— Это что? — Аглая держала рукав двумя пальцами, как держат тряпку, которой только что вытирали пол.
— Ну, подпоролось немного, — сказал Тихон. Он стоял в дверях прихожей и крутил пуговицу на рубашке. — Шов, наверное, был слабый.
— На хорошей шубе шов не расходится. Тут рукав выдран вместе с подкладкой. Ты сам посмотри.
— Аглая, ты с дороги. Давай сначала чаю.
— Где бирка?
— Какая бирка?
— Белая, фабричная. Вот здесь, у воротника, была пришита. Я её не трогала, потому что она мне была нужна.
Тихон отвёл глаза и принялся разглядывать вешалку, будто увидел её впервые.
— Лиана сказала, что бирка колется. Ну и срезала. Чтобы не мешала.
— Лиана сказала, — повторила Аглая.
Она повернула шубу к свету. На подоле темнело большое пятно, жирное, с красноватым ободком. Мех в этом месте слипся и торчал сосульками. Пахло кислым, брусничным соусом, и запах этот ударил ей в нос сильнее, чем ударили бы чернила.
Домой она добиралась три часа. Сначала на попутке от деревни до райцентра, потом автобусом, потом пешком от остановки с тяжёлой сумкой, в которой звякали банки с огурцами от тётки Вали. Всю дорогу она думала о том, что дома в шкафу, в чехле, висит шуба и ждёт первых холодов. Думать об этом было приятно, как приятно думать о тёплой кухне, пока идёшь против ветра.
Из кухни донёсся голос, который она слышала почти тридцать лет.
— Аглаша, это ты? Иди к нам, мы пирог принесли, с капустой, ещё тёплый!
Аглая положила шубу на согнутую руку, как кладут спящего ребёнка, и пошла на голос.
За её столом, на её табуретках, сидели свекровь Зоя Максимовна и золовка Лиана. Чашки стояли из её сервиза, того, что берегли для гостей, а сахарница красовалась на её льняной салфетке. Зоя Максимовна, маленькая и круглая, в вязаной кофте с пуговицами в виде ромашек, разливала чай так, будто это её дом. Лиана, высокая, худая, с гладко зачёсанными волосами, отрезала себе третий кусок пирога.
— Здравствуйте, — сказала Аглая.
— Здравствуй, здравствуй. — Зоя Максимовна даже не взглянула на шубу. — Садись, устала, поди. Как тётка?
— Тётка здорова. Зоя Максимовна, это что?
— Ты про шубу? Ой, не начинай. Ничего такого. Делов-то. Шуба на то и шуба, чтобы её носили.
— Я её ни разу не надевала.
— Вот и хорошо, зато теперь обкатана, — сказала Лиана и усмехнулась. Усмешка сошла с её лица сразу же, потому что Аглая на неё посмотрела.
— Я же не нарочно, — торопливо добавила золовка. — Стол длинный был, народу много, кто-то локтем толкнул, соус пролился. Я промокнула салфеткой. А рукав, ну, зацепилась за спинку стула, когда вставала. С кем не бывает.
— А вы знаете, как Лиану хвалили, — вступила Зоя Максимовна и подалась вперёд, глаза её заблестели. — Раиса Петровна, начальница её, ей же шестьдесят исполнилось, весь отдел собрали в «Золотом колосе». Так она Лиану за руку взяла и мех гладила. Спрашивала, где такую брала. А Лиана ей, что в «Снежане» купила, сама, по случаю. Раиса Петровна говорит, у тебя, Лианочка, вкус. Вот как.
— Сама купила, — тихо сказала Аглая.
— Ну а что ей было говорить? — Зоя Максимовна всплеснула руками. — Что у невестки взяла? Неудобно.
— Мех длинный, — подал голос Тихон из дверей. — Зашьём рукав чёрными нитками, шва не будет видно.
