— Я мать жениха, мне положено быть красивой! На свадьбе единственного сына я не собираюсь сидеть в углу серой молью, — голос сватьи из телефона заполнил кухню до самой вытяжки.
Полина держала телефон на ладони, как горячую тарелку. Громкую связь она включила ещё в прихожей, даже не разувшись.
— Жанна Викторовна, вы придёте в белом. На мою свадьбу. В том же кружеве, что и у меня.
— Это айвори, Полечка. Сливочный оттенок, его сейчас все носят. И не начинай, Егор уже сказал, что ты с примерки в истерике.
— Я не в истерике!
— Ну вот, я же слышу. Всё, у меня клиентка, я с мокрым лаком разговариваю.
Пошли гудки. Полина перевернула телефон экраном вниз и положила на клеёнку.
Ольга вытерла руки о полотенце, взяла свой телефон, открыла банковское приложение и пролистала переводы до мая. Четырнадцатое число: «Жанна Викторовна Ш. — 86 000 ₽. Поле на платье».
Восемьдесят шесть тысяч — это полтора года её отпускных. Она откладывала их на санаторий в Кисловодске, куда так и не собралась.
В апреле Жанна позвонила сама, сияя голосом: «Оля, у меня есть Римма, шьёт как в Милане. Но берёт только своих, через знакомых. Вы мне переведите, я с ней сама рассчитаюсь, так проще». Ольга и перевела. Будущая сватья, почти родня, к чему тут расписки.
— Мам, там на манекене стояло второе платье, рядом с моим, — Полина говорила ровно, только всё время дёргала молнию на куртке. — Ткань та же, цветок на кружеве тот же, только фасон футляр. Я спросила, чьё. А помощница Риммы, Алсу, говорит: так это мамы жениха, к субботе.
Зоя Павловна, Ольгина мать, приехала из Рыбинска на неделю помогать со свадьбой и с утра воевала со свёклой для винегрета. Она отложила нож.
— В белом на чужую свадьбу ходят две категории: невесты и привидения. Пусть Жанна выберет, кем ей сподручнее.
В прихожей загремело: Геннадий вернулся с дачи с ведром помидоров. Он поставил ведро у холодильника, оглядел кухню и сразу всё понял по лицам.
— Что опять?
Ольга пересказала ему в трёх фразах. Геннадий почесал затылок.
— Оль, да пусть она хоть в фате приходит. Главное, чтобы Поля не плакала. На нашей свадьбе тётка моя вообще в красном была, и что?
— И то, — сказала Зоя Павловна. — Двадцать восемь лет прошло, а до сих пор вспоминаем.
— Я всё отменю, — сказала Полина.
— Ничего мы не отменяем. Банкет оплачен: сорок шесть человек по четыре триста. — Ольга достала из ящика квитанцию за свет и ручку. — Поля, сколько кружева покупали?
— Четыре метра. Жанна Викторовна говорила, что Римма всегда берёт с запасом.
— А на тебя сколько ушло?
Полина пожала плечами. На обороте квитанции Ольга написала: «4 м. Кому?»
В четверг у Ольги была смена с восьми до трёх. Аптека на углу Республиканской, очередь с утра, бабушки с рецептами на льготные лекарства и мужчина, который двадцать минут выбирал «самое сильное от головы, но чтобы не химия».
В обед она набрала Римму. Номер ей дала Полина.
— Римма, это мама Полины, Ольга Николаевна. Можно я к вам после работы заеду? Хочу поблагодарить лично.
— Приезжайте, я до семи тут. Только у меня пыльно, предупреждаю.
Мастерская Риммы была в бывшем общежитии на Ленинградском проспекте: две комнаты, гладильная доска, а на подоконнике кактус размером с ведро. Сама Римма, женщина лет сорока пяти, держала во рту булавки и говорила сквозь них, не вынимая.
Платья стояли на манекенах рядом. Полинино — открытые плечи, длинный шлейф, кружево по корсету. Рядом футляр до колена, с рукавом три четверти, и тот же самый цветок, будто их вырезали из одного куска. Так оно и было.
