— Ты чего на пороге застыла, Аня? Чемодан поставь, не надорвись. Баню видела уже?
— Какую баню, Людмила Петровна?
— Нашу. Хорошую, с парной и предбанником. Иди посмотри, пока светло. Только под ноги гляди, там щепки.
Анна поставила чемодан прямо в траву у калитки. Колёсики жалобно скрипнули, будто тоже что-то почуяли. Три недели она лечила спину и нервы в санатории под Калугой, три недели ела пареную рыбу и ходила на водные процедуры, и ей казалось, что внутри наконец что-то разгладилось, как скатерть после утюга. Теперь вся эта глаженая гладкость сморщилась за одну секунду.
Свекровь стояла на дорожке в своём любимом синем халате с пуговицами, похожими на пятаки. Семьдесят восемь лет, а спина прямая, как у командира. Маленькая, сухая, с острым подбородком и глазами, которые видят всё, что плохо лежит. Рядом, на полшага в стороне, переминался с ноги на ногу Виктор. Муж. Пятьдесят восемь лет, электрик с золотыми руками и тряпичным характером. Он смотрел куда угодно, только не на жену. На ботинки, на небо, на ворону на столбе.
— Витя, — сказала Анна. — Здравствуй.
— Здравствуй, Анечка, — пробормотал он. — С приездом. Ты загорела.
— В санатории не загорают. Там сидят в тени и дышат. Что у нас на участке?
— Ты сначала пройди, — быстро влезла свекровь. — Пройди, оцени. А потом уже вопросы.
Анна пошла. Не по главной дорожке, а напрямик, мимо яблони, по тропинке, которую сама протоптала ещё в молодости. Дом стоял в посёлке с тех времён, когда её мама ещё была жива, а за домом тянулся длинный участок, и в самом конце, у межи со свекровью, Анна держала свой уголок, который называла дачей. Ничего особенного. Скамейка, малинник, пионы вдоль забора. Мамины пионы. Их мама привезла в мокрых тряпках из деревни, когда Анна ещё в школу ходила. Белые, розовые и один тёмно-вишнёвый, который цвёл поздно и пах так, что пчёлы теряли голову.
Она дошла до поворота у сарая и остановилась.
Там, где должны были стоять пионы, возвышался сруб. Светлый, свежий, пахнущий смолой, с трубой из нержавейки и крылечком на два ступенька. Вокруг лежали жёлтые опилки, обрезки досок, мотки провода. Малинника не было совсем. Ни кустика, ни палочки. Забора не было тоже. Серый штакетник, который Анна красила каждую весну, исчез, и участок свекрови теперь стекал в её участок без всякой границы, как каша из кастрюли.
— А пионы где? — спросила Анна, и голос получился тихий, почти вежливый.
— Какие пионы? — удивилась свекровь у неё за спиной. Она подошла незаметно, как умела только она. — Ах, эти. Да они там мешались. Пустоцвет один. Ты же их всё равно не срезаешь, не продаёшь.
— Это мамины.
— Мамины, мамины. Мама твоя давно на небесах, ей эти цветочки без разницы. А баня людям пригодится.
Анна повернулась. Посмотрела на свекровь долго, внимательно, как смотрит библиотекарь на книгу, которую вернули с вырванными страницами. Потом перевела взгляд на мужа.
— Витя. Это ты рубил?
— Мы вместе, — выдавил он. — Мама договорилась с бригадой, они сруб привезли. Я только электрику провёл. И воду. Там же скважина рядом, Ань, грех не воспользоваться.
— Моя скважина.
— Ну наша.
— Моя, Витя. Я её бурила на мамино наследство, помнишь? Ты тогда говорил, что лишние траты, вода из-под земли.
Виктор кашлянул и посмотрел на ворону. Ворона ему не помогла.
Дальше всё шло как в тумане, только очень отчётливом, какой бывает в больничном коридоре. Анна обошла баню по кругу. Заглянула в окошко. Лавки из липы, печь с каменкой, на стене новые крючки, на полке три таза и веник. Внутри пахло свежим деревом и чужой уверенностью. Рядом, у сарая, где стоял насос и щиток с автоматами, тянулся свежий кабель, толстый, чёрный, подключённый прямо к её линии. От скважины к бане уходила синяя труба, прикопанная неглубоко, кое-как.
Она стояла и думала о странном. Не о цветах даже. О том, что в день её отъезда Виктор помогал ей нести сумку до остановки, вздыхал и говорил: «Ты там отдохни хорошенько, обо мне не думай». Он, оказывается, уже тогда всё знал. Знал и нёс сумку. Вот что царапало сильнее пилы. Не сам сруб, а эта сумка.
— Сколько это стоило? — спросила она, не оборачиваясь.
— Что именно? — осторожно уточнил Виктор.
— Всё. Сруб, печь, бригада, трубы, кабель. Сколько?
Муж молчал так долго, что где-то на соседней улице успел залаять пёс и замолчать.
— Витя.
— Ань, давай в доме поговорим. Чаю выпьем.
— Сколько?
— Ну… почти всё, что было на книжке.
Анна медленно обернулась.
— На какой книжке?
— На нашей. На той, что на крышу.
