— Мам, ну куда я её посажу? Там столы по десять человек, и каждый уже расписан.
— А не надо сажать, Витюша. Скажешь, что у неё теплицы, рассада, ей некогда. Дела.
— Она же мать невесты.
— Вот именно. Мать невесты в резиновых сапогах. Ты видел, как она на рынке стоит? Ведро с огурцами, руки в земле, платок на голове. А там будет Светлана. Ты понимаешь, что такое муж при должности?
Ольга замерла в прихожей с картонной коробкой в руках. Коробку она везла через полгорода, из кондитерской «Сладкий угол», на пробу к свадебному столу. Ключ от квартиры Людмилы Андреевны Виктор дал ей месяц назад. Сказал, что теперь она тут своя. Дверь на кухню была приоткрыта, и оттуда тянуло жареным луком и чужой уверенностью.
— Мам, я уже вычеркнул, — сказал Виктор. — Список у распорядительницы. Галина Петровна даже не знает.
— И слава богу, что не знает. Нервы целее. А с квартирой что?
— В понедельник, в десять утра, в агентстве. Деньги от продажи участка у неё лежат, она говорила. Всё честь по чести.
— Оформим на тебя, — строго сказала Людмила. — Мужчина должен быть хозяином. И трёшку берём, не однушку. Мне ведь тоже где то жить, не в этой же коробке сидеть, когда у вас дети пойдут.
— Мам, Оля может спросить, почему на меня.
— Скажешь, что так для банка проще. Для какого банка, она не поймёт. Она у тебя девочка простая, добрая, уколы ставит. А деньги у матери есть, значит, и мать нам нужна. Но не в зале. В зале сидят приличные люди.
— А с ней что делать в день свадьбы?
— Да что хочешь. Пусть придёт на регистрацию, постоит в уголке в хорошем платье. А потом ей на кухне соберут лоточек, салатики, котлеты, пирожок. Вызовем такси, и поедет к себе, к помидорам. Скажем, что устала, что пожилому человеку вредно сидеть допоздна.
— Ей же шестьдесят нет. Пятьдесят девять.
— Вот и говорю, возраст.
Ольга почувствовала, как пальцы сами сжали коробку так, что картон промялся. Внутри что то хрустнуло. Наверное, безе.
Она толкнула дверь плечом.
— Здравствуйте, — сказала она. — Я принесла пирожные. На пробу.
Виктор вскочил со стула. Лицо у него было как у школьника, которого поймали с чужой тетрадью. Людмила Андреевна не вскочила. Она медленно положила половник на подставку и вытерла руки о фартук, на котором были нарисованы лимоны.
— Оленька, ты уже пришла? А мы тут о меню. Обсуждаем.
— Я слышала, о чём вы обсуждаете.
— Подслушивать нехорошо, — сказала Людмила.
— Маму из списка вычёркивать тоже нехорошо.
— Оль, ты не так поняла, — быстро заговорил Виктор. — Это не вычёркивание. Это временная мера. Там такие люди будут, понимаешь, разговоры, ну зачем нам лишние неловкости. Мама просто не сможет себя там чувствовать.
— Это ты за неё решил, как она себя будет чувствовать?
— Я заботился.
— О ком?
Виктор открыл рот и закрыл. Людмила Андреевна вздохнула, как вздыхает учительница, которой достался слабый класс.
— Девочка моя, давай без драмы. Ты женщина неглупая. Жизнь знаешь. Есть люди, которые вращаются, а есть люди, которые растят капусту. Галина Петровна достойный человек, я ничего не говорю. Но на твоей свадьбе должны быть те, кто Виктору поможет по службе. Светлана Аркадьевна нужна ему как воздух. А что до денег, так это семейное дело. Мать дочери помогает. Что тут стыдного?
— Стыдного то, что вам нужны её деньги, а её саму надо отправить домой с лоточком.
— Не с лоточком, а с угощением.
— В контейнере. В такси.
— Ну зачем ты утрируешь.
Ольга поставила коробку на стол, между солонкой и тарелкой с луком.
— Это вам, — сказала она. — Берите, пробуйте. Только пирожные хорошие, из приличного места. Для приличных людей.
— Оля, подожди, — Виктор шагнул к ней. — Давай поговорим наедине.
