— Ты меня вообще слышишь или нет?
Наушники слетели с головы так резко, что дужка царапнула Артёму ухо. Он вскочил с кровати, и альбом, лежавший у него на коленях, соскользнул на пол.
— Мам, ты чего? Ты же говорила, собрание до восьми.
— Оно закончилось. Для меня оно закончилось на втором слове. — Ирина стояла в дверях в мокром плаще, сумка так и висела на плече. — Знаешь, что мне сказала Елена Петровна? При всех сказала, при тридцати родителях!
— Что?
— Что у моего сына двойка по алгебре. Двойка по физике. Двойка по химии. А по русскому он умудрился написать диктант так, что она сама удивилась. Это не четверть, Артём, это провал. Мне пришлось сидеть и кивать, как будто я не мать, а девочка, которую вызвали к директору.
— Я исправлю, — сказал он тихо.
— Ты каждый раз так говоришь. Каждый раз! Я уже наизусть знаю эту фразу, могла бы на магнитофон записать и включать.
Он наклонился за альбомом, но мать оказалась быстрее и наступила на край листа каблуком мокрого ботинка. Артём замер.
— Мам, подними ногу. Пожалуйста.
— Пусть лежит. Ты мне сейчас в глаза посмотри. В глаза, а не в пол.
Он поднял голову. Лицо у матери было красное, с белыми пятнами на скулах. Такой он видел её нечасто, обычно она бывала просто усталой, с тёмными кругами под глазами и привычкой тереть переносицу.
— Я стараюсь, — сказал он. — Правда. Я сижу над этими уравнениями по два часа. Читаю параграф, всё вроде понятно, а потом открываю задачник, и там как будто другой язык. Буквы те же, а смысл уехал куда-то.
— Два часа он сидит. А что ты делал в эти два часа, интересно? Рисовал?
Артём промолчал, и это молчание сказало за него всё.
— Понятно, — Ирина выдохнула. — Значит, рисовал.
— Мам, это единственное, что у меня нормально получается. Хоть что-то.
— Нормально получается! — она коротко, зло засмеялась. — Через девять месяцев у тебя экзамены. После них либо ты идёшь в нормальный класс, где учат думать, либо в училище на поварёшку. А ты мне про каракули. Увлечение, да? Хобби? Хобби бывает у людей, у которых всё остальное в порядке. У тебя в порядке что?
— Ничего, — сказал Артём.
— Вот именно. Завтра садишься за физику с шести. Галина Аркадьевна придёт в четверг, я ей уже позвонила, она готова прибавить час. Я за это плачу, между прочим, не маленькие деньги.
Она убрала ногу с альбома и вышла, оставив дверь распахнутой. В коридоре зашуршал плащ, хлопнула дверца шкафа. Артём сел на пол и стал разглаживать измятый лист. На нём был двор с перевёрнутой лодкой, которую кто-то много лет назад приволок и забыл. След каблука лёг ровно поперёк неба.
В ту ночь он долго не мог заснуть. Слушал, как на кухне мать гремит посудой тише обычного, будто пытаясь не показать, что ещё не остыла. Потом услышал, как она набирает чей-то номер, и понял: звонит отцу. Артём знал, чем всё кончится. Отец, живший в другом городе уже четыре года, скажет «разберись сама», потом «я переведу, сколько смогу», потом пошлёт открытку к Новому году. Голос матери в трубке стал глухим и усталым. Слов он не разбирал, но по интонации было ясно: она просит, и ей отказывают.
Артём лёг на живот и, не включая свет, стал водить пальцем по простыне. Линия двора, лодка, забор. Рисовал он давно. В пять лет разрисовал обои в прихожей, и мать тогда не ругала, только вздохнула и сказала соседке: «Весь в деда, тот тоже всё чертил». Дед, правда, чертил на заводе схемы, это был совсем другой труд. Мать тогда ещё смеялась. Он помнил её смех, звонкий, с коротким всхлипом в конце. Где он теперь?
Неделя тянулась серая. Утром Ирина уходила на работу в управляющую компанию, где сводила чужие цифры, вечером возвращалась и, не раздеваясь, шла к его столу проверять, раскрыт ли учебник. Он раскрывал. Страницы лежали перед ним как стена из зашифрованных значков. Синус, косинус, степени, молекулярные массы. Он перечитывал одно и то же, и слова проскальзывали мимо, как вода между пальцами. Зато стоило отвернуться к окну, и он сразу видел, что серая крыша напротив на самом деле вовсе не серая. Там была охра, там был синий, там зелёный от мха на коньке. Глаз сам разбирал цвета, без всякого усилия.
Максим Гусев, его друг с первого класса, сидел на соседнем ряду и ловил каждую его гримасу.
— Опять мама? — шепнул он на перемене.
— Каждый день, — ответил Артём. — Слушай, а ты как это понимаешь? Вот эту штуку с дискриминантом.
— Да никак не понимаю, я просто формулу заучил, и всё. Давай я тебе на пальцах покажу.
Но на пальцах получалось у Максима так же мутно, как у самого Артёма в голове. Они сидели на подоконнике, жевали принесённые из дома бутерброды и молчали, и в этом молчании было больше понимания, чем во всех объяснениях.