В этот момент, как выяснилось позже, у неё где-то внутри щёлкнул маленький выключатель. Не громкий. Такой, каким в библиотеке гасят свет в читальном зале в конце дня. Щёлк, и всё вокруг стало ясным, холодным и очень чётким.
— Крыша течёт третью зиму, — сказала она ровно. — Мы копили четыре года. Ты сам говорил, что на кровельное железо и работу нужно сто восемьдесят тысяч. Мы собрали сто шестьдесят. Где они?
— Мама сказала, что баня важнее, — тихо ответил Виктор. — Что крыша подождёт, а баня для здоровья. И потом, это же вложение. Всем польза.
— Кому всем?
— Ну… семье.
— Какой семье? — подала голос свекровь. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на невестку с той снисходительной улыбкой, с какой смотрят на ребёнка, который не понял правил игры. — Ты, Аня, не кипятись. Давай по-хозяйски. Баню строили на мои деньги тоже. Я пенсию отдавала, свои сбережения отдавала, подруги помогали материалом. Так что баня теперь моя. А что на твоей земле стоит, ну так земля, она всегда под тем, что на ней построено. Это закон.
— Какой закон?
— Жизненный.
Анна усмехнулась. Не со злостью, нет. С интересом. Так слушают диктора, который в прямом эфире читает прогноз погоды наизнанку.
— Ну хорошо, — сказала она. — Допустим. Рассказывайте дальше.
Свекровь приободрилась. Ей показалось, что невестка сдаётся, а сдающихся Людмила Петровна любила больше всего на свете, потому что с ними можно было вести переговоры в одну сторону.
— Значит, так, — начала она и даже выпрямилась ещё больше. — Порядок будет такой. По субботам парятся мои подруги. Зоя Фёдоровна, Тамара с Нижней улицы и Галина, которая в прошлом году ногу сломала, ей тепло нужно. По воскресеньям Витя с мужиками, у него друзья хорошие, из мастерской. А ты, Аня, в будни можешь мыться. Если в субботу и воскресенье никого не будет и если дров наколешь. Дрова, кстати, ты будешь колоть. И золу выгребать. И после подруг веники собирать, полы мыть и простыни стирать. Я тебе список напишу.
— Список, — повторила Анна.
— Чтобы ты не путалась. Ты же рассеянная, в книжках своих живёшь.
Рядом Виктор тихо втянул воздух и замер, как человек, который видит, что на кухне вот-вот упадёт сервант, но не может решить, подставлять плечо или отойти.
— Мам, — прошептал он. — Ты, может, помягче?
— Я мягко. Ты видел, чтобы я кричала?
— Нет.
— Вот и всё.
Анна подняла чемодан и пошла к дому. Ни слова. Ни слёз. Спина у неё болела, и очень хотелось лечь. В прихожей она села на пуфик, сняла туфли и долго смотрела на свои ступни в тонких носках. Ступни были обычные, пятидесятишестилетние, с намятыми мозолями. Она вдруг подумала, что носила эти ноги по чужим кухням и чужим правилам больше тридцати лет и ни разу не спросила, куда, собственно, они идут.
Ночью она не спала. Виктор тоже. Он лежал на своей половине кровати, как на льдине, и старательно дышал ровно, чтобы показать, что спит. Анна смотрела в потолок, и перед ней проходила вся их жизнь, но не широкой картиной, а отдельными кадрами, мелкими и колючими.
Вот первая зима после свадьбы. Свекровь приходит без звонка, открывает холодильник и говорит: «Что ж ты, Аня, суп варишь без зажарки? Витя такого не любит». Витя стоит рядом и честно кивает, хотя ел этот суп три раза подряд и просил добавки.
Вот давнее. Мама Анны только ушла, дом остался Анне, и на следующее утро свекровь пришла «посоветовать», какие комнаты кому отдать. Виктору, конечно, большую. Анна тогда промолчала, потому что скорбь была сильнее любых споров. Свекровь запомнила, что можно.
Вот юбилей Анны, пятьдесят лет без четырёх. Людмила Петровна встаёт с рюмкой морса и говорит при всех гостях: «Хорошая у меня невестка. Не красавица, не хозяйка, но терпеливая». Гости смеются. Виктор тоже смеётся, а потом смотрит на жену виновато, как собака, которая стащила котлету, но не знает, что та уже заметила.
Вот в прошлом году. Свекровь называет её дом «наш с Витей дом» при соседях, и Виктор не поправляет.
Анна лежала и думала, что унижения, оказывается, не копятся в виде большой горы. Они копятся в виде песка. Пока он сыплется, не замечаешь, а потом тебя уже по пояс засыпало, и вылезти можно только если встанешь и стряхнёшься.
Она встала в пять утра. Босиком вышла на крыльцо. Над посёлком висел жидкий молочный туман, и из него торчала труба новой бани, как палец, который показывает на неё и говорит: ну, давай, попробуй.
В тот же день, ближе к обеду, Анна вернулась из магазина с пакетом молока и хлеба и обнаружила на своей лавке у сарая двух женщин. Зоя Фёдоровна, широкая, в цветастой косынке, и Тамара с Нижней улицы, худая и очень любопытная. Они сидели с узелками, в которых угадывались простыни и мочалки, и разглядывали участок с интересом посетителей музея.
