Люба проснулась в половину шестого от того, что на улице заходился диким лаем соседский кобель. Она долго лежала, уставившись в потолок с отслоившейся у галтеля водоэмульсионкой, и слушала, как где-то в глубине дома тихо пощёлкивает остывающий котел.
В пятьдесят семь лет одинокое утро редко приносит радость. Опираясь ладонью о край матраса, она встала, подождала, пока переболит слева под лопаткой, и поплелась на кухню. На столике у окна стояла немытая с вечера чашка с присохшей заваркой, а рядом лежала рекламная листовка, которую вчера сунули в калитку: «Ремонт крыш, заборов, спил деревьев. Быстро, качественно. Вадим».
Она накинула халат, сунула ноги в галоши и вышла на крыльцо. Погода стояла паршивая. Середина октября, холодный моросящий дождь превратил глинистую дорожку от дома к калитке в скользкую жижу.
Забор между ее участком и соседями прогнил окончательно. Двухметровый штакетиник, поставленный еще ее мужем Толей лет пятнадцать назад, скривился и лежал на ржавой сетке-рабице. А возле забора возился мужик. На нем была куртка-спецовка, натянутая на широкие плечи, и вязаная шапка, надвинутая до самых бровей.
Мужик орудовал лом-гвоздодером. Заметив Любу, он выпрямился, вытер рукавом нос и улыбнулся. Зубы у него были ровные, мелкие, а глаза светлые, чуть раскосые.
— Здорово, хозяйка! — крикнул он через палисадник. Голос у него был густой, приятный. — Не помешал?
— Да нет, — Люба поплотнее запахнула халат. — Ты к Петровне, что ли?
— К ней. Попросила забор перетянуть, да крыльцо подправить. А то у нее совсем труха. Меня Вадимом звать.
— Любовь Петровна, — зачем-то строго назвалась она.
— Да ладно тебе, Петровна! Какая ты Любовь Петровна? — Вадим ухмыльнулся, легко перешагнул через упавшую секцию забора и оказался на ее территории. — Люба. Любаша. У меня тетка была Люба, красавица, на всю деревню гремела. Ты на нее похожа. Только грустная больно. Чего насупилась-то?
— Забор мой повалил, вот и насупилась, — буркнула Люба, но уходить не стала.
— Эх, забор! — Вадим махнул рукой. — Да этот забор у тебя от одного чиха сложится. Хочешь, я тебе его завтра на новые столбы поставлю? Заборный столбик сейчас два рубля стоит, я у ребят на базе по дешевке перехвачу. По дружбе сделаю. Вполцены.
Люба смешалась. Последние три года после смерти мужа все мужики, приходившие в дом по объявлениям, разговаривали с ней свысока, драли три шкуры за любую мелочь и смотрели как на дуру. Сын Макс жить в поселке не хотел, мотался по вахтам и строил свою жизнь в городе. Дочь Алена вечно сидела в кредитах и приезжала раз в месяц, чтобы выгрести из погреба банки с огурцами да перехватить «до получки» тысячи три-четыре.
— Нету у меня денег на забор, — строго сказала Люба. — Пенсия только пятнадцатого.
— Да какие деньги, Любаш? — Вадим подошел ближе. Он был повыше её, коренастый, плотный. — Ты мне лучше чаю налей. Холодина такая, что собаку не выгонишь. Нальешь чаю с малинкой? А забор я тебе так подниму, на нагели посажу.
Люба потопталась на крыльце. Внутри у нее кольнуло забытое, сладковатое чувство: мужчина на ее дворе, сильный, простецкий, свойский.
— Заходи, — сказала она. — Чайник как раз согрелся.
***
Вадим появился в ее жизни не как сказочный принц, а как умелый, ловкий хозяин, которого ей так не хватало. В первый же день он перетянул сетку, подправил калитку, чтобы не скребла по гравию, и прочистил забившийся коленчатый патрубок под раковиной. Работал споро, без лишних слов.
Вечером он принес чекушку «Пять озер» и плавленый сырок.