В четверг, когда Галина Аркадьевна ушла, оставив после себя запах кофе и стопку листов с примерами, Артём впервые за долгое время получил возможность выдохнуть. Мать ещё не вернулась. Он достал из-под кровати большую картонную папку. Там лежали рисунки за последние два года: двор и лодка, старый клён возле школы, соседская бабушка Зинаида с котом на плече, рынок, воробьи на проводах, ряд пустых скамеек у остановки. Рисунков было около восьмидесяти. Он любил их все, как любят людей, с которыми не нужно говорить.
Последним в папке лежал лист, о котором он никому не рассказывал. Мать заснула за столом на кухне, прямо над какими-то ведомостями, очки съехали набок, щека легла на сложенные руки. Он тогда боялся дышать, стоял в дверях и рисовал её быстро, углём, пока она не пошевелилась. Получилась женщина, которая, кажется, должна проснуться и сказать что-то доброе. Вот только она никогда этого не говорила.
В пятницу он принёс из школы две двойки сразу. Одну за контрольную по химии, вторую за проверочную по алгебре, которую решал, честно стараясь, целый урок.
Мать прочитала записи в дневнике стоя в прихожей, не разуваясь. Артём смотрел на её руки и видел, как они мелко дрожат.
— Две, — сказала она. — Одна за другой. В один день.
— Мам, давай я объясню…
— Что ты объяснишь? Что? Что опять не получилось? — Она положила дневник на тумбочку и сжала пальцы. — Я работаю с восьми утра до семи вечера. По субботам подрабатываю, считаю отчёты соседней фирме. Ты знаешь, почему я их считаю? Ради того, чтобы Галина Аркадьевна приходила к тебе два раза в неделю. Полторы тысячи за час, Артём. Полторы тысячи! Я себе за эти деньги ботинки не могу купить, хожу в этих третий год. А ты мне приносишь двойку.
— Я понимаю.
— Ничего ты не понимаешь! Тебе пятнадцать лет, тебе кажется, что всё само падает с неба. Я выросла в семье, где на мне экономили каждую копейку. Я мечтала учиться дальше, но не на что было. Я всё сделала, чтобы у тебя была возможность, а ты…
Голос у неё сорвался. Она прошла мимо него в его комнату, и Артём, вдруг сообразив, куда она идёт, бросился следом.
— Мам, не надо!
Она уже увидела. Картонная папка стояла на столе открытая, он не успел её спрятать. Рисунки лежали стопкой, один поверх другого, и верхним оказался двор с лодкой.
— Вот чем ты занят. Вот где у тебя все силы. — Ирина схватила стопку обеими руками. — Вот куда уходят два часа. Двор. Скамейки. Кошки.
— Мама, положи, пожалуйста.
— Я тебя просила думать об экзаменах! Я тебя просила!
Первый лист она разорвала пополам. Звук был сухой, короткий, почти как щелчок. Потом ещё и ещё. Она рвала их уже не глядя, мяла в кулаках, бросала на пол и топтала, и в том, как она это делала, было что-то совсем неузнаваемое, словно в неё вселился другой человек, а мать куда-то отступила. Старый клён хрустнул под каблуком. Баба Зина с котом разошлась на клочья. Артём пытался перехватить её руки, она отталкивала его локтем, не замечая, и дышала хрипло, быстро.
— Хватит! — закричал он. — Хватит, слышишь?! Это всё, что у меня есть!
Она остановилась только тогда, когда пальцы сами сжали последний лист из папки. Он был плотнее остальных, уголь на нём осыпался. Ирина разорвала его почти механически, и лишь потом, глядя на половинки в своих руках, увидела, что на одной из них нарисована женщина, склонившаяся над бумагами. Очки сползли на кончик носа.
Она подняла голову. Артём стоял посреди комнаты, на полу, среди обрывков, и смотрел на неё так, будто она вдруг заговорила на чужом языке. Он был не в слезах и не в крике, а в полном смятении, и от этого его лицо казалось совсем детским.
— Ты… — начала она.
— Не надо, — сказал Артём. — Ничего не говори.
Она положила клочки на стол. Постояла секунду, будто хотела что-то добавить. Потом вышла и тихо, непривычно тихо прикрыла за собой дверь.
Артём остался сидеть на полу. Он не плакал. Он начал подбирать обрывки, раскладывать по размеру, по цвету, потом бросил, сел и просто смотрел на этот ковёр из бумажных осколков. Лодка. Нос лодки. Хвост кота. Кусок женского плеча. Через час в дверь кто-то поскрёбся, и он не ответил. Через два часа мать оставила на пороге тарелку с остывшим ужином, он слышал, как она отходит на цыпочках. К тарелке он не притронулся.
Дальше в доме всё пошло по ровной линии. Они здоровались по утрам. Мать спрашивала: «Ты поел?» Он отвечал: «Да». Она говорила: «Не забудь про репетитора». Он кивал. Разговоров по душам больше не было, и никто не знал, как их начать. Мать иногда останавливалась на пороге его комнаты, словно хотела войти, но потом шла дальше. Он видел это краем глаза и ничего не делал. Ему казалось, что любое слово сейчас окажется либо слишком громким, либо слишком мелким.
Максим пришёл через три дня с контрольной по физике под мышкой и странным блеском в глазах.
— Слушай, у меня новость. Выйдем на минуту.
