— Оля, ты вообще слышишь меня? Рексу плохо! Светка рыдает в трубку, у неё дети на руках, а ты стоишь с чашкой и смотришь в окно!
Ольга стояла у окна с чашкой. Это была первая за всю неделю чашка кофе, которую она пила сидя, а не на бегу между принтером и сейфом. Суббота, без десяти девять, во дворе дворник гонял по асфальту мокрые листья. Ничто не обещало беды.
— Витя, я слышу. Я только не понимаю, при чём тут я.
— Как при чём? Это же семья!
— Рекс не член нашей семьи. Рекс собака твоей сестры.
— Он не просто собака! Он породистый! Он стоит как хороший телевизор!
Виктор стоял в коридоре в растянутой майке и всё ещё прижимал телефон к уху, хотя Светлана давно что то выкрикивала в пустоту. Он забыл её отключить. Из трубки доносились всхлипы и слова «срочно» и «ты же мужчина».
— Витя, положи телефон. Она тебя уже полминуты слушает без всякого толка.
Он положил трубку на тумбочку, прямо на квитанции за свет, и сделал лицо человека, которому предстоит тяжёлый разговор с неразумным существом.
— Значит, так. Светка с утра в панике. Рекс плохо ест, плохо ходит, лежит и смотрит. Ему нужен ветеринар. Срочно. Клиника «Лапа Доктор» на другом конце города. А детей девать некуда. Саша и Поля. Ты знаешь, как они по клиникам.
— Знаю. Я помню, как Поля в прошлый раз нарисовала на стойке регистрации кошку фломастером.
— Вот именно! Поэтому ты едешь с собакой, а потом сидишь с детьми. Я бы сам, но у меня планы.
— Какие планы?
— Баня, — сказал Виктор и посмотрел на неё с лёгкой обидой, будто она спросила, почему он дышит. — Мы с Михалычем договорились ещё в среду. Я целую неделю на складе таскал коробки. Я устал. Мне нужно прогреться.
Ольга поставила чашку на подоконник. Аккуратно, чтобы не стукнуть. Она вообще всё делала аккуратно, особенно когда внутри что то тихо поворачивалось.
— Витя, у меня сегодня работа.
— Какая работа в субботу?
— Годовая ревизия. Я говорила тебе в понедельник. И во вторник. И вчера вечером, когда ты смотрел хоккей.
— Ну, ты же главная. Отпросишься.
— Я не просто главная. Я старший бухгалтер. Если я не приду, у нас в понедельник не сойдётся баланс, а в среду к нам придут проверяющие. Это не кружок вязания.
— Оль, ну что ты как чужая? Мы муж и жена. У нас всё общее. Квартира общая, заботы общие.
Вот тут Ольга и улыбнулась. Не злой улыбкой, а той, которой улыбаются, когда слышат знакомую песню в сто первый раз.
Квартира досталась ей от родителей. Двухкомнатная, на третьем этаже, с кухней, где мама когда то пекла пироги, а папа чинил радио. Шесть лет назад, когда Виктор переехал к ней с двумя сумками и коробкой с инструментами, он сказал, что дом это не стены, а люди. С тех пор слово «общее» звучало в этой квартире так часто, что Ольга уже слышала его во сне.
— Квартира моя, Витя, — сказала она спокойно. — Это не обсуждение, это просто факт. Мы можем сейчас об этом не спорить. Но собаку я не повезу.
— Ты не понимаешь! Светка в слезах!
— Светлана взрослая женщина сорока четырёх лет. У неё есть машина и права. Пусть сама едет.
— А дети?
— А дети есть у неё. Это её дети.
Виктор набрал воздуха, чтобы возразить, но тут телефон на тумбочке ожил снова. На экране высветилось «Мама». Он схватил трубку с таким видом, словно ему передали спасательный круг.
— Да, мам. Да. Нет, она отказывается. Да, прямо сейчас стоит. Хорошо, даю.
Он протянул телефон Ольге, как протягивают градусник.
— Ольга, — раздался в трубке мягкий, густой голос Нины Павловны. Так говорят люди, привыкшие, что их слушают. — Здравствуй, деточка. Ты не обижайся, что я с утра. Мне Витя сказал, у тебя там какие то бумажки.
— Здравствуйте, Нина Павловна. Не бумажки, а ревизия.
— Ну пускай ревизия. Бумага потерпит. А живая душа, она ведь не терпит. Рекс, он как ребёнок. Он у Светочки один, она в нём души не чает. А ты женщина, ты поймёшь.