— Здравствуйте, — сказала Анна.
— Здравствуй, милая, — пропела Зоя Фёдоровна. — Людмила сказала, что с четырнадцати часов можно. А то нам Галя звонила, что у неё колени крутит.
— Сегодня не суббота.
— Так мы пораньше, чтобы место занять. Нам же и не мешает никто.
— Мне мешает, — спокойно сказала Анна.
Женщины переглянулись. Тамара поджала губы, как будто ей нанесли личное оскорбление.
— Людмила говорила, что ты девушка сговорчивая, — заметила она.
— Девушка, — повторила Анна с усмешкой. — Мне пятьдесят шесть, Тамара. Я не девушка и давно не сговорчивая. Сегодня бани не будет. Идите домой.
— Да ты что! — возмутилась Зоя Фёдоровна. — Мы с самого утра собирались!
Из-за угла вынырнула свекровь. Она шла быстро, чуть переваливаясь, и в руке держала связку ключей, которые ей никто не давал.
— Что тут за шум? — воскликнула она. — Аня, ты зачем людей гоняешь? Они пожилые, они к теплу привыкли!
— А я, значит, непривычная?
— Ты молодая. Потерпишь.
— Людмила Петровна, — сказала Анна, и это «Людмила Петровна» прозвучало как перелистнутая страница. — Вы сейчас отведёте своих подруг на свою территорию. Вон туда, где болото начинается. А потом я с вами поговорю.
— Какое болото? — вскинулась свекровь. — Там почва особенная! Там торфяник, это почти курорт!
— Вот и мойтесь на курорте.
Свекровь открыла рот. Закрыла. Открыла снова. В глазах её мелькнуло что-то новое, не злоба, а настоящее удивление, как у человека, у которого из-под ног вынули половичок, по которому он ходил всю жизнь, и оказалось, что под ним пол.
Подруги, почуяв что-то интересное, засобирались. Не спеша, с остановками, чтобы ничего не пропустить. Уходя, Тамара обернулась и громко прошептала Зое: «Глянь, а Анька-то наша зубы показала». Анна услышала и впервые за двое суток улыбнулась.
Вечером она сделала то, о чём думала всю ночь. Взяла связку ключей, фонарь и пошла к сараю. Виктор шёл за ней по пятам и тихонько бубнил:
— Аня, ты что надумала? Ань, ну давай спокойно. Ань, ты не руби с плеча.
— Я не рублю, — ответила она. — Я отключаю.
Она открыла сарай. Внутри гудел насос, мигали лампочки на щитке, пахло машинным маслом и сухой землёй. Анна подошла к щитку, нашла автомат, на котором Виктор чёрным маркером написал «баня», и опустила рычажок. Что-то щёлкнуло в стене, и где-то за сараем погас жёлтый фонарик над крыльцом. Потом она перекрыла кран на трубе, ведущей к срубу. Покрутила маховик до упора, до тугого скрипа.
— Анечка, — сказал Виктор жалобно. — Там же вода в бочке нагрета. Мама утром затопила, чтобы к вечеру…
— Пусть парится на здоровье. В темноте и без воды. Очень бодрит.
Она вышла, повернула в замке ключ, потом навесила сверху ещё и замок побольше, амбарный, который купила когда-то для погреба, да так ни разу и не применила. Проверила, дёрнула. Держится.
— Всё, — сказала она. — Теперь сарай мой. И насос мой. И провода мои. А что сверху на моей земле стоит, то, как говорит твоя мама, принадлежит тому, под чьим оно стоит. Закон жизненный.
— Ань, ты шутишь, что ли?
— Витя, — Анна повернулась к нему. В свете фонаря лицо её казалось незнакомым, строгим и очень усталым. — Скажи мне одну вещь. Когда вы с мамой выкорчёвывали мои пионы, ты о чём думал?
Он замялся. Руки у него были большие, рабочие, с чёрными ободками под ногтями, и сейчас они не знали, куда деваться.
— Ну… Мама очень хотела. Она сказала, что у нас в семье мужчины всегда парились, а мне давно пора…
— Я спрашиваю, о чём ты думал.
— Ни о чём, — признался он тихо. — Я просто делал. Она сказала, я сделал.
— Вот это, Витя, и есть самое горькое. Не баня. Не деньги даже. А то, что ты ни о чём не думал.
— Аня…
— Собирай вещи.
— Куда?
— К маме. У неё трёхкомнатная, там и подруги, и баня почти своя. Хотя нет, баня теперь моя, значит, без бани. Но дом у неё тёплый.
Он хотел что-то сказать. Раз, другой. Потом сник, как проколотый мяч, и пошёл в дом. Через сорок минут вышел с двумя сумками и пакетом, в который жена торопливо бросила ему бритву и зарядное устройство. Вышел и встал на крыльце, ожидая, что она передумает.
Анна смотрела на него без злости. Было нечто странное в этом спокойствии, будто она стояла на другом берегу реки и смотрела, как он машет рукой с этого берега. Он был по-прежнему знакомый до последней родинки, до привычки скрести затылок. И совершенно чужой.
— Иди, Витя.
Он пошёл. По дороге, по свежим щепкам, не оглядываясь.