Они вышли на школьную лестницу, где пахло мелом и сырой тряпкой.
— Мой двоюродный брат работает в типографии, — зашептал Максим. — В областном центре. Они там печатают книжки для издательства «Светлячок». Оно, знаешь, детские сказки выпускает, красивые такие, большие, с картинками. И у них сейчас конкурс. Для молодых художников, от четырнадцати до семнадцати лет. Надо проиллюстрировать одну сказку. Они дают текст, а ты рисуешь пять картинок. Победитель получает издание книжки со своими рисунками. С фамилией на обложке! И гонорар.
— Макс, — сказал Артём, — ты же знаешь, что у меня дома творится.
— Знаю. Я же не говорю, что надо всем рассказывать. Слушай, — Максим придвинулся ближе. — Дома ты скажешь, что тебя подтянуть по физике и алгебре должен я. Мы с тобой после школы идём ко мне и вместе готовимся к контрольным. А на самом деле рисуешь. У меня мама до девяти на смене, никто нам мешать не станет. Стол есть, свет есть, бумага у брата выпросим.
— А если она проверит?
— Ну позвонит маме, и мама скажет, что мы сидим над учебниками. Я ей объясню.
— Это обман.
— Это временный маневр, — серьёзно сказал Максим. — Артём, ты сам сказал, что единственное, что у тебя получается, это рисовать. Ну так покажи это не мне, а кому-нибудь, кто разбирается.
Артём вспомнил лодку под каблуком и ответил не сразу.
— Давай текст.
Сказка называлась «Дом на краю оврага». Это была простая и грустная история про лисёнка, который не мог найти дорогу домой, потому что весь лес зарос туманом. Пять эпизодов: лисёнок уходит из норы; лисёнок встречает старого барсука; туман ложится на овраг; лисёнок засыпает под ёлкой; утро и возвращение. Артём прочитал её три раза подряд, прямо у Максима на кухне. Закрыл глаза и сразу увидел всё: серо-зелёную сырость, жёлтое пятно фонаря у барсучьей норы, оранжевый хвост, вплетённый в траву. В груди стало тепло и тесно, как перед долгой дорогой.
— Берусь, — сказал он.
Следующие четыре недели оказались самыми странными в его жизни. Дома он вёл себя как идеальный сын. Вставал по первому звонку будильника, сам мыл посуду, вытирал пол, выносил мусор, не огрызался и не спорил. Мать несколько раз пристально на него смотрела, словно пыталась что-то разглядеть, и он старательно отводил взгляд.
— Ты у Максима опять допоздна? — спрашивала она в прихожей.
— Да. Мы физику повторяем. У него получается лучше.
— Хорошо, — говорила она и не знала, что ещё сказать. — Только не задерживайся. И тёплый шарф надень.
Сердце у неё в такие минуты то холодело, то согревалось. Она замечала, что сын стал спокойнее, но это спокойствие её не радовало, а тревожило. Раньше он хотя бы хлопал дверью. Теперь двигался по квартире так осторожно, словно боялся задеть невидимые стёкла. «Может, повзрослел? — думала она. — Может, мой разговор подействовал?» Но тут же сама себе не верила, потому что слишком хорошо знала это молчание. В молодости она сама так молчала дома, когда решила, что объясняться бесполезно.
А Артём тем временем проводил у Максима по три часа каждый день. Стол стоял у окна, в комнате пахло старым деревом и сушёными яблоками, которые Максимова мама держала на подоконнике. Он раскладывал большой лист, острым карандашом намечал композицию, потом брался за акварель. Рисовал медленно. Лисёнок на первой картинке получился слишком похожим на игрушку, и Артём переделал его трижды, пока не поймал выражение: любопытство пополам с тревогой, как у всех детей перед уходом из дому. На второй картинке барсук вышел у него неожиданно похожим на соседского деда Гришу, который сорок лет проработал сторожем на складе. Артём не стал это исправлять, а наоборот, добавил сутулые плечи и длинный нос.
Максим сидел рядом на диване и громко учил физику, чтобы не отвлекать. Время от времени он вставал и заглядывал через плечо.
— Слушай, а вот этот туман, — сказал он на третьей неделе, — ты как его делаешь? Он же как настоящий. Прямо мурашки.
— Водой, — объяснил Артём. — Сначала намочишь лист. А потом краску капаешь, и она сама расплывается. Только надо не бояться. Если начнёшь контролировать, получится грязь.
— Не бояться, — повторил Максим. — Вот ты как раз и не боишься, когда рисуешь. А на алгебре у тебя лицо, как на дантисте.
Артём засмеялся, впервые за много дней по-настоящему, и подумал, что давно не слышал собственного смеха.
В конце третьей недели Максим положил перед ним лист с примером по физике и вдруг сказал:
— Хочешь, покажу, как это решается? Я вчера сам разобрался.
— Тебе не надоело со мной возиться?
— Мне интересно. Это как кроссворд. Только с числами.
И Артём впервые за год решил пример правильно. Нет, не потому что понял. Просто Максим объяснил иначе, не по учебнику, а как рассказывают байку: «Представь, что у тебя есть тележка, и ты толкаешь её с такой-то силой». Артём представил тележку с лисёнком, и пример стал короче. Он записал ответ и не поверил глазам.
— Верно?