— Давай, Любаша, по маленькой. За знакомство, — он налил ей в рюмку. — Я человек простой. Своими руками хлеб зарабатываю. Жена у меня… эх, да чего говорить. Умерла три года назад. Рак. Все выгреб, все клиники объездил, но не спасли. Остался один, как перст. Мотаюсь по шабашкам.
Он смотрел на нее прямо, не мигая, и в этом взгляде Любе мерещилась такая глубокая, мужицкая тоска, что у нее само собой сжалось сердце. Она вспомнила своего Толю. Тот последние пять лет перед инсультом только и делал, что лежал на диване, пил пиво и материл правительство по телевизору. С ним она забыла, когда с ней разговаривали просто так, по-человечески.
— А дети есть? — спросила она, пригубив горькую.
— Дочка… Да далеко она, в Сибири. Замужем за военным, не пишет почти. А дети — эх, Люба, пока мал — сосет палец, вырос — сосет жилы. Это жизнь.
К концу недели Вадим перебрался к ней из строительного вагончика, где, по его словам, «работяги ночами в карты режутся». Своих вещей у него оказалось негусто: спортивная сумка с тремя сменными майками, потертые джинсы да ящик с инструментом.
Он не стеснялся. На третий день после того, как они впервые легли в одну кровать, Вадим встал раньше нее, пожарил картошки с салом.
— Ешь, моя королева, — сказал он, ухмыляясь и хлопая ее по бедру. — А то совсем худая. Одни мослы остались.
Люба краснела, как девчонка, закрывала лицо руками и смеялась. Ей казалось, что в пятьдесят семь лет жизнь дала ей второй шанс. Вадим не искал сложных слов, он хвалил ее стряпню, называл «моя хозяюшка», подминал под себя по ночам жестко, уверенно, без долгих прелюдий. И Люба, отвыкшая от мужской ласки, таяла от этого грубоватого напора.
Дети про Вадима пока не знали. Алена позвонила в конец октября, пожаловалась на то, что у младшего, Васьки, вылез аденоид и надо делать операцию платно.
— Мам, скинь тысячи три, а? До зарплаты Витиной не тянем вообще. Впритык.
Раньше Люба тут же бежала к заначке. Но рядом стоял Вадим, обнимал ее сзади за талию и тихо, губами прямо в ухо, шептал:
— Не давай. Сядут на шею. Ты им не банкомат.
Люба сглотнула слюну и вымолвила в трубку:
— Нету, Ален. Нету денег. На лекарства изошла вся, давление скачет.
— Ты чего, мам? — удивилась дочь. — Всегда же было. Ну ладно, потом перезвоню.
Люба положила трубку. Руки у нее тряслись.
— Вот и молодец, — Вадим поцеловал ее в затылок. — Привыкли, что ты для них живешь. А ты баба еще ого-го! Нам с тобой сарай надо перекрывать, да забор доделывать. Я тут дело одно присмотрел, Любаш.
— Какое дело? — она повернулась к нему, заглядывая в глаза.
— Да парень один в районе пилораму продает. За бесценок отдаст, отдавать долги надо ему срочно. Каких-то полтора миллиона. Если перехватить, мы с тобой через год в золоте ходить будем. Я сам встану за рамку, у меня опыт есть. А ты бухучетом займешься. Ты же у меня умница, в сельпо раньше сидела?
— Сидела… — Люба затаила дыхание. Полтора миллиона — это были почти все деньги, которые остались после продажи родительского дома и лежали у нее на срочном вкладе в Сбере. Она берегла их «на похороны» и «мало ли что с детьми».
— Вот и посчитай, — Вадим обнял ее крепче, уперевшись подбородком в ее плечо. — Будем сами себе хозяева. Ты на новой машине ездить будешь. В юбке красивой. А то ходишь в этом халате, как нищенка. Мне за тебя обидно, понимаешь? Ты у меня красавица.
Ноябрь прошел как во сне. Вадим действовал грамотно, без суеты. Он не торопил ее с деньгами напрямую.