В ту ночь Анна впервые за много лет спала одна на широкой кровати, раскинув руки. Проснулась в девять утра, и никто не позвал её на кухню, никто не спросил, где носки. Она лежала и слушала тишину и думала, что тишина, оказывается, бывает на вкус как холодная вода с лимоном.
Свекровь появилась в одиннадцать. Не одна. Вместе с Виктором, который выглядел так, будто его вели на допрос. Людмила Петровна была в парадной кофте с брошью и с лицом человека, который готов прощать, но только на своих условиях.
— Аня, — начала она с порога калитки. — Ты вчера погорячилась. Бывает. Мы не злопамятные. Включай свет, воду, и закроем тему.
— Нет, — сказала Анна.
— Что значит нет?
— Это значит, что я не включу.
— Ты понимаешь, что там вода в баке мёрзнет? Там печь стоит, камни дорогие, сто пятьдесят тысяч стоило оборудование!
— Это ваши трудности. Я не просила.
— Так ты же в баню ходить будешь!
— Не буду.
— Тогда зачем тебе она?
— А она не моя. Вы сами сказали, что она ваша. Вот и забирайте.
Свекровь растерялась. Это было видно по тому, как у неё мелко дрогнула нижняя губа, а рука с брошью поднялась к горлу.
— Куда забирать? — спросила она хрипло. — Она же на земле стоит. Её не унесёшь!
— Тогда она моя.
— Как это твоя?
— Людмила Петровна, вы же сами объясняли. Что на земле построено, то земле принадлежит. Земля моя. Свидетельство вы видели, оно в ящике комода лежит. Я даже документы на скважину показать могу. А вы, между прочим, строили без разрешения, без согласия владельца и без единой бумаги. Так что, по-вашему, закону, баня теперь моя.
— Ты что, в суд подашь на родного человека?
— На родного не подам. А на человека, который вырубил мамины пионы, возможно.
Свекровь отступила на шаг. Посмотрела на сына. Тот смотрел в землю.
— Витя! — взвизгнула она. — Ты слышишь, что она говорит?
— Слышу, мам.
— Скажи ей!
— Что сказать?
— Что ты мужчина! Что ты хозяин!
— Мам, — тихо отозвался он, — я, наверное, не хозяин. Тут Аня хозяйка. Я это вчера понял, когда она замок вешала.
Людмила Петровна открыла рот, но слов не нашла. Постояла, шумно дыша. Потом сжала сумочку обеими руками и ушла, не прощаясь. Виктор помялся, поднял на жену виноватые глаза и поплёлся следом.
Анна смотрела им вслед и вдруг поняла, что у неё трясутся колени. Мелко, неловко, как у школьницы после выговора. Она села на ступеньку крыльца и долго сидела, обхватив себя руками. Внутри что-то качалось. Не раскаяние, нет. Скорее так оседает пыль после того, как вынесли шкаф, простоявший на одном месте полвека.
В понедельник в библиотеке Анна расставляла возвращённые книги по полкам и поймала себя на том, что напевает. Давно такого не было. Рита, молодая сотрудница с вечно взъерошенной чёлкой, дважды заглянула в проход и наконец не выдержала.
— Анна Сергеевна, вы что, выиграли что-нибудь?
— Почти. Выгнала мужа.
Рита уронила на пол «Справочник садовода» и подняла его так бережно, словно он мог разбиться.
— Насовсем?
— До выяснения.
— И как вы себя чувствуете?
Анна помолчала. Поставила на полку томик Чехова, выровняла корешки по линейке. Вопрос был честный, и врать на него не хотелось.
— Как будто сняла тесную обувь, — сказала она. — Ступням свободно, а идти пока непривычно. Всё время кажется, что я что-то забыла дома.
— Что именно?
— Его. Тридцать лет я каждое утро проверяла, поел ли он, сыт ли, в чистом ли выходит. А сегодня проверять некого. Руки тянутся, а дела нет.
— А вам не жалко его?
— Жалко, — призналась Анна. — Вот в этом самая вредная штука. Жалость у меня работает быстрее, чем злость. Я только разозлюсь как следует, а она уже тут как тут, с одеялом и горячим чаем.
Рита сочувственно вздохнула и убежала к читателю, а Анна ещё долго стояла между стеллажами. «Жалеть и впускать, это разные вещи», сказала она себе, но сказала не очень уверенно, как человек, который учит новое слово и пока боится произнести его вслух.
Следующие два дня во дворе у свекрови было слышно непривычное оживление. Хлопали двери, гудел чей-то телефон, Людмила Петровна кричала в трубку так, что слышала вся улица. На третий день к воротам Анны подъехал грузовик, из него вылезли четверо мужиков в брезентовых куртках и бригадир с красным лицом и папкой.
— Хозяйка? — окликнул он. — Нам тут бабушка заказала разобрать баню.
— Какая бабушка?
— Людмила Петровна. Сказала, брёвна на другой участок перенести. Она оплатила, мы по чертежу. Вы, значит, не против?
Анна даже не сразу нашлась с ответом. Потом медленно, как человек, который прячет улыбку в воротник, сказала:
— Не против. Только все гвозди, все щепки, все обрезки с моей земли заберите. И траву, пожалуйста, не вытаптывайте больше, чем нужно.
— Сделаем в лучшем виде, — пообещал бригадир.