— Верно, — подтвердил Максим. — Видишь, ты не глупый. Тебе просто нужен кто-то, кто объяснит про лисёнка.
Последний рисунок Артём закончил в ночь перед отправкой. Утро, туман, лисёнок у порога собственной норы, а мать-лисица смотрит из-за ёлок так, что видна лишь половина её рыжей морды. Он долго думал, как нарисовать её глаза, и в итоге оставил их полузакрытыми, тёплыми. Откуда он взял это выражение, Артём и сам не мог сказать. Только когда отложил кисть, понял, чьё это лицо. Лицо спящей женщины над ведомостями.
Работы упаковали в плотный конверт и отправили в субботу через почту. Максим сам заполнял квитанцию, потому что рука у Артёма вдруг оказалась вялой и неповинующейся.
— Всё, — сказал Максим. — Теперь ждём.
— А если не выберут?
— Тогда нарисуем что-нибудь ещё. У тебя же не одна сказка в голове.
Ждать оказалось труднее, чем рисовать. Артём ловил себя на том, что проверяет почтовый ящик по три раза в день. Он понимал, что письмо придёт не раньше конца месяца, и всё равно проверял. Школьные дела, как ни странно, сдвинулись с мёртвой точки. По физике он получил тройку, и мать, увидев запись в дневнике, молча подержала страницу, потом сказала: «Ну вот. Можешь же». Слова были обычные, но голос у неё дрогнул, и он вдруг понял, что ей тоже больно от этой тишины.
— Мам, — начал он однажды вечером.
— Что?
Он стоял в дверях кухни. Она резала лук, и по щекам у неё текли слёзы от лука, а может, не только от лука.
— Ничего, — сказал он. — Я просто хотел спросить, помочь ли тебе.
— Помоги. Достань сковородку.
Он достал, и они постояли рядом, как двое людей, которые давно не умеют говорить, но ещё не разучились слышать.
Письмо пришло в среду, на электронную почту Максима, которую они указали в заявке. Артём был у друга после школы, и когда на экране мигнуло новое сообщение, оба замерли. Максим открыл, прочитал первые строки и вдруг вскочил, опрокинув стул.
— Тём. Тём! Смотри!
Артём подошёл к экрану и долго ничего не видел, буквы расплывались. Потом разобрал: «Уважаемый Артём Белов! Издательство «Светлячок» с удовольствием сообщает, что ваши иллюстрации к сказке «Дом на краю оврага» признаны лучшими в возрастной группе от четырнадцати до семнадцати лет. Жюри отметило глубокую работу с цветом, живую интонацию и редкое для вашего возраста чувство меры. Мы будем рады видеть вас в числе авторов нашего нового издания. Просим связаться с редакцией для обсуждения подробностей сотрудничества».
— Первое место, — сказал Максим. — Первое, Артём. Ты слышишь?
— Слышу.
— Ну так чего ты стоишь! Прыгай, ори, делай что-нибудь!
— Не могу, — признался Артём. — Ноги не идут.
Он сел прямо на пол и засмеялся, потом вдруг замолчал, потому что горло перехватило. Лисёнок. Туман. Пять листов, которые он водил кистью, когда никто не видел. Они оказались нужными. Хоть кому-то.
— А маме скажешь? — спросил Максим тихо.
Артём покачал головой.
— Не сейчас. Надо придумать как. Она же… ты помнишь.
— Помню.
— Я не знаю, что она сделает. Может, обрадуется. А может, скажет, что я врал всё это время. Ведь я и правда врал.
Домой он шёл кружным путём, по набережной, где ветер трепал серые флаги над вокзальной площадью. Телефон жёг карман. Он хотел позвонить матери и не мог набрать номер. Что он скажет? «Мам, я победил»? Она спросит: «В чём?» А потом: «Где ты был эти четыре недели?» Он набрал Максима вместо неё.
— Ну что, — сказал Максим в трубку. — Как там?
— Никак. Иду. Просто хотел услышать, что это был не сон.
— Не сон. Я письмо распечатал, оно у меня на столе. Приходи завтра, покажу.
Артём вернулся домой, поужинал, вымыл тарелки и лёг спать. Лёжа в темноте, он повторял про себя слова письма. «Редкое чувство меры». Он никогда не задумывался, что у него оно есть.
Через несколько дней, в понедельник, зазвонил мобильный Ирины, пока она стояла на остановке. Номер был школьный.
— Ирина Викторовна? Это Елена Петровна. Простите, что беспокою с утра. Не могли бы вы подойти сегодня к половине девятого? Артём тоже будет нужен. Да, обязательно с ним.
— Что-то случилось? — спросила Ирина, и в животе у неё всё сжалось.
— Приходите, я при встрече всё объясню.
— Это насчёт оценок?
— Приходите, пожалуйста.
Она убрала телефон в сумку, вернулась домой, где сын ещё завязывал шнурки, и сказала сквозь зубы:
— Одевайся. Нас вызывают.
— Куда?
— В школу. К Елене Петровне. И не делай такое лицо, будто не знаешь, зачем.
— Я не знаю.
— Конечно, не знаешь, — сказала она. — Ты никогда ничего не знаешь.