— Нам не о чем говорить, Витя. Ты сказал всё, что хотел, а я всё услышала.
Она вышла в прихожую и достала из кармана куртки колечко. Колечко было скромное, с маленьким камешком. Виктор выбирал его долго и потом рассказывал всем знакомым, сколько оно стоило. Ольга положила его на тумбочку рядом с вазой, где стояли сухие цветы.
— Я не пойду за тебя, пока ты не поймёшь, что сделал. А ты, кажется, не поймёшь.
Дверь закрылась тихо. Она даже не хлопнула. Ольга много лет работала в поликлинике и знала, что самые важные вещи делаются без шума.
На улице было сыро, начинался октябрьский вечер. Она дошла до остановки, села на мокрую скамейку и только тогда заметила, что у неё дрожат колени.
Автобус на пригород ходил раз в сорок минут. Ольга ехала у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и думала о том, что ей тридцать четыре года, и за эти тридцать четыре года она никогда не была такой дурой, как последние восемь месяцев.
Познакомились они в поликлинике. Виктор пришёл на приём к терапевту со спиной, сел в коридоре возле процедурного кабинета, и Ольга, проходя мимо, предложила ему подушку. Он тогда посмотрел на неё так, будто ему подали бокал вина, а не подушку. Потом принёс конфеты. Потом цветы. Потом стал встречать после смены. Говорил красиво. Рассказывал про свою стройфирму «Горизонт Плюс», про объекты, про планы. Про маму говорил с придыханием. «Мама у меня человек старой закалки, всё в доме сама». Ольга, которая сама ходила по палатам и умела разговаривать с самыми капризными бабушками, думала, что уж со свекровью она как нибудь поладит. Не поладила. Но терпела. Улыбалась. Хвалила котлеты, с которых Людмила Андреевна снимала пробу ложкой, а потом этой же ложкой вытирала край кастрюли.
А мама.
Мама, Галина Петровна, двадцать лет назад осталась одна с шестилетней Олей. Муж собрал чемодан и уехал искать лучшей доли, да так и не нашёл ни доли, ни дороги обратно. Галина не плакала при дочери. Она взяла лопату, взяла заём у соседки и посадила первые помидоры на шести сотках. Потом поставила одну теплицу. Потом вторую. Потом пятую. Ольга до сих пор помнила запах ранней весны, когда по всему дому стояли ящики с рассадой, и мама поливала их из старой кружки, и пела что то тихо, сама себе.
Эти руки подняли дочь, выучили на медсестру и дали ей всё, что нужно человеку. И эти руки теперь, оказывается, были недостаточно чистыми для свадебного стола.
— Конечная! — крикнул водитель. — Дальше не идём!
Ольга вышла. До маминого дома надо было ещё пройти минут десять по грунтовке между голыми яблонями. Калитка была не заперта. В теплицах горел свет. Ольга поняла, что мама ещё работает.
— Олька? — Галина выглянула из дальней теплицы. На ней была старая куртка, на голове платок, на ногах резиновые сапоги в налипшей земле. В руках Галина держала лоток с рассадой, зелёные ростки перцев торчали из ячеек, как маленькие флажки. — Ты чего это в такую темень? Случилось что?
— Ничего. Соскучилась.
— Врёшь, — сказала мама спокойно. — У тебя нос красный, и ты куртку не застегнула. Ну иди в дом, я сейчас закончу. Чайник поставь.
В кухне пахло сушёной мятой и печкой. Ольга села на табуретку у окна, посмотрела на знакомый клеёнчатый стол с вишенками, на старые часы с кукушкой, которая давно не куковала, и вдруг заплакала. Тихо, без всхлипов, как плачут люди, которым долго нельзя было.
Галина вошла, стащила платок, вымыла руки под рукомойником и молча села напротив. Она ничего не спрашивала. Она вообще умела молчать так, что человек сам начинал говорить.
— Мам, я ушла от Виктора.
— Так. Насовсем?
— Не знаю. Нет. Не знаю. Мам, они хотели тебя на свадьбу не звать.
— Кто хотел?
— Он. И его мать. Вычеркнули из списка. Сказали, что у них будет важная гостья, жена какого то начальника, а ты… — Ольга вытерла щёки ладонью. — Ты в сапогах. Тебя хотели отправить домой с едой в контейнере.