— Нина Павловна, я понимаю, что вам жаль собаку. Но я не ветеринар.
— Ольга, милая. Я в твои годы троих на себе тащила. Мужа, свёкра и корову, — Нина Павловна выдержала паузу. — Ну, корову, это я для красного словца. Но суть ты уловила. Женская доля такая. Сегодня ты потерпишь, завтра тебе потерпят. Так в семье и держится.
— Мне никто ни разу не потерпел, — тихо сказала Ольга.
— Что ты говоришь? Не слышу. Связь плохая.
— Связь отличная, Нина Павловна. Я сказала, что я сегодня не могу.
В трубке повисла тишина. Потом Нина Павловна вздохнула так, как вздыхают на похоронах несостоявшейся надежды. Ольга уловила в этом вздохе и обиду, и укор, и даже лёгкое удивление, что мягкий нажим впервые не сработал.
— Ну что ж. Я скажу Свете, что невестка у нас занятая.
— Скажите, пожалуйста.
Она отдала телефон мужу. Тот смотрел на неё, как смотрят на человека, который вдруг заговорил по китайски.
— Ты что, с мамой так разговариваешь?
— Как «так»?
— Без уважения.
— Я сказала «здравствуйте» и «скажите, пожалуйста». Если это без уважения, то я не знаю, что считать уважением.
Виктор помолчал, пожевал губами и выложил свой главный козырь.
— Оль, ну вот что ты за человек? Я вчера получку Светке отдал. Всю. На лежанку для Рекса. Ортопедическую. У него спина, ему нельзя на твёрдом. А ты теперь даже помочь не хочешь.
Ольга не сразу поняла, что услышала.
— Подожди. Ты отдал всю получку?
— Ну да. Ты же сама говорила, что на еду и коммуналку у нас твоя карта. Вот я и подумал, что мои деньги это мои деньги.
— Они были твои, когда ты отдавал. А питаться мы будем на что?
— Ну, у тебя же есть.
— Понятно, — сказала Ольга.
Она сказала это очень ровно, и Виктору бы насторожиться, но он уже думал о бане.
Она прошла в комнату, достала с полки сумку, положила туда папку, калькулятор и бутерброд, который сама же и сделала себе на обед. Потом села на край дивана, взяла телефон и открыла приложение банка. Там, в разделе «Карты», жила маленькая серая картинка. Дополнительная карта на имя Виктора, к её счёту. Шесть лет назад Ольга сама её оформила и сказала: «Вот, пусть будет, если вдруг что».
«Вдруг что» наступало с завидной регулярностью. Новая удочка. Подарок сестре на день рождения. Чехол на машину Светланы. Оплата кружка для Саши, потому что «у Светки сейчас напряжённо». Корм для псов «Рекс Люкс», который стоил почти как хорошие ботинки.
Ольга нажала «Заблокировать». Приложение переспросило: «Вы уверены?» Она нажала «Да».
— Ты чего там делаешь? — крикнул из коридора Виктор.
— Собираюсь на работу.
— А собака?
— Пусть Светлана найдёт, кому её довезти.
— Но у меня же баня!
— Тогда тебе тоже придётся решить, что важнее. Я выбрала.
Она надела пальто и взяла сумку. В прихожей Виктор преградил ей дорогу. Не агрессивно, он вообще не умел так. Он просто встал, растопырив руки, как вратарь, которому не хватает уверенности.
— Оля, я тебя прошу. По хорошему.
— И я тебя прошу по хорошему. Не заставляй меня выбирать между собой и чужой собакой.
— Чужой? Это сестра моя!
— Витя, у тебя есть жена и есть сестра. Жена шесть лет носит на себе вашу семью. Сестра шесть лет носит ваши деньги. Давай посмотрим, кому сегодня тяжелее.
Он открыл рот, но слов не нашёл. Ольга обошла его, как обходят стул, и вышла. Дверь закрылась мягко, без хлопка. Она даже не стала хлопать. Просто на лестничной клетке вдруг оказалось очень тихо и очень светло.
Продуктовый магазин находился в двух шагах от дома. Ольга прошла мимо него, не замедляя шага. Она знала, что в холодильнике стоит полбанки солёных огурцов, кусок старого сыра и пачка масла. Знала и то, что в морозилке лежат пельмени, которые Виктор покупал на скидке, «Пельменины», целая гора, потому что он считал, что запас делает мужчину надёжным.
«Ничего, — подумала она. — Пельмени у нас есть. Плита у нас есть. Как нибудь».