Они вышли на улицу. Ветер нёс со стороны завода сладковатый запах сырого железа. Ирина шла быстро, он едва поспевал, и она говорила на ходу, не оборачиваясь:
— Если опять что-то натворил, я не знаю, что с тобой делать. Мы же только начали выправляться. Я же видела, что ты сидишь, занимаешься, у тебя тройка по физике появилась. Я решила, что ты взялся за ум. А ты что? Подрался? Нагрубил кому-то? Опять в туалете с кем-то стоял? Ты мне только скажи, я хоть подготовлюсь.
— Мам, я ничего не делал.
— Тогда зачем нас вызывают? Просто так? В понедельник, с утра? У меня совещание в десять, я отпросилась через силу.
— Не знаю, — повторил он.
— Вот именно! Не знаешь! — Она остановилась на переходе, и светофор мигнул красным. — Ты меня когда-нибудь доведёшь. Я уже на пределе, слышишь? Я не железная.
Он стоял рядом, глядя на свои ботинки. Хотелось сказать: «Мам, там хорошее, там, может быть, хорошее». Но слова застряли. Он вдруг понял, что боится не того, что она узнает. Он боится, что она не поверит в хорошее, потому что давно разучилась ждать от него хоть что-то хорошее.
В школе Елена Петровна встретила их в пустом кабинете литературы. На столе рядом с классным журналом лежал плотный конверт с яркой эмблемой в виде маленького жёлтого огонька. Учительница была немолодая, полная, в сером кардигане, и сегодня она показалась Ирине необычно светлой, будто внутри у неё включили лампу.
— Проходите, садитесь. Артём, и ты, пожалуйста. Ирина Викторовна, я вас сейчас, наверное, удивлю.
— Что он сделал? — выдохнула Ирина, не садясь.
— Ничего плохого. Совсем наоборот. — Елена Петровна взяла конверт и протянула ей. — Это пришло на адрес школы. На имя директора, но он передал мне, потому что Артём из моего класса. Письмо от издательства «Светлячок». Вы слышали о таком?
— Нет.
— Это областное издательство, они выпускают детские книги. Объявили конкурс иллюстраций для подростков, и Артём в нём участвовал. И выиграл. Его работы признаны лучшими в возрастной группе. Здесь подробно написано, они просят разрешения на публикацию и приглашают его на встречу с редактором. Они пишут, что у вашего сына редкий талант и что его обязательно нужно развивать.
В кабинете повисла такая тишина, что слышно было, как за окном хлопает флаг. Ирина стояла с конвертом в руках и ничего не видела. Слова на бумаге плясали, потом сложились.
— Это ошибка, — сказала она.
— Нет, — мягко ответила Елена Петровна. — К письму приложены копии его работ. Посмотрите.
Она вытащила из конверта пять листов, и Ирина взяла первый. Лисёнок на пороге норы, а за его спиной лес, густой, влажный, и лунный свет в траве. Она узнала что-то в линии спины. Сын у неё так сутулился, когда сидел над учебниками. Ирина взяла следующий лист, потом ещё. Барсук походил на деда Гришу из соседнего дома. Туман лежал в овраге так, что хотелось отступить на шаг, чтобы не промокнуть. А на последнем листе, самом большом, из-за ёлок смотрела мать-лисица. Глаза её были полуприкрыты, и в них было столько усталой доброты, что Ирина, сама не понимая почему, прижала ладонь к груди.
— Это он? — спросила она хрипло. — Он сам?
— Сам, — сказала Елена Петровна. — Я, признаюсь, тоже долго не могла поверить. Я его знаю четыре года. Тихий мальчик, всегда у окна, в тетради вечно какие-то штрихи. Я думала, он просто отвлекается. А он, оказывается, смотрит и запоминает. Знаете, Ирина Викторовна, я тридцать лет преподаю литературу и очень редко вижу детей, которые чувствуют текст так, как он почувствовал эту сказку. Мне искусствовед из областного музея звонил. Просил разрешения показать работы на выставке.
— Мама, — сказал Артём тихо.
Она повернулась. Сын сидел, опустив плечи, и ждал. Лицо у него было такое, с каким дети ждут приговора.
— Ты… четыре недели, — сказала она. — Максим. Вы с ним не физику учили.
— Мы учили, — сказал Артём. — Немного. Но в основном да, я рисовал у него.
— Ты соврал.
— Да.
— Ты мне в глаза соврал каждый день.
— Да, мам. Прости.
Она не стала кричать. Она аккуратно положила рисунки на стол, пригладила один угол, словно боялась помять, и посмотрела на Елену Петровну.
— Спасибо вам, — сказала она неожиданно спокойно. — Мы, наверное, пойдём. Мне надо… мне надо идти на работу.
— Конечно, — ответила учительница. — Только возьмите письмо. И знайте, я очень вами горжусь. Обоими.
Ирина кивнула. Она взяла конверт, взяла сумку и вышла из кабинета, не обернувшись. Артём побежал следом, но она в коридоре сказала, не глядя на него:
— Иди на урок.
— Мам…
— Иди. Всё потом.
Он остался стоять в пустом коридоре. Прозвенел звонок, захлопали двери, а он всё стоял, не понимая, что именно произошло. Максим выскочил из-за угла и схватил его за рукав.
— Ну? Что она сказала?
— Ничего, — ответил Артём. — Ушла.
— Рассердилась?