Галина помолчала. Часы с кукушкой тикали. Где то в углу мышь шуршала в мешке с луком.
— С едой, значит, — повторила мама.
— С лоточком. Так и сказали.
— А про квартиру они что говорили?
Ольга вздрогнула.
— Откуда ты…
— Дочка, мне шестьдесят без года. Я что, не вижу? Виктор твой как придёт в гости, так всё про цены на жильё, да про то, что в городе сейчас вообще невозможно. Как будто я не понимаю, к чему он гнёт. Я думала, что я подозрительная старуха. Думала, ладно, пускай, ради дочки потерплю.
— Мам, они хотят оформить квартиру на Виктора. И чтобы Людмила Андреевна с нами жила.
— Вот как.
Галина встала, подошла к плите, где закипал чайник, и стала возиться с заваркой. Спина у неё была прямая. Ольга смотрела на эту спину, на седую прядь, выбившуюся из под заколки, и вдруг подумала о том, что мама никогда не жаловалась. Ни когда холодным летом гнили помидоры. Ни когда град выбил стёкла в двух теплицах. Ни когда покупатели на рынке торговались за рубль и кривили носы.
— Знаешь, сколько стоит один день на рынке в июле? — спросила Галина, разливая чай. — Пять утра подъём. Вёдра, ящики, весы. Весь день стоишь, ноги гудят. Один подойдёт, посмотрит свысока. «А почему у вас огурцы кривые?» А я говорю, потому что настоящие. Не магазинные. И человек уходит. А я продолжаю стоять.
— Мам…
— Я не к тому. Я к тому, что каждая копейка на этом участке из моей спины выросла. Каждая. Я этот участок на дороге продала не потому, что мне деньги не нужны, а потому, что хотела, чтобы тебе было где жить. Чтобы у тебя была своя квартира. Просторная, светлая, чтобы дети были, чтобы ты не по съёмным углам. И на банкет я бы тоже заплатила. Я уже договорилась в «Золотом колосе», внесла предоплату.
— Ты ничего мне не говорила.
— Хотела сделать сюрприз. Вот тебе и сюрприз.
Она села, отпила чай и посмотрела на дочь долгим внимательным взглядом.
— Оль, ты его любишь?
— Не знаю, мам. Я думала, что да. А сегодня стояла в прихожей и слушала, как он говорит про тебя, и поняла, что я его, кажется, и не знала вообще.
— Бывает.
Они долго сидели молча. Потом Галина встала и принесла из шкафа банку малинового варенья, достала два блюдца, а ложки вытерла полотенцем, не доверяя чужой чистоте даже в собственном доме.
— Ты ешь. Нервы лучше всего сладким лечить. Это я тебе как человек с опытом говорю.
Ольга засмеялась сквозь слёзы. Первая за вечер улыбка вышла кривая, но живая.
Около девяти зазвонил мамин телефон. Старенький, кнопочный, он лежал на подоконнике между банкой с огуречными семечками и пучком сухого укропа. Галина взяла трубку, нахмурилась, потом сделала дочери знак молчать и включила громкую связь.
— Галиночка Петровна, добрый вечер! — раздался в кухне медовый голос Людмилы Андреевны. — Это Людмила, мама Виктора. Не отвлекаю? Я вот хотела поговорить по поводу завтрашнего, ну, то есть, послезавтрашнего, в понедельник у нас.
— Слушаю вас, Людмила Андреевна.
— Я хотела сказать, что мы все очень волнуемся. Оленька у нас такая трепетная, я ей позвонила, а она трубку не берёт. Вы не знаете, где она?
— Не знаю, — ровно сказала Галина.
— Ну ничего, найдётся. Девочка молодая, нервы. Вы не беспокойтесь. Главное, чтобы в понедельник всё прошло гладко. Мы с Витей уже и квартиру присмотрели, замечательная, на четвёртом этаже, три комнаты, окна во двор, тихо. Витя всё оформит, вы только документы привезите. А по свадьбе не переживайте. Мы всё организуем, вы можете вообще ни о чём не думать. Устанете. Мы вам на кухне всё красиво упакуем, с собой возьмёте. Свадьба это же шум, суета, пожилому человеку тяжело.