— Римма, мне надо знать, сколько стоило Полино платье. Для себя.
Римма вынула булавки и воткнула их в подушечку на запястье.
— А вам Жанна Викторовна разве не говорила?
— Говорила. Теперь я хочу услышать от вас.
— Кружево я брала четыре метра, по четыре восемьсот. Получилось девятнадцать двести. На Полину ушло два с половиной метра, работа по ней — тридцать восемь. Из остатка, полутора метров, я сделала Жанне Викторовне футляр, это двадцать четыре вместе с подкладкой. Она мне всё переводила со своей карты, всего восемьдесят одна двести.
Ольга считала в уме, глядя на кактус. Два с половиной метра по четыре восемьсот — двенадцать тысяч. С работой выходило пятьдесят тысяч за Полино платье. Из её восьмидесяти шести оставалось тридцать шесть: тридцать одна двести на чужой футляр и четыре восемьсот, которые до Риммы так и не доехали.
— Она сказала, вы в курсе, — Римма смутилась. — Что это ей подарок от сватов, за то что она Полину ко мне привела.
— Чеки у вас есть?
— А как же. Я самозанятая, чек выбиваю на каждый платёж. Жанна Викторовна сказала, ей не надо, но они у меня в приложении. — Римма уже листала телефон. — Вы если кому-то за работу платите, всегда просите чек и чтобы там было прописано, за что именно и для кого. Это потом не переспоришь.
Через минуту Ольге пришли три файла: «Кружево гипюр, 4 м — 19 200», «Пошив свадебного платья, заказчик Полина — 38 000», «Пошив платья, заказчик Шмелёва Ж. В. — 24 000».
Она села в машину и повернула ключ. Стартер взвыл: мотор уже работал, она завела его минуту назад и забыла. Ольга заглушила двигатель и посидела, держась за руль обеими руками, пока мимо не проехал троллейбус.
Тут позвонили с незнакомого номера.
— Ольга Николаевна? Это Ксения, фотограф. Жанна Викторовна сказала, что остаток, тридцать тысяч, в субботу отдадите вы. Она пятнадцать внесла, а дальше, говорит, со сватами договорилась.
Ни о чём таком они не договаривались. Ольга достала из сумки ту самую квитанцию за свет и дописала: «Фотограф — 30».
— Хорошо, Ксения. Переведу в субботу. Пришлите мне только чек, пожалуйста.
Не успела она выехать со двора, как позвонила Лилия, сестра Геннадия.
— Оль, ты знаешь, что Жанна всем рассказывает? Что Поле платье подарила она. За восемьдесят шесть тысяч. И что конверты на свадьбе будет собирать сама, чтобы, говорит, вернуть, что потратила.
В пятницу Лилия приехала вечером с коробкой корзиночек для сладкого стола. Пекла она с ночи и очень этим гордилась.
— Ну и что вы на женщину накинулись? — она расставляла корзиночки по контейнерам, как шахматы. — Пятьдесят четыре года, одна сына вытянула, муж сбежал, когда Егору пять было. Мужчину приличного нашла, Станислава Юрьевича, полковника в отставке, вдовца. Ей тоже хочется покрасоваться.
— Пусть красуется с полковником в ЗАГСе, — сказала Зоя Павловна. — В белом, в фате, хоть со шлейфом до Рыбинска.
— Мама, — Геннадий поморщился. — Давайте без этого.
— А это я ещё мягко.
Без звонка зашёл Егор: забрать бутоньерки и коробку шампанского. Полина сидела на диване с красными глазами, Лилия замолчала на полуслове, и Егор понял, что говорили про его мать. Шампанское он ставить не стал, так и держал коробку перед собой.
— Поль, ну правда, это же просто платье. Мама всю жизнь одна. Дай ей один день.
— А мой день кому отдать?
— Ну вот опять. Мама права, ты на ровном месте истерику устраиваешь…
— Егор, — сказал Геннадий. — Давай без таких слов.