— Не знаю. Она ничего не крикнула. Это хуже.
На работе Ирина просидела до обеда как в тумане. Цифры рассыпались перед глазами, она дважды перепутала ведомости, коллега тихо спросила, не заболела ли. «Нет, нет, всё нормально», — повторяла Ирина. К часу дня она сказала, что ей нужно уйти, и ушла, чего не делала за девять лет ни разу. Просто бродила по городу. Прошла мимо рынка, мимо старой скамейки у остановки, мимо двора, где у подъезда кто-то и вправду оставил на траве перевёрнутую лодку. Остановилась. Лодка была та же. Он нарисовал её в тот день.
Она вспомнила, как топтала лист. Вспомнила хруст бумаги под каблуком. Каблук был вот этот, на её старом ботинке, который она носила уже третий год.
Домой она вернулась раньше обычного, в пять. Сын был в школе на кружке. В квартире стояла знакомая тишина. Она прошла в его комнату, села на кровать и огляделась. Стены были пустые, только над столом висел календарь с котом. Она вдруг осознала, что в этой комнате нет ни одной его картинки. Он, оказывается, не вешал рисунки на стены, прятал под кровать, чтобы она не видела. Мальчик, у которого талант, прячет работы в папке, как будто это что-то постыдное.
Она нашла под столом обрывки. Он не выбросил их, собрал в пакет из-под хлеба и убрал в нижний ящик. Она вытряхнула содержимое на стол. Клочки лежали кучей: лодка, клён, хвост кота, кусок неба с кривым следом от каблука. И среди них, отдельно, две половинки плотного листа. Она сложила их вместе и увидела себя. Женщину в очках, склонившуюся над бумагами, с уставшим, нежным, незнакомым лицом.
Она просидела так до темноты, потом прошла на кухню, не включая света, села за стол и заплакала. Тихо, без всхлипов, просто слёзы текли, а она не вытирала, потому что руки лежали на столе и не двигались.
Артём вернулся в восьмом часу. Он заглянул на кухню, увидел её силуэт у окна и остановился.
— Мам?
Она не обернулась.
— Закрой дверь, сквозит, — сказала она.
Он закрыл и подошёл ближе. На столе лежали две половинки листа, сложенные вместе. Он узнал их сразу.
— Ты нашла.
— Нашла, — кивнула она. — Ты не выбросил.
— Нет. Не смог.
Она провела пальцем по линии разрыва. Бумага была мягкой, уже вытертой.
— Это я? — спросила она.
— Ты. Ты тогда заснула над отчётами. Я боялся тебя разбудить.
— Я никогда не видела себя такой, — сказала Ирина и наконец повернулась. Лицо у неё было мокрое, припухшее, глаза красные. — Знаешь, мне всегда казалось, что я выгляжу строгой. А тут какая-то… уставшая девочка. Откуда ты это взял?
— Из тебя, — сказал Артём. — Я просто нарисовал, как есть.
Она кивнула и долго молчала. Потом сказала:
— Мне стыдно, Артём.
Он сел напротив. Не стал отвечать сразу, потому что чувствовал, что она ещё не закончила.
— Мне стыдно за те рисунки. Я их порвала, потому что была зла, потому что устала, потому что мне казалось, что ты меня не слышишь. Я сама не знала, что делаю. Когда опомнилась, было уже поздно. И знаешь, что хуже всего? Я потом неделю делала вид, что ничего не произошло. Будто можно просто пройти мимо. Я надеялась, что ты забудешь.
— Я не забыл, — тихо сказал он.
— Знаю. Конечно, не забыл. — Она вытерла лицо ладонью. — А потом ты начал мне врать. Ходить по вечерам не пойми куда. И я видела, что ты что-то скрываешь, но не стала спрашивать. Потому что боялась, что ответ мне не понравится. Вот так я с тобой и жила последний месяц. Мы жили в одной квартире и обходили друг друга, как мебель. А ведь это моя вина. Не твоя. Ты скрывал конкурс не потому, что плохой, а потому что не верил, что мне можно доверять.
— Мам, я не…
— Верил бы, сказал бы сразу. — Она грустно улыбнулась. — Ничего. Это правда. Я должна была заметить твой талант. Он был у меня под носом, на каждом обрывке обоев, на полях в тетрадях, в этих твоих кошках на подоконнике. Я говорила себе, что знаю, как для тебя лучше. Я всю жизнь так думала: знаю лучше. А надо было просто смотреть на тебя. И помогать там, где тебе хорошо. Потому что хорошо там, где ты счастлив, а не там, где я спокойна.
Артём почувствовал, как у него щиплет в носу.
— Мам, я правда старался с учёбой. Я не отлынивал.
— Я знаю. Теперь знаю. — Она протянула руку и коснулась его плеча. — Ты не глупый и не ленивый. Просто тебе по-другому всё даётся. Это нормально. Математика и физика, они ведь науки, а не приговор. Не всякий человек их ощущает. Я вот, например, бухгалтер, цифры люблю, но никогда не могла нарисовать даже собственную кошку. Люди разные. Просто мне было проще с теми, кто такой же, как я.
Он вдруг рассмеялся сквозь слёзы.
— У нас кошки нет.
— Вот и не нарисую, — сказала она. — Была бы, не получилась.