Галина молчала. Ольга видела, как на её скулах побелела кожа.
— Упакуете, значит, — сказала мама тихо.
— Конечно! Как положено. Салатики, горячее, пирожное. Всё в красивых контейнерах. Вы ни в чём не будете нуждаться.
— А за столом, Людмила Андреевна, я сидеть не буду?
На том конце повисла пауза. Совсем короткая, но Ольга её услышала. Так в поликлинике слышишь секунду между вопросом врача и ответом больного, когда понимаешь, что человек сейчас соврёт.
— Ой, ну что вы, Галина Петровна, вы, конечно, будете. На церемонии. А потом, как мы с вами договаривались…
— Мы с вами ни о чём не договаривались.
— Ну как же, Витя говорил…
— Спокойной ночи, Людмила Андреевна.
Галина нажала красную кнопку и положила телефон на подоконник. Потом аккуратно, двумя пальцами, поправила пучок укропа.
— Мам, — сказала Ольга.
— Тихо.
— Мам, прости.
— За что тебе просить прощения, дурочка? Ты то при чём? Ты у меня умница, ты вовремя пришла и всё услышала. Были бы мы с тобой слепые, так бы и пошли, как телята, по этой дорожке. Я бы им квартиру купила, и ты бы жила у чужой тётки на птичьих правах. А я бы сидела на кухне с контейнером.
— Они не плохие люди, наверное. Просто… вот так им хочется.
— Хочется им. А мне чего хочется, их не волнует. — Галина встала, прошла к окну и посмотрела в чёрное стекло, где отражалась её кухня и две женщины за столом. — Ладно. Ложись, Оля. Спальня твоя, как была. Бельё свежее, я на прошлой неделе меняла. Завтра у нас с тобой много дел.
— Каких?
— Увидишь.
Ночью Ольга долго не могла уснуть. Она лежала в своей девичьей комнате под старым ватным одеялом, глядя на светлое пятно луны на потолке, и вспоминала, как Виктор в первый вечер предложил проводить её до дома и как бережно держал над ней зонт. Он был вежливый. Умел быть вежливым. Это, видимо, и обманывало. Вежливость, оказывается, ничего не значит, если за ней нет простого человеческого уважения.
В три часа ночи в коридоре послышались шаги. Мама прошла на кухню, зажгла лампу. Ольга накинула кофту и вышла. Галина сидела за столом, перед ней лежала папка с документами, сберегательная книжка, договор с агентством, телефонная трубка.
— Не спишь? — спросила Ольга.
— Считаю.
— Что считаешь?
— Что у меня есть. — Галина провела ладонью по бумагам. — Знаешь, Оль, я всю жизнь думала, что главное, это чтобы дочь устроилась. Чтобы мужик хороший, дом тёплый. А выходит, главное, чтобы дочь не боялась уйти. Ты сегодня ушла. Не испугалась. Вот это мне важнее любой квартиры.
— Мам, но ведь я могу и не…
— Ничего ты не можешь, пока я не скажу. Слушай меня внимательно. Утром мы едем в агентство. Я сама. А ты, если хочешь, придёшь потом, к одиннадцати, к зданию на площади, где часы. Только никому не звони и не отвечай, если Виктор будет трезвонить.
— Он, наверное, уже звонил.
— Двенадцать раз. Телефон у тебя на тумбочке горит.
Ольга хотела что то сказать, но мама подняла руку.
— Иди спи.
В понедельник утром Галина Петровна надела своё лучшее платье. Тёмно синее, шерстяное, с брошью в виде веточки, которую когда то подарила ей мать. Волосы собрала в аккуратный узел, подкрасила губы. Обувь выбрала не парадные туфли, а удобные ботинки на низком каблуке, в которых можно было и по лужам, и по паркету. На плечо повесила сумку, достала из неё папку и вышла в моросящий октябрьский день.
В агентстве «Надёжный дом» пахло кофе и свежим ремонтом. Виктор и Людмила Андреевна пришли заранее. Виктор в светлом костюме, с портфелем, при галстуке. Людмила в бежевом пальто с воротником, которое она называла «английским кроем». Они сидели на кожаном диванчике в приёмной и смотрели на дверь. Рядом стояла агент Эльвира Сергеевна, молодая, быстрая, с блокнотом.
