— По бумагам я не в себе, сынок.
Игнат яростно дёргал металлическую ручку входной двери. Массивная дубовая створка жалобно дребезжала в косяке, но не поддавалась.
— Какого лешего ключи не подходят?
Рядом недовольно переминалась с ноги на ногу Ника. Её светлые замшевые полусапожки уже покрылись темными, некрасивыми пятнами от мартовской дачной слякоти. Она брезгливо отряхивала подол дорогого пальто.
— Игнат, сделай уже что-нибудь!
Шура неспеша повернула затвор на окне теплой веранды. Приоткрыла узкую створку ровно настолько, чтобы её было хорошо слышно на улице.
— Замки новые, сынок.
Игнат аж попятился от ступеней крыльца. Он едва не наступил в глубокую лужу, в которой плавал прошлогодний лист.
— В смысле новые?
Он угрожающе шагнул обратно к стене кирпичного дома, нависая над подоконником.
— Это моя собственность! Я сейчас полицию вызову, мамаша!
— Вызывай, — миролюбиво согласилась Шура.
Она поправила воротник домашней кофты и аккуратно смахнула невидимую пылинку с рукава.
— Заодно и скорую психиатрическую захвати. Бригаду покрепче.
Ника возмущённо пискнула из-за широкой спины мужа.
— Да хватит этот колхозный цирк устраивать! Мы с вещами приехали! У меня ноги промокли насквозь!
Вещей и правда хватало с избытком. У распахнутой калитки стоял забитый под самую крышу дорогой черный внедорожник. На заднем сиденье громоздились картонные узлы, коробки и какие-то шуршащие пакеты из строительного супермаркета.
— Мамаша, открывай по-хорошему, — рявкнул Игнат.
Он снова пнул дверь ботинком.
— Нам вещи заносить надо. Через час грузчики приедут мебель из города привезти. У меня каждая минута проплачена!
— А старую куда? — поинтересовалась Шура.
Она смотрела на сына сквозь щель в окне, словно видела его впервые в жизни.
— На свалку! — встряла невестка.
Ника брезгливо сморщила напудренный нос.
— Там рухлядь одна пахнущая! Мы тут нормальную студию будем делать! Сносить этот ваш совок до основания!
Шура спокойно прикрыла глаза в знак того, что услышала. Рухлядью невестка называла добротный обеденный гарнитур, который покойный муж Шуры вытачивал своими руками долгими зимними вечерами. И новые кресла в гостиной тоже, видимо, записали в утиль.
— Не будет никаких грузчиков, Игнат, — ровно ответила Шура.
Она облокотилась о подоконник.
— Отменяй.
Всё это началось ровно два месяца назад, в разгар крещенских морозов. Игнат тогда приехал один, без своей вечно недовольной и капризной супруги. Привёз торт, смотрел ласково, суетился.
Игнат всегда приезжал с дешевым магазинным медовиком, когда ему что-то было остро нужно.
Он сам поставил чайник на плиту. Разливал заварку по чашкам и убедительно рассказывал про новые законы. Пел соловьём про какие-то жуткие налоги на землю, которые вот-вот введут для всех пенсионеров.
— Понимаешь, мам, гайки закручивают конкретно, — вещал сын.
Он откусил большой кусок торта и крошки полетели на чистую клеенку.
— У тебя тут пятнадцать соток хорошей земли. Налог будет тысяч пятьдесят в год. По факту, это грабеж. Где ты их возьмёшь с твоей-то пенсией?
— Батюшки, — ахнула тогда Шура.
Она искренне испугалась, прижав ладони к щекам.
— А делать-то что, сынок? Это же всю пенсию отдавать придется.
— Оптимизировать, — важно выдал Игнат.
Он отодвинул пустую чашку на край стола.
— У меня на вредном производстве льготы висят. Я ветеран труда, считай. Субсидии, вычеты разные. Перепишем участок с домом на меня — и всё. Государство не получит ни копейки.
— А жить как же? — робко засомневалась Шура.
— Да так же и будешь жить! — искренне возмутился сын.
Он даже руками всплеснул от такой материнской недогадливости.
— Твой дом, мам! Господь с тобой, кто ж тебя выгонит? Это просто формальные бумаги для налоговой инспекции. Никто твой уклад не тронет.
Шура поверила. На следующий день они поехали в город, в МФЦ. Она послушно расписалась там, где сын ставил галочки карандашом. Дом, который они с покойным мужем строили десять лет, отказывая себе во всем, по бумагам ушёл Игнату.
Первый звоночек прозвенел месяц назад.
Игнат приехал в субботу утром и привез с собой какого-то юлящего мужичка с лазерной рулеткой. Ника тоже приехала. Она ходила по комнатам в не снятых сапогах и командовала.
— Вот эту несуразную перегородку убираем, — вещала невестка.