Слово «нибудь» она тоже решила выкинуть из своей жизни. Но пока оно пригодилось.
В офисе строительной фирмы «СтройГарант» в субботу пахло бумагой и остывшим чаем. Ольга открыла кабинет, включила настольную лампу и достала из сейфа три толстые папки. Рядом, на соседнем столе, уже сидела Галина Фёдоровна, помощник по учёту, женщина шестидесяти лет с короткой стрижкой и привычкой ставить карандашом галочки даже на салфетках.
— Опоздала, — сказала Галина, не поднимая головы.
— На двадцать минут.
— Дома скандал?
— Хуже. Дома родственники.
Галина оторвалась от бумаг и посмотрела поверх очков.
— Свекровь?
— Свекровь, золовка и собака.
— Собака это серьёзно, — кивнула Галина. — У моей соседки собака съела всю её пенсию. Положила на тумбочку, а собака решила, что это печенье.
Они рассмеялись. Негромко, как смеются люди, которым надо срочно работать. Потом Ольга придвинула первую папку и принялась сверять акты выполненных работ с накладными на цемент и арматуру. Цифры она любила. Цифры были честными. Если они не сходились, то это означало, что где то есть ошибка. Её можно найти, и тогда всё встанет на свои места. Ей бы такую арифметику дома.
В половине одиннадцатого завибрировал телефон. «Виктор». Она перевернула его экраном вниз. В одиннадцать снова. «Виктор». В одиннадцать десять пришло сообщение: «Светка с детьми приехала. Рекс с ней. Мне некогда. Ты где?»
В одиннадцать двадцать: «Ты специально?»
В одиннадцать сорок: «Ольга, возьми трубку».
Галина не поднимала головы, но карандаш её двигался заметно медленнее.
— Не хочешь ответить? — спросила она.
— Хочу. Но если я отвечу, то начну объяснять. А если начну объяснять, то опять окажусь виноватой.
— Это да, — сказала Галина. — Объяснять надо тем, кто слушает. А кто не слушает, тем достаточно один раз сказать и закрыть дверь.
— Вы в этом специалист?
— Я тридцать лет была замужем, — отозвалась Галина. — Так что кое что понимаю. Всю свою жизнь устала от всего этого, зато теперь живу одна и выращиваю герань. Герань, между прочим, не просит денег на ортопедическую лежанку.
Они снова засмеялись, и Ольге стало на секунду так легко, что она испугалась.
В обед Виктор позвонил с чужого номера. Ольга подумала и подняла.
— Оль, это Светка. Телефон у меня сел, я с Витиного.
— Здравствуй, Светлана.
— Слушай, ты не представляешь, что творится. Рекс совсем плох. Он лежит, постанывает, мы его к ветеринару повезём, но дети, ты же понимаешь. Они останутся с Витей. Нина Павловна нам поможет, она сейчас приедет. Ты только не переживай, всё нормально. Но вот с продуктами, ты бы заехала, а? Детям нужно нормальное питание.
— У Вити нет карты. Я её заблокировала.
— В смысле?
— В прямом. Тебе тоже желаю хорошего дня.
В трубке послышался звук, как будто Светлана набрала воздуха для долгой тирады, но Ольга уже нажала отбой. Руки у неё слегка дрожали. Не от страха, а от какой то непривычной свободы, как бывает у человека, который долго нёс тяжёлую сумку и внезапно поставил её на землю.
— Как ощущения? — спросила Галина.
— Будто вышла из душного автобуса.
— Это называется «личные границы», — кивнула Галина. — Мне внучка рассказывала. По телевизору психолог объяснял. Говорит, что если не отстоять границы, то на шею сядет вся родня. И ножки свесит.
— Мои уже свесили.
— Значит, пора сталкивать.
К шести часам вечера ревизия подошла к концу. Не вся, но самая трудная её часть. Ольга собрала папки, убрала в сейф, выключила лампу. На улице уже стемнело, и в окнах домов зажигались жёлтые квадраты. Она шла к подъезду медленно, не торопясь, и думала о том, что больше всего ей сейчас хочется горячей ванны и тишины.
На третьем этаже тишины не было.
Из квартиры доносились звуки, которые она не могла сразу разложить. Что то глухо бухало, что то шипело, кто то пронзительно визжал. Пахло гарью. Не сильной, а такой, густой, как от подгоревшей кастрюли, в которой забыли воду. Ольга вставила ключ, повернула, открыла дверь.