— А вот и Галина Петровна! — вскочила Людмила. — Мы вас заждались. Как доехали? Не устали? Оленька не с вами?
— Здравствуйте, — спокойно сказала Галина. — Оля на работе.
— Какая жалость. — Людмила скользнула взглядом по платью Галины, по броши, по ботинкам. — Ну, ничего, мы всё сами, нам не впервой. Эльвира Сергеевна, мы готовы, подписываем?
— Давайте пройдём в кабинет, — сказала Эльвира Сергеевна.
В кабинете за широким столом лежал договор. Три экземпляра, ручки, прозрачная папка с печатью. Эльвира начала рассказывать про объект, про этаж, про площадь, про коммуникации. Виктор кивал. Людмила прищуривалась, как кошка на горячем молоке. Галина слушала молча и смотрела на свои руки, лежащие на сумке.
— Итак, — Эльвира Сергеевна подвинула бумаги. — Покупатель Виктор Андреевич Корнеев. Сумма сделки внесена со счёта Галины Петровны Ермаковой. Верно?
— Верно, — быстро сказал Виктор.
— Неверно, — сказала Галина.
В кабинете стало тихо. Слышно было, как за стеной щёлкает принтер.
— Простите? — Эльвира подняла брови.
— Я отзываю своё согласие на сделку. — Галина говорила негромко, но каждое слово ложилось на стол, как гвоздь. — Деньги остаются у меня. Прошу вас внести это в протокол, если такой есть, а нет, так хотя бы запишите в блокнот.
— Галина Петровна! — Виктор привстал. — Вы что, шутите?
— Я никогда не шучу на деловых встречах, Виктор Андреевич. Я человек простой, но обязательный.
— Но мы же договорились. Мы всё обсудили.
— Это вы с мамой обсудили. Меня в обсуждение не звали. Я как раз стояла в уголке. Так, кажется, вы говорили?
Людмила Андреевна побледнела.
— Галина Петровна, дорогая, давайте не будем при посторонних. Мы же родные люди.
— Родные, — повторила Галина. — Хорошее слово. Только родных не вычёркивают из списка гостей. И не отправляют домой с лоточком.
— Это было недоразумение, — быстро сказал Виктор. — Оля вам, наверное, всё неправильно передала. Она эмоциональная.
— Оля передала правильно. А вот вы, Людмила Андреевна, в тот же вечер мне позвонили и сами всё повторили. Про контейнеры. Про красивую упаковку.
Эльвира Сергеевна закрыла блокнот и тихо сказала:
— Я, пожалуй, выйду, чтобы вам не мешать.
— Не надо, — сказала Галина. — Останьтесь. У меня к вам тоже дело.
Она открыла папку и достала другой договор. Бумаги у неё лежали ровно, одна к одной. Было видно, что человек готовился всю ночь.
— Мне нужна двухкомнатная квартира в районе поликлиники номер семь. Там есть две подходящих, я смотрела объявления. Покупатель моя дочь, Ольга Викторовна Ермакова. Регистрация только на неё. Деньги мои, оформление за мой счёт. Сегодня сможем?
— Сможем, — осторожно сказала Эльвира. — Если продавцы на месте. Я сейчас позвоню.
— Звоните.
Виктор стоял посреди кабинета, и лицо у него шло красными пятнами. Он выглядел как человек, который на твёрдой дороге вдруг провалился в сугроб.
— Галина Петровна, это нечестно. Мы уже сообщили в ресторан. Мы внесли аванс за зал.
— Вы внесли?
— Ну… мы собирались. Я брал кредит на банкет, потому что рассчитывал, что вы поможете.
— Рассчитывали, — кивнула Галина. — Это называется планирование. Хорошая вещь. Только планировать надо на свои деньги.
— Вы не имеете права так с нами поступать! — Людмила Андреевна говорила уже без мёда, голос у неё стал тонкий, визгливый. — Мы вам не чужие. Мы вам дочь хотим в хорошую семью взять!