Они сидели на кухне и молчали, но уже другим молчанием, без колючек. Мать нашла в шкафу пакет сушёных яблок, который Максимова мама передавала им на прошлой неделе, высыпала в миску. Артём ел яблоки, и казалось, что вкус у них особый, чуть кисловатый, домашний.
— Мам, — сказал он. — Мне нужно тебе сказать одну вещь.
— Говори.
— Издательство предлагает мне делать иллюстрации к следующей книге. Не прямо сейчас, а на подработку, по выходным и вечером. Они платят. Немного, но платят. Я поговорил с редактором, пока ты была на работе. Они готовы работать дистанционно, а раз в месяц я смогу ездить к ним на встречу.
— А учёба?
— Я буду совмещать. Честно. Я уже придумал распорядок. Утром школа, потом час математики с Максимом, он мне объясняет лучше, чем кто-либо. А вечером рисую. И Галину Аркадьевну можно оставить, но один раз в неделю. Я понимаю, что тебе дорого.
Ирина долго смотрела на него. На сына, который сидел перед ней с серьёзным лицом взрослого человека, хотя ещё носил детские носки с зайцами.
— Знаешь, — сказала она наконец, — оставь Галину Аркадьевну на два раза. Ты же сам сказал, что с ней немного лучше пошло. А вот выходные тебе. Полностью. Договорились?
— Договорились.
— И ещё. Покажи мне остальные работы. Всё, что у тебя есть. Не те, что были в папке, их я… — Она запнулась. — Всё, что осталось и что ты нарисуешь потом. Хочу посмотреть.
— Покажу.
Она встала, подошла к шкафу, достала плотный лист картона и клей.
— Что ты делаешь?
— Склею, — сказала Ирина. — Эту часть. Не надеюсь, что получится идеально, но хочу сохранить.
Она склеивала долго, осторожно, прижимая каждый стык, пока он не лёг ровно. Шов остался виден, как тонкий светлый шрам, но женщина на листе по-прежнему спала над бумагами.
— Повесь над столом, — сказал Артём. — На кухне. Пусть там висит.
— Нет, — возразила она. — Пусть в твоей комнате. Рядом с остальными. Мы повесим всё, что ты нарисуешь. Ты не должен прятать это под кроватью.
Он кивнул, не в силах говорить.
Зима выдалась снежной. «Дом на краю оврага» вышел из печати в феврале, небольшой тираж в твёрдой обложке. На форзаце было напечатано: «Иллюстрации Артёма Белова». Ирина купила пять экземпляров, раздала сослуживицам, а один оставила на кухонной полке, чтобы заходить и листать. Она листала и каждый раз находила новое: бабочку на странице с барсуком, трещину на камне, тень от фонаря. Елена Петровна принесла в класс сразу два экземпляра, один для школьной библиотеки, другой положила на свой стол и показывала каждому, кто заходил.
Школьные оценки Артёма не превратились в чудо. По физике держалась тройка, по алгебре он вытягивал на четыре только тогда, когда Максим усаживал его перед тележкой и лисёнком. Химию они с Галиной Аркадьевной одолевали по разноцветным схемам, которые Артём рисовал сам, и она, к собственному удивлению, соглашалась, что так запоминается лучше. Мать перестала считать каждую пятёрку победой. Теперь она спрашивала не «что получил?», а «что сегодня нарисовал?». Он поначалу терялся от такого вопроса, потом привык.
В марте они вместе поехали в областной центр на встречу с редактором. Ирина надела единственное хорошее пальто, купила ради этого поездки новые ботинки и всю дорогу нервничала. В издательстве, в тесном кабинете с книжными стопками на подоконниках, редактор Лидия Сергеевна, женщина лет пятидесяти пяти, с короткой седой стрижкой, долго жала руку Артёму, потом ей.
— Вы мама? Очень рада. У вас замечательный мальчик. Я таких работ не видела давно. Вы его, наверное, с детства водили в студию?
Ирина растерялась.
— Нет, — сказала она честно. — Он сам. Я, если по правде, только недавно это увидела.
— Бывает, — спокойно кивнула Лидия Сергеевна. — Талант нередко растёт в тишине. Главное, чтобы его потом кто-нибудь заметил.
Ирина опустила глаза. В горле у неё стало горячо. Артём коротко, незаметно коснулся её локтя.
На обратном пути, в электричке, она спросила:
— А куда ты хочешь поступать? Ты когда-нибудь думал?
— Думал, — сказал он после паузы. — Есть художественный институт в областном центре. Там отделение графики и книжной иллюстрации. Лидия Сергеевна сказала, что там преподаёт один человек, которого она хорошо знает. Но, мам, там нужно будет сдавать рисунок, живопись и композицию. И ещё общеобразовательные предметы. Русский и литература. Математики нет.
— Нет математики? — она рассмеялась. — Это что же, мне не придётся больше ни за что платить Галине Аркадьевне?
— Придётся ещё год. Для аттестата.
— Ну ладно. Потерплю.
Они ехали сквозь талый мартовский лес, и за окном мелькали чёрные ёлки, мокрые поляны, одинокие лыжные следы. Артём достал из рюкзака блокнот и начал рисовать. Ирина смотрела, как его рука быстро, будто сама собой, ведёт карандаш, и подумала, что раньше этого не видела, потому что не умела ждать. Она видела только цель, а не человека.