К полудню у забора собралась половина улицы. Соседки делали вид, что поливают грядки, но шланги были направлены в одно и то же место. Зоя Фёдоровна пришла с пакетом семечек. Тамара притащила складной стульчик. Галя, которая с больными ногами, сидела на лавочке у калитки и качала головой.
Баню разбирали по венцу, пронумеровывая каждое бревно красным мелом. Мужики крякали, перекликались, цеплялись тросами. Сруб, которым Людмила Петровна гордилась, как дворянин родовым гербом, скрипел и стонал, будто понимал, что его вырывают из чужой земли и несут в чужую, к болоту. Печь выломали и поставили на поддон. Трубу сняли. Потом пришёл черёд пола, и тут оказалось, что под досками уже успели прорасти пионьи корешки. Маленькие, красные, упрямые. Анна, увидев их, присела на корточки и долго не могла встать.
— Живые, — прошептала она.
Свекровь появилась ближе к вечеру. Она стояла в стороне, возле распиленной берёзы, и не подходила. Лицо у неё осунулось, под глазами темнели круги. Она следила за каждым брёвнышком, которое грузили на машину, и губы у неё шевелились, как у человека, который считает убытки.
Виктор командовал погрузкой. Точнее, делал вид, что командует. Он носил с мужиками брёвна, потел, матерился шёпотом и несколько раз порывался подойти к Анне, но каждый раз натыкался на её взгляд и поворачивал обратно.
— Тяжело, Витя? — спросила она наконец, когда он с очередным бревном на плече проходил мимо.
— Тяжело, — честно выдохнул он.
— Ничего. Говорят, физический труд проясняет голову.
— Аня, — прохрипел он, опуская бревно в кузов. — Давай потом поговорим. Я хотел…
— Потом, Витя.
Сложить баню на новом месте оказалось делом куда более хитрым, чем строить на твёрдой земле. Участок Людмилы Петровны находился в низине. Весной там стояла вода, летом комарьё гудело плотнее радиоволн, а ближе к осени почва превращалась в вязкую кашу, в которой вязли даже резиновые сапоги. Три дня подряд мужики носили из карьера щебень, засыпали основание, уминали, снова засыпали. Бригадир чесал затылок и говорил, что стоять-то оно будет, но стоять с характером. Свекровь платила, не споря, только повторяла: «Лишь бы эта не получила». Под «этой» она подразумевала невестку, хотя произносила слово так, словно имела в виду нечто среднее между налоговой инспекцией и грозовой тучей.
На второй вечер свекровь пришла к калитке сама, с пирогом под полотенцем. Пирог был капустный, с румяной корочкой, и пах так, что у Анны предательски заурчало в животе.
— Я по-соседски, — сказала Людмила Петровна, глядя куда-то поверх Аниного плеча. — Испекла, а есть некому.
— Витя не ест?
— Ест. Только жуёт с таким видом, словно я его отравить собралась. Ты бери, бери.
— Спасибо, не нужно.
— Это ещё почему?
— Потому что после пирога вы скажете «давай по-доброму», и мне придётся отвечать.
Свекровь поджала губы. Пирог в её руках чуть заметно качнулся.
— Ты думаешь, я хитрю?
— Я думаю, что вы привыкли получать то, что хотите. Пирогом, криком, жалобой на здоровье. Не важно чем. Лишь бы получить.
— Я старый человек, — сказала Людмила Петровна, и голос её дрогнул ровно настолько, насколько нужно. — Мне семьдесят восемь. Что мне, на крылечке сидеть и в окошко смотреть?
— Можно в баню ходить. Свою.
— Она на болоте!
— Зато ваша.
Старуха вздохнула, шумно, с присвистом, как чайник, который передумал кипеть. Анна смотрела на неё и ловила в себе неприятное чувство. Ей хотелось взять пирог. Не из голода, а из старой привычки, из той самой науки, которую свекровь вбивала в неё три десятка лет: отказываться невежливо, спорить стыдно, молчать правильно. Эта наука сидела в ней, как заноза, давно вросшая в кожу.
— Спокойной ночи, Людмила Петровна, — сказала Анна и закрыла калитку. Мягко, без стука.
Свекровь постояла немного у забора и унесла пирог обратно, шаркая по гравию. Анна слушала её шаги из темноты кухни и думала, что запах капусты ещё долго будет держаться в воздухе, и ей придётся с этим жить.
А Анна в эти же дни вытаскивала из земли остатки сруба, пилила, выравнивала, подрезала. Съездила на рынок и привезла три мешка торфа и две лопаты. Потом заказала в соседней деревне глухой забор из профнастила цвета тёмной вишни, два метра высотой, с аккуратными столбами на бетоне. Мастер, пожилой мужчина с седой щетиной, приехал со своим сыном, замерил, прикинул и спросил:
— А чего такой высокий? Вы же, хозяйка, вроде не затворница.
— Я теперь затворница, — улыбнулась Анна. — По расписанию.
— Понял, — серьёзно сказал мастер и больше вопросов не спрашивал.