В кухне стало слышно, как в крайней комнате тикают часы. Аглая поставила шубу на спинку свободного стула. Налила себе воды из графина и выпила стоя, медленно, до дна.
— Чёрными нитками, — сказала она.
— Ну да, — обрадовался Тихон, решив, что его поняли. — Я знаю одну женщину, на Первомайской, она шьёт.
— Хорошо, — сказала Аглая. — Я устала. Пойду лягу.
Зоя Максимовна переглянулась с дочерью и довольно кивнула. Мол, вот видишь, поворчит и успокоится. Она всегда так думала про Аглаю.
Лежать пришлось долго. Тихон давно посапывал рядом, а Аглая смотрела в потолок, где от фонаря на улице шла полоса света, и перебирала по порядку, как перебирают бельё перед стиркой.
Шесть лет назад она впервые положила в конверт две тысячи. Конверт лежал в коробке с катушками, под нитками и пуговицами, потому что Тихон туда никогда не заглядывал. Она работала главным бухгалтером на хлебозаводе, получала не много и не мало, и каждый месяц отсчитывала себе немного, как отсчитывают соль в суп. Потом стала брать по вечерам отчёты у двух магазинчиков, сидела над цифрами после ужина, пока Тихон смотрел свои передачи про рыбалку. Премии клала в конверт целиком. Новую куртку себе не купила, ходила в пальто двенадцати лет от роду, у которого воротник уже лоснился. Никому не жаловалась. Ей просто хотелось один раз в жизни надеть на себя вещь, о которой она мечтала, и чтобы вещь эта была только её.
Три недели назад она пришла в магазин «Снежана» вместе с соседкой Ниной Фёдоровной. Шуба висела в углу, тёмно-коричневая, до колен, с широким воротником. Аглая надела её и увидела в зеркале женщину, которую давно не встречала. Женщину с прямой спиной. Стоила шуба двести восемьдесят тысяч рублей. В конверте набралось двести сорок.
Вечером она сказала Тихону прямо.
— Мне не хватает сорока тысяч. Дашь? Я верну с отчётов, к ноябрю.
Тихон не отрывал глаз от телевизора.
— На свои хотелки зарабатывай сама.
— Это не хотелка. Я шесть лет копила.
— Вот и копи. Я на мотор откладываю, у меня цель. А шуба, это баловство.
Она ничего не ответила. Две недели сидела над чужими отчётами до часу ночи. Заработала сорок тысяч и забрала шубу, причём принесла её домой в большом пакете и не показала мужу, пока он сам не спросил, что в пакете. Он тогда пожал плечами, сказал, мол, красивая, и ушёл к телевизору.
Теперь она лежала и вспоминала, как в тот вечер повесила шубу в шкаф, в чехол, и закрыла дверцу на ключ. Потому что у всех в этой семье привычка брать то, что лежит рядом. Ключ она оставила в замке. Потому что в её собственном доме ключи прятать не полагалось.
Утром она встала раньше всех. Заварила крепкий чай, достала из шкафа лист бумаги и на нём написала столбиком, чего нет на привычных местах. Электромиксер. Большой плед, тот, клетчатый, из коридорного шкафа. Две пачки хорошего чая. Банки, которых недосчиталась ещё с лета. Бабушкин сервиз с позолотой, который, она точно помнила, когда-то был полным, а теперь не хватало четырёх блюдец.
Она не удивилась, она просто перестала не замечать. Годами бывало так, что Зоя Максимовна приходила, пока Аглая на работе, «проверить цветы», и уходила с чем-нибудь в сумке. Миксер, говорила, одолжила, у неё сломался. Плед, к ней гости приезжали. Аглая тогда не говорила ничего, потому что неудобно, потому что мать мужа, потому что из-за пустяка не поднимать же скандал. Эти пустяки копились, как копятся мелкие деньги в кармане, а потом ты вдруг переворачиваешь карман и высыпаешь на стол целую гору.