Два года пролетели. Он окончил одиннадцатый класс с аттестатом без единой двойки, хотя и без отличий. Экзамены сдал скромно, но достаточно. Поступил в художественный институт с первой попытки, прошёл по баллам с запасом. Первую неделю после зачисления ходил по квартире и не мог ничего делать, просто сидел на подоконнике и смотрел на двор. Ирина перестала торопить его, потому что поняла: людям, которые счастливы, иногда нужно побыть тихо.
Учёба нравилась ему так, как не нравилась ни одна школьная четверть. Он вставал в шесть, садился в электричку, возвращался домой поздно, с испачканными руками и красным от мороза лицом, рассказывал за ужином про этюды, про преподавателя, который заставил его три дня рисовать один и тот же чайник, про сокурсницу из соседнего района, у которой левая рука рисовала лучше правой. Ирина слушала. И каждый вечер внутри у неё что-то оттаивало.
В последних числах августа, накануне переезда в общежитие, они собирали вещи. Сумка стояла посреди комнаты, раскрытая, как рот. Рядом лежали банки с красками, свёрнутые холсты, пакет с нижним бельём, которое Ирина сама сложила и сама же перекладывала три раза. Стены его комнаты теперь были увешаны рисунками. Двор. Баба Зина с котом, нарисованная заново, потому что первая версия не сохранилась. Старый клён. Лодка. И над столом, в простой рамке, склеенная женщина, спящая над бумагами, со светлым швом поперёк.
— Ты возьмёшь тёплый свитер? — спросила Ирина.
— Мам, у меня два свитера.
— Возьмёшь третий. Там по ночам холодно, а батареи у них, говорят, плохие.
— Откуда ты знаешь?
— Люди рассказывали. — Она отвернулась, перебирая вещи. — Ты будешь питаться? Не макаронами? Ты же знаешь, что без горячего нельзя.
— Мам, я буду питаться. Я же не маленький.
— Ты маленький. Для меня маленький. — Она с трудом улыбнулась. — А ты опять морщишься, я вижу.
— Я не морщусь. Просто ты в десятый раз спрашиваешь одно и то же.
— Потому что боюсь, что ты что-нибудь забудешь.
— Забуду, позвоню.
— Не позвонишь, — сказала она. — Звонишь только когда деньги нужны.
— Мам! — он вспыхнул. — Это нечестно.
— Нечестно, — согласилась она спокойно. — Но у меня ещё не прошло. Я ещё привыкаю, что ты уезжаешь. Дай мне хоть немножко поворчать.
Артём подошёл и обнял её, неловко, с локтями, как обнимают подростки, только что ставшие взрослыми. Она положила подбородок ему на плечо. Они стояли так минуту, может, две.
— Мам, — сказал он глухо. — Я хотел тебя спросить. Давно.
— Что?
— Ты правда не жалеешь? Что не получилось по-твоему. Физика, математика, нормальный класс. Ты же хотела, чтобы я…
Она отстранилась и посмотрела ему в лицо. Долго, будто пыталась найти в нём ответ, который сама ещё не придумала.
— Иногда жалею, — сказала она наконец. — Не про науки. Про то, сколько мы с тобой потеряли времени, пока я кричала. Вот это жалею. А насчёт остального не знаю. Я ещё не до конца привыкла, что ты будешь жить по-своему. Порой просыпаюсь ночью и думаю: а вдруг ошибка? Вдруг я зря согласилась?
— И что тогда?
— Тогда встаю, иду в твою комнату и смотрю на эти стены. — Она кивнула на рисунки. — Хотя бы одна лодка с кривым забором убеждает, что не зря.
Артём молчал. Потом спросил:
— А ты меня простила? За то, что врал.
— Это я должна у тебя спросить, — сказала она. — Ты меня простил?
Он опустил глаза на свои руки, перепачканные краской.
— Не знаю, — признался он честно. — Я стараюсь. Но иногда, когда прохожу мимо стола, вспоминаю хруст бумаги. И внутри всё сжимается.
Ирина кивнула. Лицо её потемнело, но она не отвернулась.
— Это нормально, — сказала она тихо. — Это не пройдёт сразу. Можно я хотя бы буду рядом, пока оно проходит?
— Можно, — ответил он после паузы. — Только не спрашивай, ем ли я горячее каждый день.
— Не буду, — пообещала она. — Буду спрашивать раз в два дня.
Он фыркнул, она тоже, и в комнате стало легче. Потом Артём застегнул сумку, поднял её на плечо и остановился у двери.
— Мам, нарисовать тебя? Ну, как ты сейчас. Когда вернусь на выходные.
— Меня? — Ирина поправила волосы. — Я же старая. Я на портрете плохо выйду.
— Выйдешь так, как есть, — сказал он. — Ты же знаешь, я рисую, как вижу.
Она помедлила, потом покачала головой.
— Не сейчас. Дай мне ещё немного времени. Хочу сначала научиться на тебя смотреть так, чтобы мне самой не было стыдно.
Он ничего не ответил. Только кивнул, перекинул ремень сумки через плечо и вышел. Дверь закрылась мягко. Ирина осталась стоять посреди его комнаты, где на стене светился склеенный лист, и впервые за много лет не стала считать, во сколько он вернётся.