Забор встал за два дня. Тяжёлый, глухой, красивый. Когда последний лист закрепили шурупами и сквозь щели перестал пробиваться свет, Анна вышла на дорожку, прислонилась ладонью к холодному металлу и долго стояла, закрыв глаза. Теперь за ним не было слышно ни шагов, ни голосов, ни кряхтения. Только ветер и шум листвы. Она чувствовала себя так, будто в доме, где двадцать лет не закрывали окна, наконец вставили стёкла.
Деньги на крышу всё равно были нужны, и Анна не стала делать вид, что забор их заменит. Вечером она села за кухонный стол с калькулятором, школьной тетрадью и записью в телефоне, где мастер по кровле накануне продиктовал смету. Цифры стояли ровными рядами и ни на что не намекали. Сто восемьдесят тысяч за железо и работу. На книжке лежало четыре тысячи двести. Её библиотечная зарплата, скромная и честная, как старая табуретка, покрывала еду, свет и налоги, а на остальное оставались крохи.
Она позвонила мастеру, Степану, которого знала ещё по школе. Он выслушал, посопел в трубку и сказал:
— Аня, я тебе так скажу. Весь скат сразу ты не потянешь. Давай сначала над кухней и спальней, где течёт. Это тысяч семьдесят. Остальное на следующее лето.
— Семьдесят у меня тоже нет.
— Займи у дочки. Или у кого.
— У дочки не займу.
— Тогда частями. Я не тороплюсь, дождь ещё не весь вылился.
Она положила трубку и посмотрела на потолок в углу кухни, где расползлось жёлтое пятно с неровными краями, похожее на карту неизвестной страны. Пятно было её молчаливым свидетелем. Каждую осень оно росло, и каждую осень Виктор говорил: «Вот накопим, и сделаем». Накопили. Сделали. Баню.
Анна рассмеялась, коротко, без веселья, и вдруг поняла, что смех этот не обиженный, а какой-то деловой. Она взяла тетрадь и написала сверху крупно: «Крыша. Моя». Слово «моя» подчеркнула дважды. Потом перечеркнула «моя» и написала «наша». Посмотрела. Перечеркнула и «наша». Оставила просто «Крыша».
Пионы Анна посадила в первую неделю октября. Все знают, что осенью их сажают самым правильным образом, пока земля тёплая, но уже спокойная. Корни, которые нашлись под бывшей баней, она бережно разделила. Что-то выжило, что-то ушло, но четырнадцать крепких кустиков удалось сохранить. К ним она купила ещё пять сортовых, белых и розовых. Посадила рядами вдоль нового забора, подсыпала торф, полила тёплой водой из лейки. Малину привезли в мешковине из питомника, двенадцать саженцев, и посадили у самого края, чтобы летом можно было есть ягоды прямо с тропинки.
В тот день к ней приходила соседка, Нина с той стороны улицы, в старом ватнике и с пакетом яблок. Они сели на скамейку возле пионов, Нина откусила яблоко, прищурилась на забор и сказала:
— Ну ты, Аня, даёшь. Я такого сроду не видела. Чтобы баню по брёвнышку разобрали, и ни скандала на всю округу, ни драки.
— Я не скандалила.
— А вот это самое удивительное. Мы все думали, ты кричать будешь. А ты просто сказала «нет», и всё.
— Это оказалось очень трудно, Нина.
— Почему?
— Потому что я тридцать лет говорила «да» и не знала, что слово «нет» вообще у меня есть. Лежало где-то на дальней полке, как банка с вареньем, про которую забыли.
Нина хмыкнула и протянула ей яблоко.
— И как, вкусное?
— Кислое, — призналась Анна. — Но своё.
Первое сообщение от Виктора пришло в середине октября, поздно вечером, когда Анна сидела на кухне с книжкой. Телефон звякнул, как заблудившаяся муха. Она посмотрела на экран. «Анечка, привет. Как ты? Я думаю о тебе каждый день».
Она отложила телефон экраном вниз и допила чай.
Через два дня пришло второе. «Аня, я всё понял. Я был неправ. Мама на меня давит, ты же знаешь, она одна, ей тяжело. Но я виноват перед тобой».
Через три дня третье. «Анечка, у мамы очень душно, она включила радиатор на полную, а мне дышать нечем. Я сплю на раскладушке в кухне. Хочешь, я приду, поговорим как люди?»
Потом ещё. И ещё. Каждое было длиннее предыдущего, каждое писалось, видимо, ночью, потому что время отправки пестрело часами, когда нормальные люди спят. «Я устал, Ань». «Мама ругается каждый день». «Она говорит, что ты нас разорила». «Она больше не топит баню, потому что дрова мокрые». «Ты права была, Ань, я тряпка, но я исправлюсь». «Я скучаю по твоему борщу». «Я нашёл на антресоли твою синюю кофту и сидел с ней час».
Последнюю фразу Анна прочитала дважды. Что-то дрогнуло внутри. Не жалость, нет, но тёплое, давнее, привычное, как звук шагов в коридоре. Тридцать лет жизни не вымоешь одним забором. Она положила телефон на стол и подошла к окну. За стеклом, в сумерках, ровно и тихо стоял её тёмно-вишнёвый забор, а под ним, укутанные листвой на зиму, спали новые пионы.
В воскресенье с утра в калитку постучали. Негромко, неуверенно, костяшками. Анна вытерла руки о полотенце и вышла.