— Чего ты так рано? — Тихон вышел на кухню в майке, почёсывая бок.
— Работа.
— Слушай, ты вчера как-то спокойно приняла. Я думал, будешь ругаться. Мать расстроилась.
— Мать расстроилась, — повторила Аглая и поставила чашку на блюдце.
— Ну, она же хотела как лучше. Лиане неудобно было идти в старом пальто, начальница юбилей справляет, ресторан. Мать даже плакала. А ты была в деревне, позвонить я не мог, у тётки связь плохая. Что мне было делать?
— Спросить.
— Кого спросить? Ты же всё равно сказала бы нет.
— Вот видишь, — сказала Аглая. — Ты сам всё знаешь.
— Это чужим людям нельзя было, а они родные.
— Родные, — согласилась она. — Тихон, а тебе ничего, что ты отдал не своё?
— Мы муж и жена, у нас всё общее.
— Тогда почему на мои сорок тысяч ты сказал, что я должна заработать сама?
Он открыл рот, закрыл, взял со стола кусок хлеба и ушёл одеваться. А Аглая допила чай и вышла из дома пораньше, чтобы успеть на Первомайскую до работы.
В ателье «Игла и нить» было тихо, пахло утюгом и горячей тканью. Мастер, Галина Игнатьевна, женщина лет шестидесяти в очках на цепочке, принесла шубу на длинный стол, разложила её под лампой и долго водила пальцем по швам.
— Кто это так? — спросила она наконец.
— Родственники взяли поносить.
— Тогда вам повезло, что вы пришли, — сказала Галина Игнатьевна, не поднимая головы. — Бирки нет, это раз. Рукав вырван из проймы, и подкладку порвали, и шкурки по шву надорваны, видите? Тут просто так не зашьёшь, нужна вставка, а вставку подобрать под ваш цвет почти невозможно. И пятно. Соус жирный, да ещё с кислотой, он въелся в кожу. Я могу отчистить, но мех в этом месте уже будет не такой, как раньше. Ремонт выйдет тысяч в сорок. А вид у шубы уже не тот.
— Её можно носить?
— Носить можно. Только это будет уже не ваша шуба, а чья-то починенная. Вы понимаете разницу?
Аглая понимала.
— Галина Игнатьевна, напишите мне, пожалуйста, бумагу. С описанием состояния и с оценкой, сколько стоила вещь и сколько стоит теперь. С печатью.
— Зачем вам? — спросила мастер, поверх очков.
— На всякий случай.
Галина Игнатьевна посмотрела на неё внимательно, чуть дольше, чем смотрят из вежливости, потом кивнула и достала бланк.
Вечером того же дня Аглая пошла на Заводскую улицу. Идти было минут пятнадцать, мимо детской площадки, мимо булочной, в которой Зоя Максимовна когда-то покупала себе сдобные булочки со сметаной. Свекровь жила в двухкомнатной квартире на третьем этаже с Лианой, которая в сорок шесть лет так и не вышла замуж ещё раз после развода и, как говорили, «берегла маму».
Дверь открыла сама Зоя Максимовна. Она была в халате, с полотенцем на плече, и пахло от неё жареным луком.
— Ой, Аглаша. Проходи, у меня котлеты.
— Я ненадолго. Зоя Максимовна, отдайте мне, пожалуйста, ключи от моей квартиры.
Свекровь замерла с полотенцем в руке.
— Какие ключи?
— Те, что у вас лежат. Наша связка, с красным брелоком. Дубликат вы делали, когда Тихон ключи терял, три года назад. Помните.
— Так ты что, не доверяешь? Мне? Матери? — голос у Зои Максимовны задрожал, и из комнаты высунулась Лиана с вилкой в руке.
— Мам, что там?
— Аглая ключи требует! От квартиры! Будто я воровка какая!