Первое, что она увидела, был Виктор. Он стоял посреди коридора в майке и трусах, мокрый, всклокоченный, с красными ушами. В одной руке он держал огромную алюминиевую ложку, в другой тряпку.
— Оля, — сказал он. — Только не ругайся.
— Что это за запах?
— Это плита.
— Какая плита?
— Наша. Она сгорела.
Ольга молча прошла на кухню.
Кухня выглядела так, словно в ней несколько часов подряд проходили испытания. На плите, на чёрной стеклокерамической поверхности, чернело круглое пятно. Одна конфорка потрескалась, вторая облезла, ручки были почему то перевёрнуты вверх. От розетки над столешницей тянулся тонкий маслянистый след копоти. Сама розетка висела на одном проводе и тихо тикала.
— Она искрила, — торопливо объяснил Виктор. — Я включил плиту, потом чайник, потом духовку. А она как зафыркала. Я думал, это нормально.
— Нормально?
— Ну, она и раньше немного искрила.
— Витя, я просила тебя посмотреть эту розетку четыре года.
— Я собирался.
Ольга обвела взглядом остальное. На столе стоял электрический чайник. Не её любимый, белый, с серебристой полоской, а совсем другой, большой, пузатый, купленный Виктором на распродаже, модель «ЧайникЭлектро». Из носика чайника торчала зелёная вилка. Крышка была открыта, внутри плавали и покачивались серые, разваренные, почти прозрачные пельмени.
— Это что? — спросила Ольга.
— Пельмени. Я решил, что можно в чайнике. Плита же не работает.
— В чайнике.
— Он же кипятит воду. А пельмени варятся в воде. Логика простая.
— А чай потом из него как?
— Об этом я пока не думал.
Из комнаты донёсся такой звонкий вопль, что Ольга невольно вздрогнула. Потом по коридору протопотали босые ноги, и на кухню влетела маленькая вертлявая девочка с косичками, перемазанная чем то зелёным с головы до пят. За ней вбежал мальчик постарше в одной тапке, с огромной пластиковой бутылкой из под воды.
— Тётя Оля! — закричала Поля. — Мы рисуем! Дядя Витя разрешил!
— Что разрешил?
— Рисовать! Мы нашли гуашь в твоей тумбочке!
Ольга медленно перевела взгляд на мужа.
— Я не знал, что она найдёт, — быстро сказал Виктор. — Они сказали, что хотят порисовать на листочках. Я дал листочки. А потом отвернулся на минуту.
— На минуту.
— Ну, на полчаса. Там по телевизору футбол.
Ольга пошла в комнату. На пороге она остановилась.
Обои в её комнате, светло бежевые, с тонким цветочным рисунком, которые они с мамой клеили ещё лет пятнадцать назад, превратились в холст. На стене красовалось огромное, разноцветное и очень уверенное изображение, где угадывались собака, дом и что то вроде солнца с зубами. Рядом шла надпись «ТЁТЯ ОЛЯ ДОБРАЯ». Чуть ниже, другим цветом: «ДЯДЯ ВИТЯ ТОЖЕ».
— Мы тебе подарок нарисовали, — гордо сказала Поля. — Ты рада?
Ольга присела на корточки, чтобы быть вровень с девочкой. Сердиться на семилетнего ребёнка она не умела. Ребёнок не виноват, что взрослые отвернулись.
— Очень красиво, Поля. А гуашь вы где брали?
— В коробке. Там, где твои папки.
— А почему на стене?
— На листочках было скучно.
— Понятно.
В ванной раздался плеск. Ольга выпрямилась и пошла на звук. Саша, девятилетний, серьёзный, с чёлкой, прилипшей ко лбу, стоял над раковиной и энергично размешивал в тазу какую то густую зелёную жижу. Он держал в руке разорванный тюбик зубной пасты, пустой, как выжатый лимон. Рядом валялась ещё одна коробка гуаши, красной, и маленькая лопаточка для торта.
— Саша, — спокойно сказала Ольга. — Что ты делаешь?
— Слайм, — ответил он. — Мы с Полей хотели слайм. Дядя Витя сказал, что у вас пасты много.
— Много.
— Я думал, будет красиво. Но оно зелёное и пахнет мятой. Это нормально?
— Для слайма, наверное, да.
— А почему оно не тянется?
— Потому что тут нужен клей и немного соды. А ты добавил пасту и гуашь. Это другое.
Саша пожал плечами. На его лице не было ни капли злости или вины. Только искренний научный интерес. Ольга вздохнула и вдруг ощутила что то вроде нежности, которая никак не вязалась с обстановкой.