У ворот стоял Виктор. Похудевший, небритый, в той самой куртке, в которой ушёл. В руках держал пакет, из которого торчали два яблока и банка чего-то, должно быть, мёда.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
— Я не пускаться пришёл. Я просто хотел увидеть. Можно?
Анна молча открыла калитку и вышла к нему на дорожку. Они стояли друг напротив друга, и между ними было полметра октябрьского воздуха, пахнущего дымом и прелой листвой.
— Как мама? — спросила она.
— Баня стоит. Сложили. Только болото её тянет, одна сторона просела. Мама ходит вокруг, подпирает домкратом. Подруги не приходят, говорят, сыро и далеко.
— Жаль.
— Тебе не жаль.
— Нет, — призналась она. — Не жаль. А тебя жаль.
Он вздрогнул, будто его обдало тёплой водой после холодной.
— Правда?
— Правда. Только это не значит, что я тебя пущу.
— Я понимаю, — сказал Виктор. — Я просто хотел сказать, что… Знаешь, я у мамы эти недели живу и вдруг понял одну вещь. Она каждый день, с утра, говорит мне, что делать. Что есть, что надеть, с кем здороваться. И я всю жизнь думал, что это забота. А сейчас вижу, что это вроде как поводок. Только очень длинный. Ты рядом была, поводок натягивался реже. А когда тебя нет, она его дёргает каждые пять минут.
— И что ты теперь будешь делать?
— Не знаю, — признался он. — Может, комнату сниму. Может, к сестре в город поеду. Но мне нужно, чтобы ты знала. Я не со зла. Я просто всю жизнь привык слушаться, и думал, что так и надо.
Анна слушала и пыталась найти в себе привычную злость. Она была. Лежала на своём месте, тяжёлая и ровная, как камень на дне колодца. Но рядом с ней лежало что-то ещё, о чём она раньше не подозревала. Усталая бабья нежность к человеку, который ни в чём не умеет быть сильным.
— Витя, — сказала она. — Деньги на крышу.
— Я верну. Я уже подработку взял, на двух объектах. Через год будет, наверное, половина.
— Через год крыша окончательно провалится.
— Тогда мы вдвоём…
— Не «мы», — мягко перебила Анна. — Пока не «мы».
Он кивнул. Помолчал. Потом протянул ей пакет.
— Тут мёд от Фёдорыча, ты любишь липовый. Я зашёл по дороге.
Она взяла. Ладонь на секунду коснулась его пальцев, и оба быстро отдёрнули руки, как в юности, на первом свидании.
— Спасибо.
— Ну, я пойду.
— Иди.
Он пошёл по дороге, чуть сутулясь. У поворота обернулся, поднял руку. Анна подняла в ответ. Потом закрыла калитку, подошла к скамейке у забора и села. Пакет поставила рядом. Яблоки в нём были мятые, должно быть, он нёс их в кармане, пока не нашёл пакет.
На следующий день, около полудня, у калитки послышалось знакомое покашливание. Анна выглянула. У забора, крепко упёршись палкой в землю, стояла Людмила Петровна в тёмном платке и в тех самых синих пуговицах. Без свиты, без подруг, без сумки.
— Можно? — сказала она, и это слово прозвучало так непривычно, что Анна чуть не выронила лейку.
— Заходите.
Свекровь вошла медленно, огляделась. Взгляд её скользнул по новому забору, по ряду свежих кустиков, по малиновым прутикам, воткнутым у самой границы. Остановился на тёмно-вишнёвой полоске.
— Красиво, — сказала она сухо. — Глухо только.
— Мне нравится.
— Понятно.
Они сели на лавочку. Старая и не очень старая. Одна смотрела на пионы, другая на свои руки, и обе молчали с таким упорством, будто соревновались, кто сдастся первой.
— Витя у меня сидит, — наконец проговорила Людмила Петровна. — Лицом посерел. Не ест почти. Ты бы хоть пожалела.
— Я жалею.
— Так забери его.
— Не сейчас.
— Когда?
— Не знаю.
Свекровь повернула голову. Лицо у неё было, как всегда, острое, но в глазах стояло что-то незнакомое. Не злость и не просьба. Скорее растерянность человека, который всю жизнь командовал и вдруг обнаружил, что командовать некем.
— Я не думала, что ты так, — сказала она. — Я думала, ты стерпишь. Ты всегда терпела.
— Я знаю, что вы так думали.
— И что, теперь я всему виновата?
— Я этого не говорила.
— Но думаешь.
— Думаю, что вы поступали так, как вам казалось правильным, — спокойно ответила Анна. — Я только не могла больше жить внутри ваших правил.
— Правила у меня хорошие. Они семью держат.
— Они держат вас. Меня они давили.
Людмила Петровна поджала губы. Долго молчала. Ветер шевелил подол её платка, и в этом движении было что-то жалкое, непривычное.
— А с баней-то что мне делать? — спросила она неожиданно просто. — Она у меня на болоте стоит, как корабль на мели. Подруги приходить отказываются. Один Витя там париться пробует, да и тот кашляет.
— Продайте.
— Кому? Кто такую купит?
— Найдутся люди. Или оставьте. Сделайте себе красивый уголок, пускай стоит. Печь можно перенести ближе к дому, она, кстати, неплохая.