— Квартира моя, — сказала Аглая ровно. — Досталась мне от бабушки до свадьбы. Тихон там прописан, живёт, и я его никуда не гоню. А вот ходить без меня никому не надо. Ни вам, ни Лиане.
— Ты слышишь, что она говорит? — Зоя Максимовна всплеснула руками, обращаясь к дочери. — Это после всего! Я ведь этой квартире и цветы поливала, и окна мыла!
— Окна мыла Лиана один раз, три года назад. А цветы засохли. — Аглая протянула ладонь. — Ключи, пожалуйста.
— Модных слов начиталась, — вмешалась Лиана, выходя в коридор. — Границы у неё, видите ли. Нас теперь, значит, и на порог не пускать?
— На порог пускать. А в шкафы заглядывать нет.
Наступила пауза. Зоя Максимовна смотрела на Аглаю так, будто та выросла на голову за последние сутки. Потом отвернулась, прошла в комнату, загремела ящиком комода. Вернулась с красным брелоком, бросила на ладонь невестки.
— На. Подавись.
Аглая сжала связку и вдруг почувствовала, что ладонь у неё влажная.
— Спасибо, — сказала она. — И ещё одно. Миксер и плед занесите, когда будет удобно. И блюдца от бабушкиного сервиза.
— Какие блюдца?
— Четыре. С золотой каймой.
— Ничего я не брала!
— Хорошо, — сказала Аглая. — Тогда мы найдём их вместе, когда вы придёте в гости. Когда я позову.
Она вышла, а за дверью ещё слышала, как свекровь говорит дочери высоким голосом, что вот, такая тихая была, а теперь, и как Лиана в ответ шипит что-то про «пришла с таким видом». На лестничной площадке пахло кошками и сыростью. Аглая спускалась медленно, держась за перила, и ноги её дрожали, но она шла.
Дома Тихон ещё не вернулся, он задерживался на работе, где мастерил что-то со своими слесарями. Аглая сняла пальто, повесила, поставила чайник. Потом поднялась на табуретку, достала с антресоли пыльную коробку из-под ботинок и открыла её. Под удочками, под катушками, под мотком лески лежал белый конверт, перетянутый резинкой.
Эту коробку Тихон прятал уже лет восемь, думая, что жена не знает. Она знала. Просто ни разу не трогала, потому что чужое. Она сняла резинку, пересчитала купюры. Сто пятьдесят тысяч. Мотор для лодки. Цель, как он говорил.
Она положила конверт в свою шкатулку для рукоделия, на самое дно, под катушки. Закрыла крышку. И села на кухне ждать.
Тихон пришёл в восьмом часу. Он что-то мурлыкал себе под нос, снимая куртку, но стоило ему зайти в кухню и увидеть лицо жены, как мурлыканье оборвалось.
— Мать звонила, — сказал он. — Ты ключи отобрала?
— Забрала. Свои.
— Аглая, что за самодеятельность? Она же обиделась!
— Ты в коробку на антресоли сегодня не заглядывал?
Тихон помолчал, потом пошёл в комнату. Было слышно, как скрипнула табуретка, как что-то упало. Он вернулся белый, с пустой коробкой в руках.
— Где?
— У меня. Целы.
— Ты что, воровка? — Голос его сорвался на высокую ноту. — Это мои деньги! Я на них два года копил!
— Я копила шесть, — сказала Аглая спокойно. — А ты мою шубу отдал твоей матери без спроса. И не отдал, а подарил на выходные, чтобы Лиана блеснула перед начальницей. Ты считаешь, что это мелочь. Хорошо. Тогда и твой мотор мелочь. Полежит у меня.
— Верни немедленно!
— Верну, когда всё станет на свои места.
— Что именно должно стать на свои места?
— Сам поймёшь, — сказала Аглая. — Ужинать будешь?
Он не стал ужинать. Постоял в дверях, потом ушёл в комнату и включил телевизор на полную громкость. Аглая слышала, как там что-то объявляют про погоду на завтра. Она вымыла чашки, вытерла стол и подумала, что руки её удивительно спокойны, хотя внутри всё стянуто, как узел на мокрой верёвке.