— Ладно. Вымой руки. Потом поговорим.
Она вернулась на кухню. Виктор стоял всё в той же позе, с ложкой.
— Виктор, — сказала она. — Расскажи мне по порядку. Только без «ну» и «в общем».
— Ну, в общем, всё началось с утра. Светка приехала с детьми часов в десять. Собаки с ней не было.
— Не было?
— Ну да. Она сказала, что Рекс остался дома лежать. С ним Нина Павловна. А потом они вместе поедут к ветеринару. Потом позвонила, сказала, что всё затянулось. Дети остались со мной. Баню я отменил, Михалыча подвёл. Дети проголодались, а ты знаешь, как это бывает. Я решил сварить пельмени. Хотел на плите, а плита искрит. Я включил чайник. Потом подумал, что в чайнике как раз удобнее. Тут розетка опять…
— Витя, хватит.
Он замолчал. Ольга села на табурет, единственный целый предмет мебели на этой кухне, и посмотрела на мужа. Он был жалким и смешным одновременно. Мокрые волосы, ложка, растерянные глаза. Если бы это был чужой человек, она бы, наверное, пожалела. Но он был не чужой, и потому жалеть выходило тяжело.
В дверь позвонили. Звонок был уверенный, длинный и немного снисходительный. Так звонят люди, привыкшие, что им открывают.
— Это мама, — сказал Виктор с облегчением. — Она поможет.
Он пошёл открывать. Ольга осталась сидеть. Из коридора донеслись голоса, и вместе с ними в квартиру вплыл густой, сочный, невыносимо аппетитный запах жареного мяса, лука и дыма.
— Витенька, сыночка! — раздался голос Нины Павловны. — Ну что, как вы тут? Мы с Светочкой всё утро по врачам, замучились! Но слава богу, Рексу получше.
В кухню вошла Нина Павловна, высокая, крупная, в бордовом пальто и с вязаной шапочкой на аккуратно уложенных волосах. Следом шла Светлана. Сорок четыре года, светлые волосы, круглые щёки, тщательный макияж. На ней были новые высокие сапоги из мягкой, блестящей кожи, которые так и бросались в глаза. Рядом с её ногами семенил Рекс.
Рекс оказался большим рыжим псом породы, которую Ольга не могла назвать, но подозревала, что название у неё состоит из семи слов. Выглядел он необыкновенно бодро. В пасти он держал сушку и увлечённо её грыз, заглядывая всем по очереди в глаза.
— Здравствуйте, — сказала Ольга.
— Здравствуй, Олечка, — откликнулась Нина Павловна, не глядя. — Ой, а у вас тут пахнет странно.
— Плита сгорела, — сказал Виктор.
— Как сгорела? Совсем?
— Совсем.
— Вот видишь, Света, — Нина Павловна повернулась к дочери. — Я же говорила, что в таких домах проводка старая.
— Нина Павловна, — тихо сказала Ольга, — дом хороший. Это розетка, которую мы не проверили.
— Ну конечно, конечно. Ты у нас всё знаешь.
Светлана тем временем уже оглядывала кухню с выражением человека, которого вот вот попросят оплатить чужой счёт.
— Ой, Оль, у тебя тут такой бардак. Я думала, у тебя поаккуратнее. Дети, наверное, постарались.
— Постарались, — подтвердила Ольга. — На стене в комнате тоже. Заходи, посмотри.
— Да ладно, потом.
— Нет, Светлана. Сейчас.
Светлана поколебалась, но пошла. Ольга шла следом. У стены в комнате Светлана остановилась, оглядела разноцветную картину и всплеснула руками.
— Ой, ну это же искусство! Поля у нас художница, правда, Нина Павловна? Вся в бабушку!
— Это обои, Света, — сказала Ольга. — Им пятнадцать лет. Мы их клеили с мамой. Мамы уже нет.
— Ну, ты не расстраивайся, их можно переклеить.
— Можно. На твои деньги.
Светлана искренне удивилась.
— На мои? Почему на мои?
— Потому что рисовали твои дети. А ты оставила их здесь.
— Но я же не просто оставила. У меня Рекс заболел!
— Рекс, — Ольга кивнула в сторону коридора, где пёс, радостно хрустя сушкой, обнюхивал ботинки Нины Павловны, — выглядит прекрасно.
Светлана замялась.
— Ну, ему уже лучше. Врач сказал, ничего страшного. Просто нужен покой.
— Какой врач?
— Ветеринар.
— Из «Лапа Доктор»?