Егор покраснел и поставил коробку на пол.
— И ещё. Конверты пусть держит мама, мы так решили. У вас бабушка в возрасте, мало ли.
— Мне семьдесят шесть, — сказала Зоя Павловна, — а до двухсот тысяч я считаю без калькулятора. Сорок лет мастером ОТК на моторостроительном отработала.
Егор забрал бутоньерки, сказал «до завтра» в сторону Полины и ушёл. Лилия поджала губы и закрыла последний контейнер так, что щёлкнула крышка.
— Вот увидишь, Оля, ты из-за тряпки молодых поссоришь.
— Тридцать одна тысяча двести, Лиля. Из моих денег.
Лилия уставилась на неё, но переспрашивать не стала. Ушла, а корзиночки оставила.
Чеки Ольга распечатала ещё днём на аптечном принтере. Теперь она сложила листы втрое, убрала в белый конверт с золотыми голубками, купленный когда-то для подарка коллеге, и подписала: «Жанне. От семьи невесты».
Геннадий стоял в дверях кухни и смотрел, как она заклеивает конверт.
— Оль, что ты задумала? Только без скандала. Ради Поли.
— Без скандала. Я скажу тост.
Телефон звякнул. Писала Жанна: «Оля, завтра посадите меня со Станиславом Юрьевичем поближе к молодым. Пусть он меня хорошо видит, это важно».
В ЗАГСе Жанна простояла всю церемонию в длинном бежевом плаще, застёгнутом до подбородка, хотя на улице было двадцать шесть градусов. Полина держала Егора под руку и в её сторону не смотрела.
Банкет начинался в четыре, в ресторане на набережной Которосли. Зал на втором этаже, белые скатерти, у окон шары цвета пыльной розы, которые Полина выбирала три недели.
Жанна поднялась в зал последней, под руку с высоким седым мужчиной. Плащ она отдала в гардероб. Белый кружевной футляр, тот самый цветок по лифу, жемчуг в ушах и укладка, над которой явно трудились с утра. Станислав Юрьевич нёс два букета хризантем, один для Ольги, другой для Зои Павловны, и вручил их с таким поклоном, что Зоя Павловна даже перестала жевать.
Ольгина коллега Виолетта наклонилась к ней через стол.
— Оль, я что-то запуталась. Которая из них невеста?
— Та, что моложе и плачет.
Полина не плакала. Она сидела очень прямо и держала Егора за руку так, что у него побелели пальцы.
Ведущий Вадим, бодрый мужчина с голосом вокзального диктора, тоже заметил платье и решил разрядить обстановку.
— А у нас сегодня, я смотрю, две невесты! Жених, не перепутай, кого в машину сажать!
Засмеялись человек пять. Жанна засмеялась громче всех и помахала залу рукой, как с трибуны.
— Вадим, ты лучше объясни гостям, у кого сегодня свадьба, — Зоя Павловна сказала это вполголоса, но расслышали все соседние столы.
Первой слово дали маме жениха. Жанна встала, поправила жемчуг и взяла микрофон двумя руками.
— Дорогие мои дети! Я для Полечки ничего не пожалела. Вы видите это платье? Это мой подарок. Французское кружево, лучшая мастерица в городе, восемьдесят шесть тысяч, и мне не жалко ни копейки! Мы ради детей живём!
Зал зааплодировал. Лилия хлопала стоя.
— Вот это свекровь! Повезло тебе, Поля!
Егор сиял. Полина повернула голову и посмотрела через весь зал на мать. Ольга поставила бокал и поправила салфетку.
После горячего Вадим объявил:
— А теперь слово маме невесты!
Ольга встала. Микрофон был тёплый после Жанны.
— Я скажу коротко, а то горячее остынет. Поля, Егор, я вас поздравляю. Живите дружно и решайте всё вдвоём, без посредников. — Она повернулась к соседнему столу. — И спасибо Жанне. Она правда очень старалась, даже швею Поле нашла. Вчера я заехала к Римме поблагодарить. Римма самозанятая, у неё на каждый платёж чек, всё по-честному.