Она тыкала ухоженным пальцем с длинным маникюром в стену кухни.
— Тут будет кухонный остров. А эту печку деревенскую — сносить к чертям собачьим. Место только жрет.
— А как же я пироги печь буду? — робко спросила Шура.
Она стояла у входа в собственную гостиную и чувствовала себя чужой.
Ника посмотрела на неё как на пустое место.
— Александра Петровна, сейчас никто дровами печи не топит. Век технологий. Поставим индукционную панель, будете радоваться.
Игнат тогда отвел мать в сторону, в коридорчик. Обнял за плечи. Успокаивал, мол, это просто мечты Ники на далекое будущее.
— Мам, ну ты же знаешь женщин, — вкрадчиво говорил сын.
Он заглядывал ей в глаза.
— Лет через десять ремонт сделаем, когда деньги появятся. А пока просто прицениваемся. Замерщик бесплатный по акции попался, грех было не воспользоваться.
Шура проглотила липкую обиду. Сделала вид, что поверила в эти сказки.
А ровно неделю назад тон сыночка резко сменился на ледяной.
Он позвонил во вторник, поздно вечером. Голос был жёсткий, деловой, без всякого ласкового сюсюканья. Как будто с подчиненным на заводе разговаривал.
— Мам, ты манатки потихоньку собирай.
Шура тогда даже не поняла смысла слов. Она как раз перебирала семена для весенней рассады за кухонным столом.
— Куда собирать? На ночь глядя?
— В коробки собирай, — отрезал Игнат.
В трубке слышался монотонный шум шин. Видимо, ехал с работы по трассе.
— На летнюю дачу к тётке Тоне переедешь. Я с ней договорился. В понедельник строители на участок заходят.
Шура тяжело опустилась на табурет. Пакетик с семенами помидоров выпал из ослабевших пальцев.
— Игнатушка, какая дача? Там же щитовой домик. Щели с палец толщиной. Я же там замерзну к утру.
— Ничего, масляный обогреватель купим, — быстро проговорил сын.
Он явно хотел поскорее закончить этот неприятный для него разговор.
— Мы с Никой свою двушку выгодно продали. Взяли в новостройке сто метров. Но она еще строится, ключи не дают. Нам два года жить где-то надо, а снимать сейчас — конские цены.
— А я? — почти шепотом спросила Шура.
— А что ты? — искренне возмутился Игнат.
Его голос стал откровенно раздраженным.
— Мам, давай без вот этих истерик и токсичности. Я тебе по десятке в месяц буду скидывать на продукты. Поживешь у тетки на свежем воздухе. Не на улице же оставляем, в самом деле.
— Я тебе дом отписала, чтобы налоги не платить! — в отчаянии крикнула Шура.
Она почувствовала, как горло перехватывает спазм.
— Подарок есть подарок, — жестко припечатал сын.
На заднем фоне в динамике послышался визгливый голос Ники: «Скажи ей, пусть холодильник не смеет забирать, мы свой уже на Авито отдали!».
— Всё, мам. Освобождай помещение к выходным. Это теперь моя личная собственность по закону.
Он просто сбросил вызов.
Шура проплакала до самого утра. В собственном доме, где каждый гвоздь был вбит при ней, она вдруг стала совершенно бесправной. Родной сын просто вышвырнул её на мороз, как старый изношенный половик.
А на третий день она полезла на пыльную антресоль.
Искала старый шерстяной плед и теплый пуховик для переезда в холодную развалюху к сестре. В самом дальнем углу, за коробками с елочными игрушками, наткнулась на потертую картонку с документами покойного мужа.
На самом дне, под старыми квитанциями, лежали её собственные пожелтевшие медицинские выписки.
Десять лет назад, когда мужа внезапно не стало, Шура сломалась. Тяжёлый срыв. Месяц в профильном стационаре за городом. Горсти таблеток, строгий учёт у врача. Игнат тогда учился в городе, жил в студенческом общежитии и даже не вникал, где именно пропадала мать. Для него она просто «в больничке отлежала с давлением».
Шура смотрела на синие круглые печати. Слёзы высохли сами собой. Жалость к себе куда-то бесследно улетучилась, уступив место холодной, спокойной злости.
Она взяла бумаги, сложила их в простой файлик и поехала в город.
— Игнат, ломай эту чертову дверь!
Визгливый голос невестки вернул Шуру в реальность мартовского утра.
— Я в эту грязь больше не наступлю! Вызови платников, пусть замки вскрывают! Мы хозяева или кто?!
Игнат снова со всей силы пнул дубовую дверь тяжелым ботинком.
— Мамаша, открывай по-хорошему! Ты здесь никто и звать тебя никак! У меня выписка из реестра на руках!
Шура достала из кармана кофты сложенный вчетверо лист бумаги. Просунула его через приоткрытую створку окна наружу. Бумажка плавно спланировала прямо под ноги разъяренному сыну.