— Ну да.
— Назови его фамилию.
— Оль, ты что, допрашиваешь?
— Нет. Я бухгалтер. Я просто люблю, чтобы цифры сходились.
Они вернулись на кухню. Нина Павловна уже расположилась на табурете, сняла шапочку и озирала плиту с таким видом, будто готовилась объявить диагноз. Виктор стоял рядом, как школьник у доски. Из ванной доносились голоса детей.
— Нина Павловна, — сказала Ольга. — Вы чем пахнете?
— Что значит чем?
— Шашлыком. Вы с Светланой были на шашлыках?
— Ну… — Нина Павловна чуть замялась, — нас угостили в кафе. Мы там с врачом были, он принимает в торговом центре. А потом проголодались. Нельзя же в больницу с пустым желудком.
— В каком кафе?
— Что за допрос, Оля?
— Я просто хочу понять, — Ольга говорила тихо и ровно, — как собака, которой утром было очень плохо, в шесть вечера радостно грызёт сушку. А две женщины, которые возили её к врачу, пахнут мангалом.
В кухне стало тихо. Только Рекс хрустел.
— Света, — вдруг сказал Виктор. Он стоял бледный. — Скажи правду.
— Витя, ты чего?
— Что с собакой было? Утром ты сказала, что он умирает. Что ему нужна срочная помощь. Что дети остаться не могут.
— Я не говорила «умирает».
— Говорила! Ты рыдала.
— Ну, я переживала!
— Света.
Светлана посмотрела на брата, потом на мать, потом на Ольгу. Лицо у неё стало детским и обиженным.
— Ну хорошо. Он просто съел колбасу. Дети дали ему кусочек, а он, наверное, не переварил. Мы в клинику съездили, врач сказал, что это газики, пройдёт.
— Газики, — повторила Ольга.
— Ну да. Он весь вечер как будто гудел. Я растерялась.
— Но он же весь день лежал и стонал?
— Это он по ночам. А днём уже лучше было.
— То есть к врачу вы приехали утром, он осмотрел собаку и сказал, что ничего страшного. А дальше?
Нина Павловна кашлянула.
— А дальше мы немного отдохнули. Светочка устала, ты же понимаешь. Мы зашли в торговый центр. Там распродажа.
— Распродажа.
— Ну да. Сапоги вот. Светочке давно были нужны.
Ольга перевела взгляд вниз. Сапоги и правда были красивые. Мягкая кожа, блестящая молния, аккуратный каблук. Таких у неё самой не было лет десять.
— Хорошие сапоги, — сказала она. — Сколько?
— Ну, не так дорого, — замялась Светлана. — На скидке.
— Сколько?
— Двенадцать тысяч.
— На какие деньги?
Светлана замолчала. И вдруг стало совсем тихо. Виктор побледнел ещё сильнее. Нина Павловна внезапно заинтересовалась пятном на потолке.
— Это те деньги, которые я тебе вчера отдал? — наконец выговорил Виктор. — На лежанку для Рекса?
— Ну, лежанка у нас уже есть, — быстро сказала Светлана. — Я просто… там остались. А сапоги это тоже нужно. Я же не могу ходить в старых, у меня осень.
— Но ты сказала, что у Рекса спина!
— У него и правда спина! Просто она не такая уж страшная.
Ольга медленно встала с табурета.
Она не повышала голос. Всю жизнь она знала, что громкий голос это слабость. Громко орут те, у кого нет аргументов. А у неё был аргумент. Он сидел на табурете, в сапогах за двенадцать тысяч.
— Значит, так, — сказала она. — Я сейчас скажу несколько фраз. Прошу слушать до конца.
Все повернулись к ней. Даже Рекс на секунду перестал грызть.
— Первое. Сегодня утром мой муж, ваш сын и брат, потребовал, чтобы я бросила работу. У меня ревизия. Это моя работа, из которой складываются наши деньги, в том числе те, на которые вы покупаете сапоги. Я отказалась. Это был мой выбор. Второе. Муж отдал свою зарплату на то, чего не существует. Это его выбор. Третье. Вы, Светлана, придумали болезнь собаки, чтобы весь день гулять по магазинам, пока брат нянчился с вашими детьми и жёг мою кухню. Это ваш выбор. И четвёртое.
Она повернулась к Нине Павловне.
— Нина Павловна, вы знали правду?
Свекровь поправила шапочку.
— Я думала, что собаке и вправду плохо.
— Вы были в кафе. Вы ели шашлык. Вы видели, что собака в порядке.
