— Мам, ну ещё пять минут! Я почти прошёл этот уровень!
— Петя, мы уже двадцать минут ждём. Уроки сделал? Собаку покормил? Или опять за компьютером весь вечер просидишь?
Собаки в доме тогда ещё не было. Накануне вечером Николай заговорил про щенка, Вера отмахнулась, но слова засели в ней и теперь вылетели сами, будто она заранее знала, чем кончится этот разговор. Петя ничего не заметил. Он сидел спиной к двери, в больших наушниках, и его локоть ходил туда и обратно, как у человека, который пилит дрова.
Вера стояла на пороге детской с кухонным полотенцем в руках. Внизу, на первом этаже, остывал ужин. Борщ она разогревала уже второй раз. Николай сидел за столом и молча катал в пальцах хлебный шарик, а часы над плитой показывали без десяти восемь.
— Петя, — повторила она громче. — Я с тобой разговариваю.
— Слышу, слышу. Сейчас. Тут босс остался, его нельзя бросать, я же команду подведу.
— Какую команду? Они у тебя в телефоне живут, твои командиры. А у нас за столом тоже команда, между прочим. Сидит и ждёт.
Он наконец стянул наушники. Лицо у него было красное, волосы на макушке торчали, как у птенца, а глаза смотрели куда-то сквозь мать, всё ещё в ту, другую комнату, где остался его босс.
— Ну мам. Ну пожалуйста.
— Выключай.
— Я сохраниться не успею.
— Выключай, я сказала.
Он выключил. Не сразу, с таким вздохом, как будто выдернул из земли дерево. Спустился по лестнице, шаркая тапками, сел за стол и стал есть, глядя в тарелку. Борщ он ел быстро и без вкуса. Вера видела, что мысленно он всё ещё там.
Живут они в посёлке Заречном, на улице Садовой, в доме, который Николай строил почти десять лет. Дом деревянный, с верандой, с яблонями вдоль забора и теплицей, где Вера растила огурцы и помидоры. До города двадцать пять минут на автобусе. Николай работал мастером в мебельном цехе, Вера вела бухгалтерию для двух небольших фирм прямо из дома, за столом у окна. Петя учился в четвёртом классе. Раньше он мог целый день пропадать на речке, приносил ржавые гвозди и пойманных лягушек, а потом, в прошлом году, подарили ему компьютер. Отец сам настаивал. Говорил, что мальчику надо идти в ногу со временем.
— Ты уроки сделал? — спросила Вера, когда тарелки опустели.
— Почти.
— Что значит почти?
— Математику сделал. Русский потом. Там упражнение короткое.
— А чтение?
— Прочитаю.
— Вчера ты тоже так говорил. А утром Лидия Павловна написала мне, что ты стишок не выучил.
Петя уставился в стол.
— Он дурацкий, этот стишок. Про осень. Там одни листья.
— Листья тебе, значит, не нравятся.
— Мне нравятся. Просто он длинный.
Николай поднялся, поставил чайник и ничего не сказал. Вера знала это его молчание. Оно означало, что у него есть мысль, но он держит её при себе, как зуб, который ещё не решил выдёргивать.
Ночью, когда Петя уснул, Вера сидела на кухне с телефоном. В поисковой строке у неё было написано «как отучить ребёнка от компьютера». Она уже читала всё, что находила. Форумы, советы психологов, истории других матерей. Одни писали, что надо отнять и спрятать. Другие, что отнимать нельзя ни в коем случае. Третьи советовали договариваться и вешать на стену график. График у них уже висел. Он был нарисован фломастерами и разделён на цветные квадраты. Петя сам красил квадраты в зелёный, когда «отыграл свои два часа». Только никто не следил, сколько на самом деле прошло времени. Вера работала, Николай был на заводе, а Петя, оставшись один, лукаво вычислял, что часы на компьютере всё равно спешат.
Они пробовали всё по очереди. Сначала ограничили время. Он играл ночью, подложив под дверь свёрнутый плед, чтобы не было видно света. Потом Николай поставил пароль на сеть в доме. Петя за два дня нашёл способ подключаться через телефон. Потом Вера забрала мышку и спрятала в шкаф с постельным бельём. Он принёс из школы старую мышку одноклассника, взял на «посидеть», и снова сел. Когда его ругали, он не огрызался, не хлопал дверью. Он смотрел ясными глазами и говорил: «Я больше не буду». А через час всё начиналось заново.