— Хорошая семья, Людмила Андреевна, это когда мать невесты не стоит в уголке. А вы, простите, смотрите на меня так, будто я тряпку принесла в ваш дом. Я вас понимаю. Вы привыкли, что люди должны соответствовать. Вот только я не соответствую. Я земляная. Я огуречная. Я капустная. А деньги эти пахнут землёй, как и положено честным деньгам. Вам они не подошли, пахнут не тем, чем надо.
— Мама, пойдём, — Виктор потянул Людмилу за рукав. — Это бесполезно.
— Я ещё не договорила!
— Договорили, — сказала Галина.
Людмила Андреевна открыла рот. Но под спокойным взглядом Галины слова застряли. Она резко повернулась и вышла, цокая каблуками. Виктор постоял, словно хотел что то сказать, но так и не нашёл ни слова. Он взял портфель и пошёл следом. В дверях он обернулся:
— Скажите Оле, что я позвоню.
— Скажу, — кивнула Галина. — Только звонить вам, Виктор, придётся долго. Она сама решит, брать трубку или нет.
Дверь закрылась.
Эльвира Сергеевна кашлянула и аккуратно положила телефон на стол.
— Знаете, Галина Петровна, я тут уже шесть лет работаю. Всякого видела. Но чтобы так спокойно…
— Сколько мне вам сказать, девочка, это не спокойствие. Это двадцать лет на рынке. Там либо научишься, либо уйдёшь.
— Квартиру на улице Липовой могут показать через час. Хозяйка свободна. Два этажа, окна на сквер.
— Показывайте.
В одиннадцать Ольга сидела на скамейке у здания с часами и смотрела на облупленный циферблат. Она отпросилась на два часа, главная сестра, Нина Ивановна, ворчала, но отпустила. Телефон Ольга выключила ещё утром. Мимо шли люди, пахло мокрыми листьями и жареными пирожками из ларька.
Мама вышла из дверей агентства в сопровождении Эльвиры, и по её лицу Ольга сразу поняла, что всё сделано. Мама улыбалась. Не широко, не победно, а как человек, который закрыл тяжёлую калитку и повернул ключ.
— Ну что, доченька, поехали смотреть твоё жильё.
— Моё?
— Твоё. Пока на бумаге, но через неделю будет на твоё имя. Две комнаты, кухня, балкон. Рядом остановка, рядом твоя поликлиника, всё как ты любишь. Хозяйка там цветы на подоконнике оставляет, говорит, пусть остаются, если тебе нравятся.
Ольга почувствовала, как у неё подкашиваются колени. Она обняла маму, прямо на ступеньках, при всех. От маминого пальто пахло землёй и чем то горьковатым, травяным.
— Мам, а как же… Виктор?
— А Виктор пусть сам решает свои дела. Он взрослый человек, ему тридцать восемь. Ему маму надо слушать, вот пусть слушает.
— Ему же теперь кредит платить за ресторан.
— А как же. Каждый платит за свои решения. Это справедливо.
— Тебе не жалко?
Галина помолчала. Потом посмотрела на дочь серьёзно.
— Жалко. Но не его. Мне жалко время, которое ты на них потратила. Восемь месяцев. А это, между прочим, три урожая рассады.
Вечером Виктор звонил двадцать три раза. Ольга пересчитала, когда наконец включила телефон. Были ещё сообщения. Сначала сдержанные. «Оля, давай поговорим». Потом растерянные. «Оля, мама вчера погорячилась». Потом злые. «Твоя мать меня опозорила перед агентом». Потом снова жалобные. «Мне же теперь ресторану платить, ты понимаешь?»
Ольга читала всё это, сидя на кухонном диване в мамином доме, и думала, как странно устроен человек. Ни в одном сообщении Виктора не было слова «извини». Не потому, что он забыл. Просто он действительно не понимал, за что извиняться.
Через два дня позвонила Людмила Андреевна. Ольга взяла трубку, потому что была уверена, что справится.
— Оленька, — начала Людмила, и по голосу было слышно, что она репетировала. — Ты же умная девочка. Давай забудем эту глупую историю. Витя места себе не находит. Мы все погорячились. Свадьбу можно сохранить, зал на тридцатое, отменять жалко, неустойка большая. Ты мать уговори, а мы вас примем как родных. Светлана Аркадьевна уже и подарок присмотрела.