Жанна перестала улыбаться и улыбнулась опять, но уже другой улыбкой.
— Полино платье обошлось в пятьдесят тысяч, — продолжала Ольга так же ровно. — Это работа и два с половиной метра кружева. Из оставшихся полутора метров Римма сшила платье Жанне, за тридцать одну тысячу двести. Всё это из моего перевода в мае, на восемьдесят шесть тысяч. Получается, Жанна, ты сегодня в нашем подарке. Пусть так и останется. Носи на здоровье.
Она обошла стол и положила белый конверт с голубками перед Жанной, рядом с тарелкой.
— А конверты гостей пусть держат молодые, это их деньги. Вадим, отдайте, пожалуйста, коробку Егору.
Вадим, который за двадцать лет на свадьбах повидал всё, молча снял коробку с подставки и поставил перед Егором. Следующую шутку он отложил.
Станислав Юрьевич повернулся к Жанне всем корпусом.
— Жанночка, а мне ты говорила, что платье тебе сын подарил.
— Мам? — Егор привстал.
— Оля, ну зачем при людях, — громко сказала Лилия. — Можно же было по-родственному.
— А при людях она восемьдесят шесть тысяч дарила, — отозвалась Зоя Павловна, не поднимая глаз от тарелки. — Вот при людях и сдачу получила.
Жанна взяла конверт, сумочку и вышла на террасу. Кружевной подол цеплялся за стулья.
Геннадий наклонился к жене, и она ждала, что сейчас он скажет «ну зачем».
— Иди к ней, Оль. Пока она там одна.
На террасе пахло рекой и чужими сигаретами. Жанна стояла у перил, конверт держала нераскрытым и смотрела на воду, будто там показывали что-то интересное.
Ольга поставила на перила два бокала с минералкой.
— Открой. Там только чеки.
— Я знаю, что там. — Жанна не повернулась. — Ты знаешь, в чём я замуж выходила? Декабрь девяносто седьмого, пятый месяц. Соседкин бежевый костюм, на два размера больше, рукава подшивали булавками. Свекровь сказала, что беременной в белом позор, люди засмеют. Ни одной фотографии не осталось. Я их порвала, когда Шмелёв ушёл.
— Жанна…
— Стас мне в июле предложение сделал. Я сказала, что подумаю. Пятьдесят четыре года, какая из меня невеста? А потом подумала: пусть хоть раз увидит меня в белом. Хоть на чужом празднике. Хоть сбоку.
Внизу по набережной прошла пара с коляской, колёса стучали по плитке.
— А про деньги зачем было врать?
Жанна наконец повернулась. Тушь у неё размазалась под одним глазом, и от этого лицо стало старше и проще.
— Я Егору весной обещала половину свадьбы. Он так обрадовался: мама поможет. А у меня по кредитке долг сто двенадцать тысяч, место в салоне восемнадцать в месяц, а салон в прошлом году переехал на окраину, и половина клиенток туда не поехала. Пятнадцать фотографу я тоже с карты внесла. Сказать ему, что у мамы ничего нет? А тебе? Ты же с первого дня смотришь на меня как на маникюрщицу.
— Ты и есть маникюрщица, а я провизор. Мы обе работаем руками за шестьдесят тысяч, Жанна. Я на свои восемьдесят шесть полтора года копила.
Жанна отвела взгляд и стала разглядывать голубков на конверте.
— А конверты зачем?
— Карту хотела закрыть. Думала, потом молодым как-нибудь отдам. Потихоньку.
— То есть потихоньку закрыть свою кредитку деньгами, которые гости подарили моей дочери. — Ольга отпила минералки. — Давай так. Платье твоё, я при всех сказала, назад не заберу. Тридцать тысяч фотографу я переведу сегодня. Их ты возвращаешь мне по пять тысяч в месяц, переводом, первого числа, с подписью в назначении. Полгода.
— А если не смогу?
— Банку же ты каждый месяц платишь. И мне будешь.