— Ты мне советуешь?
— Вы спросили.
Свекровь резко встала, оперлась на палку. Вытянулась, ссутулилась, снова вытянулась, как человек, который не знает, какой из двух позвоночников ему выбрать.
— Я пойду, — сказала она. — Ты на меня зла не держи.
— Не держу.
— И пионы эти… — Людмила Петровна запнулась, махнула рукой в сторону кустиков. — Красивые они, когда цветут. Я, как ты уехала, всё хотела сказать, да не к месту было. Витя помнит твою мать, он рассказывал. Хорошая была женщина. Работящая.
— Хорошая, — тихо подтвердила Анна.
— Вот. Ну… бывай.
Она ушла по дорожке, не оглядываясь, мелко ступая по осенней траве. Анна смотрела ей вслед и не могла понять, что чувствует. Облегчение, вину, усталость или всё сразу, перемешанное, как овощи в рагу. Ответа не было. Только ветер шелестел в малиновых прутиках да откуда-то со стороны болота тянуло сыростью.
Вечером позвонила дочь, Ира, из Екатеринбурга. Она была на связи реже, чем хотелось бы, зато говорила всегда по делу.
— Мам, мне тётя Нина написала. Правда, что ты папу выгнала?
— Правда.
— И что, насовсем?
— Пока не знаю.
— Мам, а ты нормально? Тебе помощь нужна?
— Нормально, Ирочка. Мне просто тихо.
— Мам… Я, если честно, давно хотела тебе сказать. Мне иногда было обидно за тебя. На семейных праздниках. Но ты никогда не жаловалась, и я думала, значит, всё правильно.
— Я сама так думала, — ответила Анна. — Долго.
— И что теперь?
— Теперь пионы сажаю.
— Это хорошо, — сказала дочь после паузы. — Мам, ты только не одна же там, да?
— Не одна. Соседи заходят. Нина яблоки носит.
— А папа?
Анна посмотрела в окно. На улице темнело. Над забором, ровным, плотным, вишнёвым, зажёгся фонарь, и от него по земле растеклось пятно неяркого света.
— Папа пишет, — сказала она. — Каждый день.
— И что ты отвечаешь?
— Пока ничего.
— А когда ответишь?
— Не знаю, Ира. Может, весной, когда пионы проснутся. Может, и никогда.
— Мам, а ты хочешь, чтобы он вернулся?
Анна закрыла глаза. Перед ней мелькнул Виктор с яблоками в мятом пакете. Виктор, молча несущий её сумку до остановки. Виктор, смеющийся над маминым морсом на юбилее. Виктор с синей кофтой в руках, сидящий на антресолях и сопящий в шерсть.
— Я хочу, чтобы мне было спокойно, — сказала она наконец. — А вот с ним или без него, это я ещё не решила.
— Мам, но ты же умная. Ты решишь.
— Вот и посмотрим.
Они ещё поговорили о погоде, о внучке, о ценах на билеты. Потом Анна положила трубку, погасила на кухне свет и вышла на крыльцо в накинутой на плечи шали. Было тихо. Далеко на краю посёлка кто-то топил печь, и запах берёзового дыма стелился по земле, мягкий и тёплый.
Телефон в кармане звякнул. Она достала его, посмотрела.
«Анечка, спокойной ночи. Я завтра с утра на объект, потом к сестре заеду. Если надумаешь, я рядом».
Она долго стояла, глядя на эти слова. Палец завис над экраном. Где-то за забором, в чужом дворе, скрипнула дверь, и послышался до боли знакомый голос, строгий, привычный, с командирскими нотками:
— Витя! Ты куда это собрался на ночь глядя?
Анна подняла голову. Над крышей соседнего дома висела молодая луна, тонкая, как ноготок. В её свете тёмно-вишнёвый забор казался почти чёрным, а под ним смутно угадывались ряды маленьких кустиков, которые весной должны были подняться первыми.
— Мам, я просто воздухом подышать, — донёсся сквозь профнастил робкий голос мужа.
— Какой воздух, там сыро! Иди в дом, сказала! Я тебе чай согрела!
— Мам, мне уже пятьдесят восемь.
— Вот именно! В твоём возрасте о здоровье думать надо!
Анна не двигалась. Слушала. Телефон в руке стал тёплым, почти живым. Пальцы медленно сомкнулись вокруг него.
— Мам, — сказал голос за забором, и в нём вдруг прозвучало что-то новое, ломкое, незнакомое. — Я, наверное, пойду. Только не к себе в комнату.
— А куда это?
— К Ане.
На той стороне повисла пауза. Длинная. Анна затаила дыхание.
— Она тебя не пустит, — сказала Людмила Петровна тихо, почти ласково. — Ты же знаешь. Она теперь другая.
— Знаю.
— Так зачем идёшь?
— Постучу, — ответил Виктор. — Пусть сама решит.
Калитка скрипнула. Шаги зашуршали по гравию, остановились у ворот Анны. Она стояла на крыльце, и между ними было двадцать метров тёмного двора, один глухой забор и целая жизнь. Луна, как бесстрастный свидетель, смотрела сверху, ожидая.
В дверь постучали. Раз. Другой.
— Аня? — спросил знакомый голос. — Ты там? Откроешь?