Самым трудным было то, что он не казался плохим ребёнком. Он помогал бабушке донести сумки. Он жалел бездомных котов. Он просто, как говорила Вера подруге по телефону, «выпадал». Звали его, а он не слышал. Просили, а он кивал и забывал. Не нарочно, не назло. Это было похоже на то, как человек уходит из комнаты, а тело его остаётся.
— Не знаю, что с ним делать, — сказала она Николаю на следующий день, когда они сидели на веранде. — Я уже не знаю, правда. Он как будто в другом доме живёт.
— А что, если ему нужен кто-то, кто сам попросит? — сказал Николай.
— В каком смысле?
— Ты ему говоришь «покорми кошку», он говорит «ага» и забывает. Потому что ему, в общем, всё равно. Кошка у нас Васькина, соседская, а он ей и рад, и не рад. А если живой кто-то будет смотреть на него и ждать? Каждый день. Сам. Без нас.
— Ты про что?
— Про собаку.
Вера положила спицы. Она вязала Пете жилет на осень, серый, с косичкой.
— Коля. Собака для ребёнка, а ухаживать будем мы. Ты это знаешь не хуже меня. Я вижу уже эту картину. Он поиграет с ней неделю, а потом я буду вставать в шесть, и я же буду выгуливать, потому что она будет скулить под дверью.
— Не будешь.
— Буду.
— Давай так. Мы с ним поговорим. Он даст слово. Один раз, серьёзно, как взрослый. И если не сможет, мы сразу будем знать, что это не наша вина.
— Это ничья не вина, Коля. Это ребёнок.
— Ну вот. Пусть попробует.
Она долго молчала. На соседском участке слышно было, как Тамара Игоревна гремит вёдрами у колонки, а её дочка Алина что-то звонко выговаривает ей про шланг.
— Он обидится, если мы заведём собаку, а потом отдадим, — наконец сказала Вера.
— Мы не отдадим.
— Ты не знаешь.
— Не знаю, — согласился Николай. — Но попробовать надо.
Разговор с сыном назначили на воскресенье, после обеда. Николай всё продумал заранее и поэтому говорил просто, без нажима. Они втроём сидели на крыльце, и в траве возле ступенек копошился шмель.
— Пётр, — сказал он. — Мы с мамой думаем завести собаку.
Петя повернул голову так резко, что хрустнула шея.
— Правда? Настоящую?
— Какую же ещё.
— Прям щенка?
— Щенка. Но слушай сюда. Это не игрушка. Её надо кормить два раза в день, выводить на улицу четыре раза, мыть лапы, убирать за ней, гулять долго. Зимой, в мороз, тоже.
— Я буду!
— Ты не торопись говорить.
— Я правда буду! Пап, ну я же давно хочу. Я говорил вам два года назад.
— Говорил, — вмешалась Вера. — А два года назад ты и уроки сам делал, и в комнате убирался.
Петя замолчал. Он смотрел то на отца, то на мать, и по лицу было видно, что он очень хочет сказать правильные слова и боится ошибиться.
— Я обещаю, — наконец сказал он тихо. — Что я сам буду ухаживать. Все дела мои. Вы даже не просите.
— Обещать легко, — сказала Вера.
— Мам. Я не про то, что легко. Я просто хочу.
Он сказал это так просто, что Вера отвела глаза. Через неделю они поехали за щенком.
Щенки были у Фёдора Ильича, который жил на другом конце посёлка, у самого леса. Его дворовая овчарка по имени Дина принесла семерых, и о каждом из них Фёдор Ильич говорил так, будто они ему родные внуки. Он вёл их на показ по одному, держал в больших рабочих ладонях.
— Вот этот у меня боевой, — говорил он. — Этот лентяй, всё время спит. Этот вообще философ, сидит и смотрит. А эти две девочки, вы глядите, как две капли воды, только у одной на лапе носок.
Петя присел на корточки. Все щенки толклись в вольере, кусали друг друга за уши и наступали на собственные лапы. Одна из девочек, рыжевато-серая, с тёмными ушами и белым пятнышком на правой передней лапе, отделилась от остальных. Она подошла, вытянула шею и ткнулась носом в Петину ладонь. Потом села, глядя на него снизу вверх, и склонила голову набок.
— Она сама пришла, — сказал Петя, не поднимая глаз. — Пап, видишь? Она сама меня выбрала.
— Выбрала так выбрала, — сказал Николай.