— Только Егору не говори…
— Скажешь сама. Сегодня.
За спиной скрипнула дверь. На пороге стоял Егор с коробкой для конвертов в руках, как будто ещё не решил, куда её деть.
— Мам. Сколько ты хотела оттуда взять?
Ответа Ольга не слышала: она вернулась в зал и оставила их вдвоём. Минут через десять на террасу вышел Станислав Юрьевич с Жанниной шалью на руке. В зал он вернулся один и сел рядом с Зоей Павловной.
— Мне всё равно, кто ей это платье купил, — сказал он, наливая себе морс. — Мне непонятно другое: почему «подумаю», если всё равно в белом пришла.
— Вот и спросите, — сказала Зоя Павловна. — Только не сегодня. Сегодня у неё сдача.
Жанна вернулась к торту, умытая и без жемчуга. Подошла к Полине и что-то сказала ей на ухо. Полина кивнула. Обниматься они не стали, но и отворачиваться тоже.
В воскресенье в девять утра позвонила Лилия, и не Ольге, а брату.
— Гена, твоя жена опозорила человека на всю родню! Жанна всю ночь не спала!
Геннадий стоял у плиты в фартуке и переворачивал сырники. Телефон он держал плечом.
— Лиль. Она в мае отдала восемьдесят шесть тысяч на платье. Вчера перевела тридцать фотографу, которые обещала Жанна. И ещё банкет. Это ты называешь «опозорила»?
— Можно было тихо!
— Без шума, Лиль, Жанна собиралась конверты унести. Всё, у меня сырники горят. Мы с Олей на дачу, помидоры не ждут.
Он положил телефон на подоконник, переложил сырники на тарелку и поставил перед женой.
— Ешь. Сегодня я за тебя всё сказал.
В обед приехали молодые. Егор сказал, что в конвертах оказалось двести четырнадцать тысяч, он пересчитал дважды. Дальше прихожей проходить он не стал.
— Ольга Николаевна, тридцать за фотографа я вам сам переведу. Сегодня.
— Не надо, Егор. Мы с твоей мамой договорились.
— Мне неудобно.
— Деньги — это просто деньги, с ними мы разобрались. А за пятницу, если хочешь, извинись перед Полей.
Егор покраснел, кивнул и всё-таки снял ботинки.
Первого сентября в 9:40 у Ольги звякнул телефон: «Жанна Викторовна Ш. — 5 000 ₽. Фотограф, 1 из 6. Ж.»
Первого октября пришло: «Фотограф, 2 из 6». В тот же вечер Жанна позвонила сама.
— Оль, мы со Стасом в субботу расписываемся. Тихо, без банкета, потом в кафе на двенадцать человек. Придёшь? С Зоей Павловной, она просила.
— Придём.
— И вот ещё что. — На том конце звякнули флакончики. — Его дочь, Карина, говорит: переведите мне за кафе, у меня там хозяйка знакомая, сделает скидку. Тридцать восемь тысяч. Я ей сказала: Кариночка, спасибо, я сама заплачу, напрямую, и чек попрошу. Она обиделась, полдня не отвечала. Оль, я правильно сделала?
Ольга посмотрела на квитанцию за свет, которую так и не выкинула. Она висела под магнитом на холодильнике: «4 м. Кому?» и «Фотограф — 30».
— Правильно. Обидится и перестанет. А чек останется.
В субботу, третьего октября, у Дворца бракосочетания дул ветер с Волги. Жанна вышла из машины в белом кружевном футляре и пальто, которое Станислав Юрьевич придерживал у неё на плечах, чтобы не сдуло. Цветок на лифе за полтора месяца никуда не делся.
Зоя Павловна оглядела невесту с ног до головы.
— Ну вот. Теперь по назначению надето.
Жанна засмеялась и сунула Ольге в руки букет.
— Оль, глянь, третий дошёл? Я пораньше отправила, чтоб в ноябре не думать.
Ольга достала телефон и открыла уведомления.
— Дошёл. Иди, Жанна, тебя зовут.