— Почитай, Игнатушка. Копия. Оригинал в надежном месте.
Игнат брезгливо поднял лист двумя пальцами. Ника тут же сунула любопытный нос ему под локоть, пачкая свое светлое пальто о его грязную куртку.
— Что это за бред сумасшедшего? — сын непонимающе уставился на печатный текст.
Он пробежался глазами по строчкам и нахмурился.
— Какое ещё заявление? Какая отмена дарения?
— Обычная, — охотно пояснила Шура.
Она скрестила руки на груди и чуть привалилась к оконной раме.
— Я же женщина пожилая. Впечатлительная очень. У меня и диагноз официальный в карте имеется.
— Какой еще диагноз? — огрызнулся Игнат.
Его лицо пошло некрасивыми красными пятнами от гнева.
— Расстройство психики, сынок. Тяжелое, затяжное.
Шура смотрела прямо на него, не отводя взгляда.
— Я на учете стояла. В диспансере областном. Добрые люди подсказали, что через суд дело верняк. Скажу, что на момент подписания дарственной находилась в помутнении. Что не осознавала последствий, а родной сын запугал налогами, ввел в заблуждение старую больную женщину.
— Ты в своём уме?! — завопил Игнат на всю улицу.
Он в бешенстве скомкал бумагу в кулаке.
— Ты нормальная! Ты на рынке по весне рассаду продаешь, копейку к копейке считаешь без калькулятора! Какая ты больная?!
— По бумагам — не совсем, — спокойно согласилась Шура.
Она чуть наклонилась к открытой створке.
— А если попробуешь дверь сейчас ломать, я выбегу на улицу в одной ночной сорочке. Прямо в снег. Расцарапаю себе лицо и буду кричать дурниной, что родной сын меня бьет и пенсию отбирает.
Игнат опешил. Он даже рот приоткрыл от такой неслыханной наглости.
— Соседи участкового мигом вызовут, — продолжала Шура.
Голос её звучал ласково, почти ласково, как в далеком детстве, когда она читала ему сказки.
— Михалыч приедет. А я ему эту справочку с печатью покажу. И синяк на руке покажу, я вчера со зла о бочку в огороде стукнулась. Как думаешь, сынок, кому здесь поверят? Бедной сумасшедшей вдове, которую вся деревня тридцать лет знает, или здоровому лбу на дорогой машине, который мать выселяет?
Ника открыла рот, чтобы что-то выкрикнуть, но не издала ни звука. Она только хлопала глазами.
— Это чистое мошенничество! — выдавил Игнат.
Он нервно оглянулся на покосившийся соседский забор, словно ожидая увидеть там зрителей.
— Мы тебя посадим за такие фокусы!
— Сажай, — легко разрешила Шура.
Она усмехнулась.
— Только психов не сажают, Игнатушка. Их лечат. Отправят меня в санаторий на месяц, подкормят витаминами за государственный счет. А вот тебя с работы на твоем хваленом заводе попрут в шею.
Она выдержала паузу.
— Я же прямо к директору твоему пойду. Прямо в приемную. Буду плакать и просить защиты от сына-изверга. Кому в начальниках цеха нужен человек, который сумасшедшую мать на мороз выгнал?
Игнат тяжело задышал. Он смотрел на мать и с ужасом понимал, что она совершенно не шутит.
Бесплатный уютный дом только что уплыл из рук. Воевать с матерью, у которой на руках железобетонные медицинские диагнозы и абсолютная готовность устроить грандиозный деревенский скандал, себе дороже. Жить им всё равно сейчас негде. А репутацию на работе он строил годами.
Ника истерично дёрнула мужа за рукав куртки.
— Игнат! У нас строители проплачены авансом! У нас мебель из Италии едет! Делай что-нибудь немедленно!
— Заткнись, — прошипел Игнат сквозь сжатые зубы.
Он со злостью отшвырнул пустой пластиковый таз, стоявший у ступеней крыльца. Таз с грохотом отлетел в кусты смородины.
— Поехали отсюда. Быстро.
— Куда поехали?! А дом?! А мои деньги?!
— Я сказал, в машину села живо! — рявкнул он так, что невестка вздрогнула всем телом и попятилась.
Шура закрыла окно и повернула тугую защелку.
Она спокойно смотрела через чисто вымытое стекло, как сын со злостью пинает колесо своего огромного внедорожника. Как Ника, увязая светлыми замшевыми полусапожками в весенней чавкающей грязи и выронив строительный пакет, тащится к пассажирской двери, громко причитая на всю улицу.
В доме было тепло и пахло свежим хлебом. За стеной мерно тикали старые ходики с кукушкой. Шура поправила на подоконнике деревянный ящик с зеленой рассадой помидоров. Переезжать в холодную развалюху к Тоне она больше не собиралась.