То он притащит с рынка кусок свежей свинины, вырезку, и сам крутит котлеты:
— Ешь, Любаш. Тебе белок нужен, а то опять бледная.
То принесет от знакомого цыгана «золотое» кольцо с камушком — на дешевке явно облупилась позолота, но Люба надела его на палец и не снимала даже когда мыла посуду.
— Мы с тобой, Люба, не пожилые, — говаривал он по вечерам, подливая ей домашнего настойки на смородине. — Мы с тобой в самом соку. Дети твои тебя за человека не считают. Сын когда последний раз приезжал? Полгода назад? А дочь? Только за деньгами. А я с тобой до конца. Мне от тебя ничего не надо, только бы ты улыбалась.
Настойка была дурманящей, сладкой. Люба хмелела быстро. Голова становилась легкой, обиды на детей, накопленные за долгие годы, подтаивали и превращались в сплошной темный ком.
«И правда ведь, — думала она, глядя в темноту спальни, пока Вадим громко похрапывал рядом, закинув на нее тяжелую волосатую ногу. — Аленка приедет — вечно морду крутит: «Ой, мам, у тебя в туалете сыростью пахнет». Макс только ржет: «Мам, ну ты древняя, ноут себе купить не можешь». А Вадик меня жалеет. Вадик мужик. Простой, но верный».
В середине ноября Вадим пришел домой угрюмый. На вопрос Любы только махнул рукой и налил себе полстакана водки.
— Что случилось, Вадечка? — Люба присела рядом на табурет, гладя его по широкой спине.
— Да что… Пилорама уходит. Мужик этот, хозяин, сказал, если до конца недели не внесу аванс, отдаст армянам из района. Пропадёт дело, Люба. Пропадёт. А я уже и с лесником договорился про делянку, и сбыт наметил. Эх, да что говорить… Нету у меня счастья. Как не было, так и нет.
Он ткнулся лицом в её ладони. Люба впервые увидела, как на его глазах блеснули слезы. Для нее это стало последней каплей. Мужчина, сильный, крепкий, плачет у нее на коленях!
— Не плачь, Вадечка… Не надо, — она поцеловала его в лысеющий темный затылок. — Сколько надо?
— Да хотя бы миллион… — глухо пробормотал он через пальцы. — Остальное под расписку отдаст. Да где его взять? У меня на книжке всего триста тысяч оставалось, да и те на инструмент ушли…
— Я дам, — твердо сказала Люба. — Завтра в район поедем, в банк. У меня лежат.
Вадим поднял голова. Глаза у него были сухие, но лицо выражало такое изумление и благодарность, что Люба окончательно уверилась, что делает благое, великое дело.
— Люба… — он схватил её за руки и стал целовать пальцы. — Да я же… да я для тебя… Да я эту пилораму на тебя оформлю! Ты у меня генеральным директором будешь!
— Да зачем мне директор… — застеснялась она, но внутри все потеплело от сладостной гордости.
На следующий день они съездили в Сбербанк. Люба сняла миллион двести — всё, что было на срочном вкладе. Операционистка, молодая девчонка, подозрительно поглядывала на Вадима, который стоял чуть отдаль у рекламного стенда и крутил в руках ключи.
— Любовь Петровна, вы уверенны? Вклад досрочно снимаете, проценты теряются… Почти сорок тысяч потеряете.
— Снимай, — строго сказала Люба. — На дело надо.
Деньги Вадим забрал прямо у крыльца банка. Сунул пухлый конверт во внутренний карман куртки, застегнул молнию и впервые за все время не обнял ее, а просто сказал:
— Молодец, Любаш. Сейчас я к хозяину смотаюсь, оформлю предварительный договор. Ты дуй на автобус, дома будь. Я к вечеру приеду с коньяком, обмоем.
Но к вечеру он не приехал. И к ночи тоже.
Люба не спала всю ночь. Она ходила по пустой кухне от окна к двери, каждые десять минут выбегала на крыльцо и всматривалась в темную дорогу. Телефон Вадима был «недоступен или находится вне зоны действия сети».