Неделя прошла в странной тишине. Тихон разговаривал короткими фразами, спал на диване, уходил на работу раньше обычного. Зоя Максимовна не звонила. Лиана тоже. Аглая ходила на работу, считала чужую муку, вечерами проверяла отчёты и иногда, проходя мимо шкафа, открывала дверцу и смотрела на шубу в чехле. Шуба висела, как человек, которого обидели, но он молчит.
В субботу в десять утра в дверь позвонили.
На пороге стояли Зоя Максимовна и Лиана, обе в праздничных платках, с коробкой конфет в руках. Зоя Максимовна улыбалась так сладко, что у Аглаи заныли зубы.
— Мы мириться, — сказала свекровь. — Что нам делить, мы же семья. Можно войти?
— Тихона нет, он в гараже.
— Нам с тобой надо поговорить, — сказала Лиана и первой шагнула в прихожую.
Аглая посторонилась. Не из слабости. Ей хотелось выслушать до конца.
В кухне они уселись на привычные места. Зоя Максимовна положила коробку на стол и погладила бантик на крышке.
— Аглаша, милая, я не буду ходить вокруг да около. У меня давление, суставы совсем замучили, врач сказал, обязательно нужен санаторий. «Сосновый бор», тут недалеко, под городом. Путёвка на двоих, мы с Лианой хотим вместе, ей тоже отдохнуть надо, она на работе вся извелась. Шестьдесят восемь тысяч. А у нас, сама знаешь, пенсия, да и у Лианы не густо. Мы к Тихону, а он говорит, у него сейчас нет. А ты у нас хозяйственная, у тебя всегда отложено.
— Отложено было, — сказала Аглая. — На шубу.
— Ну, так шуба-то уже куплена, — быстро вставила Лиана.
— Куплена, — согласила Аглая. — Только теперь она порченая. Подождите минутку.
Она вышла в комнату и вернулась с папкой. Положила на стол чек из магазина «Снежана-мех», потом справку из ателье с круглой печатью и ещё один листок, на котором её ровным почерком были выписаны три строки.
— Это что? — спросила Зоя Максимовна, и конфетная улыбка у неё начала съезжать.
— Чек. Двести восемьдесят тысяч рублей. Вот справка от мастера. Тут написано, что бирка срезана, рукав вырван, мех пропитан жирным соусом, вещь потеряла вид и стоимость. Ремонт, сорок тысяч, и всё равно как новая она уже не будет.
— Так мы и не просили ремонт, — буркнула Лиана.
— Вам не нужно ничего чинить. Вам нужно её выкупить.
— Что?
— Выкупить, — повторила Аглая. — Шубу я вам отдам. Забирайте, носите. Только по цене, за которую я её купила. Двести восемьдесят тысяч. Деньгами, а не словами.
Зоя Максимовна вдруг поднялась со стула, оперлась рукой о стол.
— Ты в своём уме? Ты собралась с родной свекрови деньги тянуть? За тряпку?
— За тряпку, которую вы взяли без спроса. — Аглая не повысила голоса. — Вы же пришли просить у меня деньги на санаторий. Просить, а не требовать. Значит, понимаете, что деньги платят за то, что считают чужим.
— Мы не просили у тебя шубу, нам её дал Тихон!
— Он дал не своё.
— Мам, пойдём, — Лиана дёрнула мать за рукав. — Она с ума сошла.
— Нет, — сказала Аглая. — Сядь, Лиана. Я скажу ещё одно. Раиса Петровна ведь не знает, откуда на тебе была та шуба?
Лиана опустилась на табуретку так, будто из неё вынули стержень.
— При чём тут Раиса Петровна?
