, я–то пока в своем уме, – обиделась соседка. – Девочка видная, Оксана, дочка начальника вашего цеха. Ее все знают. Ты бы присмотрелась, Тома. Мужики в пятьдесят лет, они как дети, на все блестящее бросаются.
Я вернулась домой, заперлась в ванной и включила воду. Перед глазами стояла эта Оксана. Я ее видела пару раз на заводских праздниках – молодая, симпатичная. А я? У меня после смены в супермаркете ноги гудят так, что кроссовки не надеть, только тапочки побольше.
Степан вернулся в десятом часу. Весь мокрый, раскрасневшийся. От него пахло не мазутом, как обычно, а чем–то свежим и… женским. Он бросил свои новые синие кроссовки в угол и сразу полез в душ.
Я подошла к его куртке, которая висела на вешалке. На плече красовался длинный светлый волос. У меня волосы короткие и крашеные в каштановый. А этот был натуральный, пшеничный. Прямо как у дочки начальника цеха.
– Ну что, Степа, – прошептала я, чувствуя, как слезы подступают к горлу. – Нагулялся?.
Всю ночь я пролежала с открытыми глазами. Степан спал крепко, даже не храпел, как раньше. А я думала: неужели тридцать лет можно вот так, за один вечер, обменять на кроссовки и бег по стадиону?.
Утро началось с того, что Степан снова отказался от завтрака. Раньше он съедал три яйца с беконом и заедал хлебом с маслом. Теперь он просто выпил стакан кефира и съел яблоко.
– Тома, я сегодня задержусь. На заводе завал, – бросил он, натягивая чистую рубашку.
Я проводила его взглядом. Рубашка на нем висела свободнее, чем обычно. Лицо осунулось, но глаза блестели. Так не выглядят люди, которые устали от станков. Так выглядят те, кто спешит на свидание.
На работе в супермаркете все валилось из рук. Я стояла на кассе, пробивала молоко, хлеб, консервы, а сама видела только те синие кроссовки. Покупатели злились, когда я путала сдачу. Администратор сделала замечание, но мне было все равно. В голове крутилась только одна фраза: «Тридцать лет коту под хвост».
Смена закончилась в семь. Вместо того чтобы поехать домой и готовить ужин, я села на автобус и поехала к заводу. Я спряталась за углом старой аптеки, откуда была видна вся проходная. Рабочие выходили толпами, курили, смеялись. Степана долго не было.
Он вышел через полчаса. Но не один. Рядом с ним шла она, Оксана. Высокая, в ярком спортивном костюме. В руках она держала какую-то папку и оживленно что-то объясняла. Степан кивал, улыбался и даже приобнял ее за плечо, когда они переходили дорогу.
У меня в груди будто что-то оборвалось. Одно дело, слухи от соседки, и совсем другое, когда видеть это своими глазами. Они направились в сторону парка, где находился стадион. Я, как вор, побрела за ними, прячась за деревьями.
– Ну давай, Степан Иванович, еще кружок! Техника безопасности, это вам не болты крутить, тут голова нужна, – донесся до меня звонкий голос девушки.
Они вышли на беговую дорожку. Оксана засекла время на секундомере, а мой Степан… побежал. Грузно, тяжело, но упорно. После каждого круга он подходил к ней, они склонялись над этой папкой и о чем-то шептались.
Домой я вернулась раньше него. Сидела в темноте на кухне, не включая свет. В голове созрел план: когда он придет, я просто выставлю его чемоданы. Как он мог? Столько лет душа в душу, и тут дочка начальника. Видимо, захотелось старику почувствовать себя молодым.
Степан вошел тихо, стараясь не шуметь. Он не знал, что я уже все видела.
– Тома, ты чего в темноте? – он щелкнул выключателем и зажмурился. – Опять голова болит?
– Голову? Нет, Степа. У меня сердце болит, – я встала, глядя на его потное лицо. – Я все знаю. Видела вас сегодня на стадионе. И Оксану твою видела. И кроссовки эти… Как ты мог? После тридцати-то лет?