К утру у нее поднялось давление. Голова трещала, перед глазами летали серые мушки.
Около десяти утра у калитки звякнул засов. Люба выскочила на крыльцо в одном халате, чуть не поскользнувшись на ледяной корочке.
Вадим шел по двору медленно, покачиваясь. Куртка у него была расстегнута, на отвороте виднелось темное пятно, а от самого него разило перегаром за километр.
— Вадик! — всплеснула руками Люба, подбегая к нему. — Господи, где ты был?! Я ж чуть не умерла тут! Телефон почему отключен?!
— Отстань, — грубо буркнул Вадим, отпихивая её локтем. — Батарея села.
— А деньги? Отдал? Оформил?
Он прошел в кухню, не разуваясь, грязно наследив на чистом линолеуме, и тяжело сел на табурет. Достал из кармана пачку «Явы», закурил прямо в помещении. Раньше он никогда себе этого не позволял, всегда выходил на крыльцо.
— Какие деньги, Люба? — ухмыльнулся он, пуская дым в потолок. — Нету денег.
Люба замерла на пороге.
— Как… нету?
— А вот так. Кинули меня. Хозяин этот… Приехал с какими-то быками, деньги забрал, а расписку не дал. Сказал, старый долг забрал. Поняла?
— Какой долг?! Вадя, это же мои деньги! Все, что у меня было! — у Любы перехватило дыхание, в груди зажгло горячим утюгом. — Поехали в полицию! Прямо сейчас! Поехали!
— Заткнись! — рявкнул Вадим и хлопнул ладонью по столу. — Какая полиция?! Ты совсе́м дура?! Меня в той полиции быстро оформят, у меня… — он осекся, зло сплюнул на пол. — Короче, забудь. Нету денег.
— Как это забудь?! — закричала Люба, впервые возвысив голос. — Ты что говоришь-то?!
Вадим медленно встал. Он казался огромным, чужим и очень опасным. В его светлых глазах больше не было ни лукавых морщинок, ни тепла. Только глухая, мутная злоба.
— Я тебе сказал — забудь, — процедил он, надвигаясь на нее. — Ты мне эти деньги сама отдала. Я тебя за руку в банк не тащил? Не тащил. Ты сама сняла. Так что сиди тихо и не отсвечивай. А будешь орать, я тебе твою будку быстро спалю. Поняла?
Люба отшатнулась, уперлась спиной в кухонный буфет. Она смотрела на него и не узнавала. Где тот ласковый мужик, который жарил ей картошку и называл королевой? Перед ней стоял уличный урка, битый, циничный и злой.
Но самое страшное было в другом: в ее отравленном, полупьяном от застарелого одиночества мозге даже сейчас не щелкнул окончательный тумблер.
«Его просто подставили, — пронеслась дикая, безумная мысль. — Его испугали. Он с горя напился. Ему тяжело…»
— Вадечка… — пролепетала она, протягивая к нему дрожащую руку. — Ну как же так… Что же нам теперь делать?
— Что делать, — Вадим выключил сигарету о край чистой тарелки. — Дом надо продавать.
— Дом?!
— Дом. А что тут сидеть? Участок у тебя в хорошем месте, под дачи пойдет. Миллиона три с половиной дадут. Купим однушку в районе, на меня оформим, чтоб твои дети не приперлись. На оставшиеся деньги я долги закрою и нормальное дело открою.
— Вадя… Это же мой дом… — Люба осела на лавку. — Его Толя строил… Дети тут росла…
— Толя твой в земле давно гниет! — отрезал Вадим. — А дети твои про тебя забудут через день! Ты им нужна? А?! Нужна?!
Он схватил ее за плечи и тряхнул так, что у Любы затрещали шейные позвонки.
— Я с тобой вожусь, дура! Я! Единственный! А ты за гнилые деревяшки держишься! Завтра поедем к нотариусу. Я риелтора уже нашел. Поняла?