— Мы с ней знакомы. Три года назад вместе сидели на курсах для бухгалтеров. Она сидела рядом со мной, две недели, мы обменялись телефонами. — Аглая взяла со стола свой мобильный, нашла контакт и повернула экраном к золовке. — Вот. Раиса Петровна Грачёва. Номер у меня сохранился.
— Ты не посмеешь, — Лиана побледнела до самых губ.
— Я никого не ищу. Я хочу получить обратно деньги за свою вещь. Если деньги придут, Раиса Петровна ничего от меня не услышит. А если нет, я приду к вам на работу, в отдел, при всех. Спокойно, вежливо, всё расскажу. Что шуба моя, что вы взяли её без спроса, пока я была в деревне. Что срезали бирку, порвали рукав и залили соусом. И что сказали на юбилее, будто купили сама. Я могу показать чек. И справку.
— Мам, — прошептала Лиана.
— Аглая, — голос Зои Максимовны упал, стал ниже и старше. — Одумайся. Это же позор. Ты нас на людях хочешь срамить? Ради каких-то денег?
— Не ради денег. Ради того, чтобы вы меня за человека считали.
— Да мы считаем!
— Вы считаете, что я стерплю. Это разное.
Зоя Максимовна опустилась на стул. Лицо у неё стало серым, и руки лежали на коленях, как чужие. Лиана сидела, уставившись в узор клеёнки, и по её щеке к подбородку ползла медленная слеза.
— У меня как раз сейчас, — заговорила она, не поднимая головы, — Раиса Петровна меня в заместители рекомендует. Через месяц решение. Мне сорок шесть лет, мам. Другого шанса не будет.
— Значит, надо было думать раньше, — сказала Аглая. — Срок вам до пятницы. Я не злая и не тороплю. Но и ждать до следующего года не стану.
— Где мы возьмём такие деньги? — спросила Зоя Максимовна. — Нет у нас таких денег, ты сама знаешь.
— Это ваше дело. Можно взять кредит. Люди берут, когда им нужно.
— Кредит, — повторила свекровь шёпотом, как слово на чужом языке. — На старости лет.
— Можно не брать. Тогда в понедельник я позвоню Раисе Петровне.
Аглая поднялась, давая понять, что разговор окончен. Зоя Максимовна тоже встала, тяжело, держась за спинку. У двери повернулась.
— Тихону я всё скажу.
— Скажите, — ответила Аглая. — Он знает.
Когда за ними закрылась дверь, Аглая вернулась на кухню и села. Коробка конфет так и осталась на столе, перевязанная красной лентой. Она смотрела на неё довольно долго, потом убрала в дальний шкаф, не открыв.
Тихон узнал всё вечером. Мать позвонила ему на работу, потом ещё раз домой, и он ходил по комнате с трубкой, слушая и кивая, а потом положил трубку и сказал в пространство.
— Ты с ума сошла. Это моя мать.
— Знаю.
— Ты её доведёшь. У неё сердце.
— У неё хватило сердца взять чужую вещь и соврать про неё начальнице.
— Да брось ты про эту шубу! — Он ударил ладонью по спинке стула, но не сильно, как будто сам испугался удара. — Ну, испортили, ну, виноваты. Но кредит! Из-за тряпки!
— Тихон, — сказала Аглая. — Ты пять недель назад сказал, что мои желания это баловство. А желание твоей сестры сходить в ресторан в чужой шубе это что?
Он молчал. Потом сел, положил локти на колени.
— Я не думал, что так выйдет.
— Я знаю, что не думал. Ты вообще редко думаешь, когда мать просит.
— А ты думаешь только про свои вещи.
— Я думаю про справедливость. У меня шесть лет ушло на шубу. У неё ушла неделя на то, чтобы её испортить. Пусть хотя бы заплатит столько, сколько стоит.
— И что потом? — спросил он глухо. — Потом мы с ними как?
— Не знаю, — честно сказала Аглая. — Я правда не знаю.