— Людмила Андреевна, — сказала Ольга. — А Галину Петровну вы приглашаете за стол?
На том конце снова повисла знакомая пауза.
— Ну… мы подумаем.
— Тогда я подумаю тоже.
Она положила трубку и пошла помогать маме пересаживать лук в ящики. Руки сами тянулись к земле. Земля была тёплая, влажная, послушная. Ольга почему то вспомнила, как в детстве думала, что мама умеет разговаривать с растениями. А на самом деле мама просто умела ждать. Ждать, пока корни окрепнут. Пока ростки поднимутся. Пока человек сам поймёт, что ему нужно.
Свадьба так и не состоялась. В «Золотом колосе» неустойку с Виктора взяли полную, и ему пришлось платить кредит с зарплаты. Людмила Андреевна говорила знакомым, что девочка оказалась с характером и неблагодарная. Знакомые кивали. Но кое кто из них потихоньку покупал у Галины рассаду, потому что, как ни крути, помидоры у неё выходили лучшие в области.
Светлана Аркадьевна, та самая, у которой муж при должности, так и не узнала, что из за неё в чужой семье рухнула целая свадьба. Она вообще бы удивилась, потому что ни разу в жизни не собиралась судить людей по резиновым сапогам. Но этого уже никто не проверит.
Ольга переехала в свою квартиру в ноябре. Там пахло чужой краской и мандаринами, которые оставила прежняя хозяйка в вазочке на подоконнике. Мама привезла три ящика с цветами, два мешка земли и занавески. Они вдвоём вешали карнизы, спорили, где поставить диван, смеялись над тем, как Галина Петровна встала на табуретку и чуть не упала.
— Тихо тут, — сказала Ольга вечером, сидя на полу посреди коробок. — Непривычно.
— Тишина тоже привычка, — ответила мама. — Через месяц сама свою музыку найдёшь.
— А если я одна останусь?
— Останешься, значит, останешься. Зато без лоточка.
Они обе рассмеялись.
В декабре, в один снежный вечер, когда Ольга вернулась после смены, на лестничной площадке её ждал Виктор. Он стоял, прислонившись к стене, в мокром пальто и с букетом хризантем, замёрзший и непривычно маленький. Ольга остановилась на последней ступеньке.
— Откуда ты адрес знаешь? — спросила она.
— Нина Ивановна сказала. Я приходил в поликлинику, спрашивал. Она сначала не хотела, но я объяснил, что очень надо.
— И что тебе надо, Витя?
— Поговорить. — Он переступил с ноги на ногу. — Оль, я всё понял. Правда. Я дурак был. Я не должен был слушать маму, но ты же знаешь, какая она, она одна меня растила, я привык, что она всегда права.
— Я понимаю.
— Правда? Значит, ты не злишься?
— Я не злюсь. Я просто живу в другом месте теперь. В прямом смысле.
Виктор протянул ей цветы. Ольга посмотрела на них, но не взяла.
— Кредит за ресторан я уже наполовину выплатил, — сказал он, как будто это был веский довод. — Мама со мной почти не разговаривает. Говорит, что это всё из за твоей матери. Но я не согласен. Я понимаю, что виноват.
— Ты это правда понимаешь?
— Да. То есть я стараюсь понять.
— Это разные вещи.
— Оль, ну давай хотя бы чаю попьём. Я замёрз, ноги промокли. Ну пять минут. Я просто поговорить хочу, без претензий.
Ольга долго смотрела на него. На потёртый воротник пальто, на хризантемы, на глаза, которые больше не прятались, а смотрели прямо и просительно. Где то внизу хлопнула дверь подъезда, потянуло сквозняком, и в коридоре зашуршали листья, занесённые с улицы.
— Пять минут, — сказала она, доставая ключи. — Ботинки снимешь на коврике. Тапочки гостевые в шкафу. Мама вышивала, не перепутай.
— Хорошо.
— И хризантемы свои поставь в ведро. У меня ваз нет. Я здесь всего месяц живу.
— Оль, а ты… ты меня простишь когда нибудь?
Ольга повернула ключ и открыла дверь. Из квартиры потянуло теплом и запахом мандариновой кожуры.
— Не знаю, Витя. Заходи, там видно будет.