Люба смотрела на него с ужасом и… с каким-то рабским, покорным подчинением. За последние три месяца он так вытравил из нее собственную волю, так внушил ей, что без него она ничто, пустое место, брошенная старуха, что идея отдать ему дом уже не казалась ей безумием. Это казалось единственным способом удержать его. Если он уйдет, она останется одна в этой холодной сырости, с опустошенной душой и пустыми карманами.
— Ладно, — выдохнула она одними губами. — Ладно, Вадечка… Только не бросай меня.
На следующий день выпал первый настоящий снег. Он прикрыл грязь на дворе, налип на ветки старой яблони.
В доме было накурено. Вадим лежал на диване в зале, смотрел телевизор и пил пиво. Люба на кухне пекла блинчики, пыталась выслужиться, задобрить его. Руки у нее не слушались, мука рассыпалась по столу.
В половину первого залаял соседский кобель. Снаружи раздался шум мотора.
Люба выглянула в окно и обомлела: у ворот стоял старенький «Хёндэ» сына Максима. Из машины выскочила дочь Алена, а за ней Максим, высокий, хмурый, в расстегнутой пуховике.
Люба ахнула, бросила поварешку и выскочила в коридор.
— Вадя! Там дети приехали!
Вадим даже не повернул головы от экрана.
— Ну и что? Пошли их нах.рен. Скажи, занята.
— Да как нах.рен-то… — Люба засуетилась, вытирая руки о фартук.
Дверь в сенях бабахнула. На пороге появились Алена и Максим. Алена была без шапки, растрепанная, лицо красное от мороза. Максим шел следом, держа в руках тяжелую кожаную папку.
— Мама! — Алена с порога налетела на мать, схватила её за плечи. — Ты почему трубку не берешь?! Три дня! Мы чуть с ума не сошли! Нам из банка звонили!
— Из какого банка? — запнулась Люба, отступая шаг назад.
— Из Сбера! — гаркнул Максим из коридора. — Мне знакомый оператор звякнул, сказал: «Макс, твоя мать вклад закрыла, миллион с лишним на руки взяла с каким-то уголовником». Ты совсем сдурела, мать?!
Из зала, не спеша, вышел Вадим. В руке он держал бутылку пива. Чесал волосатую грудь через разрез майки.
— Че орёте? — вальяжно спросил он, глядя на Максима. — Хозяйка дома сама решает, куда ей деньги девать. Вы кто такие вообще?
Максим замер. Он был моложе Вадима лет на пятнадцать, шире в плечах. Он медленно окинул Вадима взглядом.
— А, вот ты какой, чучело, — тихо и очень опасно сказал Максим.
— Я муж ее… почти… гражданский, — хмыкнул Вадим. — Так что вали отсюда, парень, пока по шее не получил. Мы с Любой сами разберемся.
Люба видела, как у сына набрякли жилы на шее.
— Мама, — Алена схватила Любу за руку. — Мамочка, послушай нас. Мы приехали не ругаться. Мы все пробили про этого мужика. Посмотри на него!
Максим раскрыл папку и вытащил несколько распечатанных листов формата А4.
— На, мам. Смотри. Его зовут не Вадим. Его зовут Гаврилов Игорь Николаевич, 1974 года рождения. Уроженец Вышнего Волочка.
— Что за бред… — запела Люба, пытаясь отвернуться, но Максим жестко взял ее за подбородок и заставил смотреть на листы.
На фото был Вадим. Только чуть моложе, со стрижкой «под ноль» и со шрамом на левой брови. Ниже стоял текст с печатями: «Разыскивается за совершение преступлений, предусмотренных ч. 4 ст. 159 УК РФ (Мошенничество в особо крупном размере)…»
— Смотри, мам! — кричал Максим, пытаясь перебить гул у нее в ушах. — Он три года назад в Кимрах у такой же одинокой женщины дом отжал! Она сейчас в психоневрологическом интернате, потому что он ее феназепамом поил! Смотри!