Три дня в доме стояла такая тишина, что слышно было, как в трубах шуршит вода. Тихон уходил рано, возвращался поздно. Один раз она увидела, как он стоит в кухне и смотрит на пустую полку, где раньше стоял электромиксер. Постоял и ушёл. Миксер, кстати, вернулся в четверг. Его просто оставили у двери, в пакете, вместе с пледом и четырьмя блюдцами, завёрнутыми в газету. Без записки. Аглая развернула блюдце, провела пальцем по золотой кайме и убрала всё на свои места.
В пятницу в семь вечера снова позвонили. Аглая открыла и увидела на пороге одну Лиану. Она была без платка, в куртке нараспашку, и в руках держала толстый коричневый конверт.
— Мама в машине, — сказала Лиана. — Не захотела заходить.
— Проходи.
— Нет. Я быстро.
Она протянула конверт. Аглая взяла и почувствовала его тяжесть. Села на банкетку в прихожей, достала купюры и стала считать, не торопясь, раскладывая по десять тысяч. Лиана стояла, прислонившись к косяку, и смотрела на её руки.
— Кредит оформили на меня, — сказала она вдруг. — Мама поручитель. Банк дал за два дня. Лет на пять. Платить будем по двадцать две тысячи в месяц, а у мамы пенсия двадцать шесть. Понимаешь, как мы теперь жить будем?
Аглая не подняла головы.
— Понимаю.
— Мама сегодня плакала. Сказала, что тридцать лет к тебе по-хорошему, а ты. — Лиана запнулась. — Я ей говорю, мам, но мы же правда виноваты. А она не слышит.
— Двести восемьдесят, — сказала Аглая, закончив счёт. — Всё сходится.
Она встала, открыла шкаф, достала чехол. Шуба показалась в свете лампы тусклее, чем раньше, а рукав свисал мёртвой тряпкой. Аглая смотрела на неё с таким чувством, словно прощалась с человеком, с которым и пожить как следует не успела.
— Забирай, — сказала она и протянула чехол.
— Куда мне её? — тихо сказала Лиана. — Она же порванная.
— Починишь чёрными нитками. Мех длинный, не заметят.
Лиана взяла чехол. Руки у неё затряслись, но она удержала. В дверях остановилась.
— Расписку напишешь?
— Уже написала. Вот, возьми. Получила двести восемьдесят тысяч рублей от Лианы Тихоновны за шубу. Подпись. Дата. Копию оставлю у себя.
— Зачем копия?
— Чтобы потом не было разговоров, кто кому что должен.
Лиана быстро прочитала бумагу, свернула и спрятала в карман куртки.
— Я Раисе Петровне говорить не буду, — сказала она. — Про шубу. Совсем не буду.
— Я тоже, — ответила Аглая. — Если ты не будешь.
Когда дверь закрылась, Аглая услышала, как внизу хлопнула дверца машины, как завёлся мотор, как всё затихло. Тогда она вернулась на банкетку, положила деньги себе на колени и некоторое время сидела, не двигаясь. Потом позвонила Нине Фёдоровне.
— Нина, ты завтра свободна? Поедем в «Снежану».
В «Снежане» её узнала продавщица Оксана, молодая, с острыми ногтями.
— Вы же брали у нас, три недели назад. Что-то не так?
— Всё так, — сказала Аглая. — Мне нужна точно такая же.
— Такой же нет. Цены с тех пор подскочили. Вот похожая, чуть темнее, двести девяносто пять.
— Давайте примерю.
Нина Фёдоровна сидела на пуфике, держала сумку и вздыхала. Аглая надела шубу, повернулась перед зеркалом. Мех лёг мягко, прохладно, ткань подкладки шелестела. Та же женщина в зеркале, с тем же прямым плечом, только теперь без прежней растерянности.
— Хорошая, — сказала Нина Фёдоровна шёпотом. — Тебе идёт.