— Ну, мне было жалко Светочку, — тихо сказала Нина Павловна. — У неё же трудности. Она одна, дети. Я только хотела, чтобы ей помогли.
— Я знаю. Но помощь это когда просят честно. А не когда притворяются.
— Оля, не будь такой строгой, — вмешался Виктор.
— Витя. Закрой рот.
Он закрыл. Это был первый раз за шесть лет, когда он закрыл его сразу.
— Теперь так, — продолжила Ольга. — Сейчас вы все уходите. Дети уезжают с мамой. Мне нужно, чтобы вы вернули мне дубликат ключей. Тот, что Нина Павловна получила три года назад, когда я болела.
— Какой дубликат? — запротестовала свекровь. — Я же родная!
— Родная. Поэтому звоните в дверь, как все. Если я буду дома, открою.
— Ты не можешь так, Оля!
— Могу. Я давно не пробовала. Но, оказывается, получается.
Нина Павловна залезла в сумку, долго рылась и достала связку. Бумажный кружок на ней был заклеен скотчем. Ольга взяла ключи, не глядя. Положила в карман.
— Спасибо.
— Ты нас выгоняешь? — спросила Светлана, и в глазах её впервые за день появилась не обида, а растерянность. — В десять вечера?
— Сейчас семь. Вам до метро двадцать минут.
— А дети?
— Они уже собираются. Саша, Поля, одевайтесь!
В коридор вышли дети. Саша в одной тапке, Поля с косичкой, растрепавшейся наполовину. Ольга присела и поправила Поле воротник куртки.
— Приезжайте в гости, когда будет можно, — сказала она тихо. — Только с мамой, чтобы она рядом. И рисовать будем на бумаге.
— Хорошо, тётя Оля.
— А обои?
— А обои мы нарисуем в другой раз, — серьёзно пообещала Поля.
— В другой раз мы купим для этого специальный альбом.
— Ладно.
Саша смотрел на Ольгу долгим взглядом.
— Тётя Оля, а вы не сердитесь на нас?
— На вас нет. Вы дети.
— А на маму?
Ольга выпрямилась и поймала взгляд Светланы.
— На маму я немного сержусь, — честно ответила она. — Но это пройдёт.
Дверь за ними закрылась. Рекс на прощание деловито обнюхал порог и пошёл за хозяйкой, всё ещё доедая сушку. В квартире остался запах шашлыка, гари и детской гуаши. И тишина, которая звенела.
Виктор стоял, опустив руки.
— Ну что, — сказал он наконец. — Ты довольна?
— Нет.
— А что тогда?
— Витя, сядь.
Он сел на тот же табурет, на котором только что сидела мать. Ольга осталась стоять.
— Мне нужно, чтобы ты сделал три вещи.
— Каких?
— Первое. Завтра вызываешь электрика. Не просишь, а вызываешь, и платишь сам. Из своих денег. Если у тебя их нет, найди.
— У меня нет!
— Тогда найди подработку. Ты же работаешь на складе. Там, наверное, есть ночные смены.
— Оль, я устаю.
— Я тоже устала от всего. Но я иду на работу и в субботу.
Он промолчал.
— Второе. Сейчас ты отмоешь все кастрюли. Их там гора, и половину я даже не опознаю. Потом помоешь ванную. Слайм из пасты и гуаши так просто не уйдёт.
— Я не умею!
— Научишься. Зелёная жижа сама себя не смоет.
— А третье?
— Третье. С этого дня распределение обязанностей в семье будет другое. Я не удобная жена, которая всё тянет на себе и ещё извиняется. Я твоя жена. Муж и жена, как ты любишь говорить, это двое. А не один и тень.
— Я понял, — сказал Виктор. Он помолчал, и в его голосе вдруг прозвучало что то новое, уставшее и очень честное. — Знаешь, Оль, я весь день думал, как я тебя ненавижу. Что ты не помогла. А потом сидел тут с этим чайником и вдруг подумал, что она ведь шесть лет это всё делала. Каждый день. И ни разу не пожаловалась.
— Жаловалась, — сказала Ольга. — Ты не слушал.
— Наверное.
— Наверное.
Они посмотрели друг на друга. Между ними стояло шесть лет, и ни одна из сторон не знала, что с ними делать.
— Я пойду мыть кастрюли, — сказал Виктор.
— Иди.
Он поднялся, снял с гвоздя фартук, потоптался и вдруг спросил:
— А пельмени? Их же теперь выбросить?