— Неправда… — пролепетала Люба. Она посмотрела на Вадима. — Вадечка… Это же не ты… Это они всё придумали, чтобы дом себе забрать!
Вадим даже не вздрогнул. Он сделал глоток пива, вытер губы и сплюнул прямо на ковер.
— Ну и что? — сказал он сухо. — Накопал, значит? Молодец, сынок. Быстрый.
У Любы внутри будто оборвалась подпруга.
— Вадя… — шепнула она. — Что он говорит?
— Да забей ты, — Вадим зыркнул на нее с глубоким презрением. — Всё, комедия окончена. Дура ты, бабка.
Он посмотрел на Алену, потом на Максима.
— Короче, спиногрызы. Деньги я забрал, они ушли за долги. Вы ничего не докажете, она мне их сама подарила. Так что идите отсюда.
Люба стояла, опустив руки. В ушах у нее звенело, как будто рядом ударили в тяжелый бронзовый колокол.
«Он меня не любит… — пронеслось в ее выжженной голове. — Не было никакой пилорамы… »
Максим не стал с ним спорить. Он просто сделал шаг вперед и со всей дури врезал Вадиму кулаком в челюсть. Вадим отлетел к буфету, с грохотом посыпались старые хрустальные фужеры.
— Макс, не надо! — закричала Алена. — Полиция у калитки!
В сени уже входили два опера в гражданском, которых Максим привез с собой.
Вадима увезли в наручниках. Он матерился, плевался и обещал вернуться.
На кухне воняло пролитым пивом.
Максим сидел на табурете, молча затягиваясь сигаретой. Алена собирала с пола осколки фужеров.
Люба сидела у окна. Руки лежали на коленях, с облупившейся позолотой на дешевом кольце, которое она так и не смогла снять: палец опух.
— Мам, — тихо сказал Максим. — Мы заявление в полицию написали. Деньги… ну, может, часть через суд выбьем, когда его имущество опишут, хотя вряд ли. Главное, что дом цел.
Люба не отвечала. Она смотрела на старую яблоню за окном, на которую налипал мокрый, тяжелый снег.
— Мам, ну ты чего молчишь? — Алена подошла, села на корточки рядом, положила голову ей на колени. — Мы же рядом. Я по выходным приезжать буду, Ваську привезу.
— Зачем? — тихо, совершенно чужим голосом спросила Люба.
— Что — зачем? — не поняла Алена.
— Зачем вы приехали?
Максим и Алена переглянулись.
— Ты чего, мамуля? — насупился Максим. — Тебя же чуть бомжихой не сделали! Тебя бы обобрали как липку!
— А вам-то что? — Люба медленно повернула к ним лицо. Глаза у нее были сухие, мертвые, как у куклы. — Вы же не приезжали. Раз в месяц по обещанию. Деньги мои вы бы все равно забрали! На аденоиды, на кредиты, на ипотеки! Вы от меня только этого и ждали!
— Мама! — ахнула Алена, поднимаясь с колен. — Ты что такое говоришь?! Мы ради тебя три дня не спали! Мы всех уполномоченных подняли!
— А вы не ради меня, — сухо чеканила Люба каждый звук. — Вы ради дома приехали. Чтобы Вадя… ваш кусок земли не упер. А мне… мне полгода хорошо было. Понимаете вы?! Мне полгода казалось, что я живая!
Она встала.
— Уезжайте. Уезжайте в свой город. Смотреть на вас не могу.
Максим хотел что-то сказать, шагнуть к ней, но Алена дернула его за рукав.
— Пойдем, Макс. Не надо сейчас.
Они ушли. Тихо закрылась дверь, звякнул засов. На улице заурчал мотор, и красные габаритные огни «Хёндэ» растаяли в снежной круговерти.
Люба осталась одна. Она подошла к столу и посмотрела на кольцо на пальце. Позолота сошла окончательно, обнажив грязный, зеленый медно-цинковый сплав.
Она села на табурет, положила руки на клеенчатый стол и завыла в пустом доме.