— Беру, — сказала Аглая. — Только бирку не трогайте. Я хочу сама.
Она добавила из своих ещё пятнадцать тысяч, и никакого сожаления не почувствовала. Дома повесила шубу в шкаф, на этот раз без чехла, на плечики, чтобы мех дышал. Бирку на подкладке оставила на месте.
Зима пришла в середине ноября, сразу, с мокрым снегом и ветром, который пробирал до костей. В первое воскресенье после снегопада Аглая надела шубу и пошла на рынок за картошкой и капустой. Люди оборачивались. Одна незнакомая женщина у ларька с яблоками остановила её и спросила, где такие продают. Аглая назвала магазин и пошла дальше, чувствуя, как плечи сами расправляются. Ей было тепло и немного неловко, как бывает, когда празднуют твой день рождения.
По дороге домой она увидела Зою Максимовну. Свекровь стояла на остановке в своей старой цигейковой шубке, кутаясь в серый шарф. Постарела она за этот месяц сильно, ссутулилась, на лице появились новые тяжёлые складки. Рядом никого не было. Аглая замедлила шаг, потом остановилась на другой стороне улицы. Зоя Максимовна подняла голову, увидела невестку в новой шубе и тут же отвернулась, будто разглядывала расписание. Подъехал автобус, она тяжело забралась в него, и двери закрылись.
Аглая постояла ещё немного. Потом пошла домой.
Лиана тоже не появлялась. Тихон говорил, что видел её один раз, у матери, что она осунулась, в отделе будто бы всё нормально, а повышение дали другой женщине, но не из-за шубы, а потому что у Раисы Петровны вышла какая-то перестановка. Аглая слушала и кивала, не расспрашивая, не уточняя.
Конверт с мотором лежал в её шкатулке для рукоделия на самом дне. Тихон о нём не заговаривал больше месяца. Но по вечерам иногда останавливался возле комнаты, где стояла шкатулка, и смотрел на неё, как смотрят на дверь, за которой решается чужая судьба.
В декабре, перед самым днём рождения свекрови, он пришёл с работы раньше обычного, разделся и, прежде чем сесть ужинать, остановился в кухне.
— Одиннадцатого мать зовёт, — сказал он. — Ей семьдесят девять исполняется.
— Знаю, сколько ей.
— Лиана тоже там будет. Они просили передать, что пирог испекут. С яблоками. Твой любимый.
— Любимый, — повторила Аглая, не оборачиваясь от плиты. — Откуда знают, что мой?
— Мать помнит. Ты три года назад хвалила.
Она помешала суп в кастрюле. Тихон топтался за спиной, в этот раз не крутя пуговицу, а просто стоял, опустив руки.
— Так что мне ответить? — спросил он.
— А что ты сам думаешь?
— Я думаю, что хватит. Сколько можно молчать. Мы же всё-таки не чужие. Мать больше ничего у тебя не возьмёт, она поняла.
— Поняла? — Аглая обернулась и посмотрела на него. — Она сказала тебе это?
Тихон помолчал.
— Нет. Она сказала, что приедет и всё объяснит.
— А что именно она собирается объяснять?
— Не знаю. Может, извиниться.
— Может, — сказала Аглая. — А может, и нет.
— Так ты поедешь?
Она выключила газ, сняла кастрюлю, поставила на подставку. Прошла в коридор, открыла шкаф и провела ладонью по меху рукава, там, где он был цел, густой и тёплый.
— Ключи от этой квартиры останутся у меня, — сказала она, не оборачиваясь. — Все до единого. Передай это своей матери.
— Передам.
— И мотор ты получишь. Но весной.
— Почему весной?
— Потому что к весне будет понятно, что это за семья.
Тихон кивнул, не споря. Постоял ещё и спросил почти шёпотом.
— Так что мне ответить про одиннадцатое?
Аглая закрыла шкаф и повернула ключ в замке.
— Скажи, что я подумаю.