Ольга заглянула в чайник. На дне, в мутной воде, плавали три последних, ничем не похожие на еду.
— Выбрасывай. И чайник тоже. Новый купишь.
— Это же дорого.
— Не дороже сапог.
Он кивнул и пошёл к раковине. Ольга ещё немного постояла посреди кухни, глядя, как он неловко берёт губку. Потом пошла в комнату, села на кровать и подняла глаза на стену, где солнце с зубами улыбалось ей из под красных и зелёных штрихов. «ТЁТЯ ОЛЯ ДОБРАЯ». Она хотела рассердиться на эту надпись. Не получилось.
Первый месяц Виктор ходил по квартире тихо, как человек, который случайно зашёл в гости и боится что то разбить. Он вызвал электрика Игоря Степановича, угрюмого мужчину с огромным чемоданом, который, пока менял проводку, четырежды назвал её «безобразием» и один раз «преступлением против инженерной мысли». Счёт вышел такой, что Виктор присвистнул, посмотрел на Ольгу и промолчал. Деньги он взял у приятеля по складу и договорился отдавать частями. Потом ещё пришлось покупать новую плиту, и новый чайник, и клей для обоев, и полтора литра растворителя, и пачку губок, потому что старые, как выяснилось, не отмывают гуашь.
Ольга не вмешивалась. Она сидела вечерами на диване с книгой и слушала, как на кухне гремит посуда. Иногда в голове у неё мелькало что то вроде жалости, но она не давала ей воли. Жалость, как она теперь понимала, была самым дорогим подарком, который она годами дарила всем подряд.
Светлана не звонила три недели. Потом прислала сообщение: «Ты меня обидела». Ольга ответила: «Я знаю». И всё. Нина Павловна позвонила ещё через неделю и очень вежливо спросила, как здоровье. Ольга ответила, что хорошо, и спросила про давление. Разговор получился короткий, но без обиды. Про ключи не говорили.
Прошло два месяца. В середине декабря, в пятницу, поздно вечером, Ольга вернулась с работы. Квартира пахла свежей краской. Обои в комнате они переклеили вместе, в выходной, и Виктор ни разу не пожаловался, только один раз спросил, сколько ещё рулонов. На кухне, на новой плите, стоял новенький белый чайник. Пустой. Сверкающий.
Виктор сидел за столом в куртке, с рюкзаком у ног. Лицо у него было серое, глаза красные. Рядом лежала распечатка с графиком.
— Ты чего не спишь? — спросила Ольга.
— Сейчас на смену. Ночную. Это четвёртая.
— Последняя?
— Последняя. Всё отдал. Электрику, плиту, чайник. Даже Михалычу остался должен немного, но он простит.
— Хорошо.
Она сняла пальто, повесила, налила воды в тот самый чайник и включила. Он зашумел негромко, по честному. Виктор молча смотрел на него.
— Оль.
— Что?
— Светка вчера звонила.
— И что?
— Говорит, у Рекса новая беда. Лапа. Нужна операция. Ей не хватает. Просила занять.
Ольга выключила чайник. Подождала, пока затихнет шум воды.
— А ты?
— Я сказал, что подумаю.
— Хорошо.
— Но я ведь могу, — Виктор потёр лицо. — У меня после этих смен небольшой остаток. Совсем небольшой. Это мои деньги, и я хотел бы…
— Витя.
— Я не прошу разрешения. Я просто рассказываю.
— Тогда расскажи до конца.
Он помолчал. Потом поднял на неё глаза. В них было то, чего она давно не видела, не вину и не упрямство, а что то неопределённое, живое.
— Я хотел спросить, как отстоять границы, чтобы не обидеть никого. Я не умею. Скажи, как ты тогда смогла?
Ольга налила кипятка в две чашки. Одну поставила перед ним.
— Я не смогла, — сказала она. — Я просто ушла на работу.
— И всё?
— И всё. Остальное оказалось само.
Виктор взял чашку, обхватил её ладонями и вдруг сказал, глядя в стол:
— Мама сегодня тоже звонила. Спрашивала, не пора ли вернуть ей ключи.
— Ей их возвращать не надо. Они у меня.
— Она знает. Она просила сделать новые.
Ольга медленно поставила свою чашку.
— И что ты ответил?
Виктор допил чай одним глотком, встал, надел рюкзак и взялся за дверную ручку.
— Что подумаю, — сказал он.
Дверь закрылась. На плите остывал новый чайник, и в его блестящем боку отражалась Ольга, стоящая посреди кухни с двумя чашками в руках.