Степан замер. Он медленно присел на табуретку, положил руки на колени и вдруг… рассмеялся. Громко, на всю кухню, до слез в глазах.
– Ты чего смеешься? – я замахнулась на него кухонным полотенцем. – Тебе смешно, что ты семью разрушил?
– Тома, дурында ты моя старая, – выдохнул он, вытирая глаза. – Какая семья? Какая Оксана? Ты хоть понимаешь, зачем я бегаю?
Он полез в карман куртки и вытащил оттуда помятый листок. Это было направление на аттестационную комиссию.
– Четвертый пункт читай, – Степан ткнул пальцем в бумагу.
Там черным по белому было написано: «Требования к кандидату на должность старшего мастера цеха: соответствие нормативам по охране труда, знание технической документации и… удовлетворительная физическая форма для контроля объектов на высоте».
Я стояла и хлопала глазами, переводя взгляд с бумажки на мужа.
– Какая еще высота, Степа? Ты же токарь, ты у станка тридцать лет стоишь, – я наконец опустила полотенце.
– Был токарем, а теперь вакансия открылась. Старший мастер цеха. Зарплата в полтора раза выше, график человечески. Но там комиссия строгая. Начальник сказал: «Степан Иванович, мастер должен по цеху летать, а не переваливаться, как медведь. У нас лестницы крутые, переходы высокие. Приведи себя в норму, тогда и подпишу».
Степан тяжело вздохнул и погладил свой живот.
– Вот я и решил. Котлеты твои разрушат мою карьеру. А Оксана, она же инженер по технике безопасности, дочка Пал Палыча. Она мне помогает теорию подтянуть и на стадионе гоняет, чтоб я на медкомиссии не завалился. У нее разряд по легкой атлетике, она в этом толк знает.
Мне стало так стыдно, что захотелось провалиться под пол к соседям. Я вспомнила, как шпионила за ним, как подозревала в самом гнусном, а он просто хотел заработать для нас побольше денег и выйти в люди на старости лет.
– А запах? От куртки ландышами пахло, – я все еще пыталась найти хоть какую-то зацепку для своей глупости.
– Так это духи Оксанкины. Мы же в кабинете над чертежами сидели три часа, там тесно, стол один. А волос… Ну, может, зацепил, как-то…
Степан подошел ко мне, обнял за плечи и прислонился своим колючим подбородком к моему виску.
– Эх, Тома. Мне пятьдесят пять лет. Какие мне девчонки? Я кроме тебя и своего станка ничего в этой жизни не люблю. Просто хотел сюрприз сделать, когда приказ подпишут. Думал, приду такой подтянутый, в новом пиджаке, и скажу: «Собирайся, мать, поедем в санаторий, мне премию дали».
Я прижалась к его мокрой футболке и заплакала.
На следующее утро я проснулась раньше всех. Достала из холодильника жирные котлеты и молча переложила их в пакет для соседской собаки. Больше в нашем доме такой еды не будет, по крайней мере, пока Степа не получит свою должность.
Когда Степан зашел на кухню, на столе его ждала овсянка на воде и вареное яйцо.
– О, это дело, – одобрил он, уплетая кашу за обе щеки.
– Ты ешь, Степа, ешь. Я теперь сама за твоим питанием следить буду. И на стадион с тобой пойду. Буду на трибуне сидеть, секунды твои считать. А Валентине Петровне я сегодня при встрече все выскажу, чтоб язык свой за зубами держала.
Степан улыбнулся, допил пустой чай и поцеловал меня в щеку.
– Ну, я пошел. Сегодня последний зачет у Оксаны, а завтра комиссия. Держи за меня кулаки, Тома.
Я смотрела в окно, как он идет через двор в своих новых синих кроссовках. Шел он гордо, расправив плечи. И я знала, что у него все получится. Потому что тридцать лет брака, это не просто штамп в паспорте, это когда ты готов меняться ради другого, даже если тебе уже давно не двадцать.