— Как её назвать?
— Это уж ты сам.
— Найда, — вдруг сказал Петя. — Потому что она меня нашла.
Фёдор Ильич кашлянул в кулак.
— Хорошее имя. Только ты смотри, парень. Она у тебя будет большая. Овчарки, они не любят, когда про них забывают.
Петя серьёзно кивнул, прижимая к себе тёплый, тяжёлый комочек. Вера стояла рядом, смотрела на сына, и у неё внутри что-то дрогнуло. Она давно не видела на его лице такого. Настороженного и нежного одновременно.
В первую ночь Найда скулила. Её устроили в коробке из-под телевизора, постелили старую Петину кофту, поставили рядом мягкую игрушку и будильник, как советовали в интернете. Петя встал в два часа ночи, босиком прошёл в кухню и опустился рядом с коробкой. Вера слышала сквозь сон шаги, потом тихий шёпот. Он что-то рассказывал щенку, про школу, про Лидию Павловну, про то, что стишок про осень всё-таки красивый, если читать его медленно. Она не стала выходить. Только повернулась на другой бок и накрыла голову подушкой, чтобы он не услышал, что она улыбается.
Первые дни Вера смотрела на всё это как на спектакль, в который не очень верила. Но Петя вставал в шесть сорок. Сам. Без будильника и без единого окрика. Он надевал штаны, которые вчера бросил на спинку стула, шёл на кухню и доставал из шкафчика банку с кормом. Отмерял стаканчиком ровно столько, сколько написал на пакете Фёдор Ильич, ставил миску, а потом сидел на корточках, подперев щёку, и смотрел, как Найда ест. Ела она с таким усердием, что фыркала и чихала, и Петя смеялся.
— Не торопись, никто не отнимет, — говорил он ей.
Потом они выходили на улицу. Сначала во двор, в самый дальний угол, где была приготовлена пелёнка, а потом, когда Найда подросла и сделала все прививки, на длинную прогулку к речке. Вера смотрела из окна, как они идут по тропинке между огородами. Он с красным поводком в руке, она, смешно переваливаясь, то убегая вперёд, то возвращаясь. Каждые десять шагов Найда останавливалась обнюхать новый стебелёк, а Петя терпеливо ждал.
— Ты не торопись, — говорил Николай ему вечером на крыльце. — Собака, она на своих условиях живёт. Ей надо всё понюхать, всё узнать.
— Я знаю, пап. Я книжку читал.
— Какую?
— Ну, в интернете. Там про воспитание щенков. Что надо в одно и то же время и всегда одними словами.
Вот это Вера и заметила особенно. Он читал. Сам. В интернете, но не про своих космических монстров, а про то, как учить овчарку. Нашёл сайт, выписал в тетрадь команды. «Сидеть», «ко мне», «место», «нельзя». Он обложился лакомствами, которые Николай купил в зоомагазине. Сухие кусочки в маленьком кармашке на поясе, как у дрессировщика.
Первая неделя с командой «сидеть» была безнадёжной. Найда виляла хвостом, прыгала, лизала Петины пальцы и ни за что не садилась.
— Сидеть, — говорил он.
Хвост. Прыжок.
— Сидеть!
Лизнула нос.
— Ну ты чего? Ну сядь же!
Он поднимал руку с лакомством над её головой, и щенок, задирая морду, невольно опускал зад, но тут же вскакивал. Петя повторял всё снова. И снова. Потом уходил в дом злой, говорил, что у него ничего не выйдет, что собака глупая. И через десять минут возвращался, потому что она сидела под дверью и скулила.
— Мам, она не слушается, — пожаловался он за ужином.
— Она маленькая.
— А в книжке написано, что в три месяца уже должна.
— Книжка, она про всех собак. А Найда у нас одна.
Он поднял на неё глаза. Вера впервые за месяц увидела в них не отсутствие, а присутствие. Как у человека, который что-то хочет и не получает, но не бросает.
— Ну да, — сказал он. — Она одна.
Через четыре дня Найда села. Петя вскрикнул так, что Николай, чинивший на крыльце табуретку, выронил молоток.
— Села! Пап, она села! Видел? Сама!
— Видел, видел.
— Сидеть! Найда, сидеть! Видишь, она опять!
— Не кричи на неё, а то испугается.
— Я не кричу. Я радуюсь.
Вечером Вера нашла в его тетради запись, сделанную корявым почерком: «Сидеть. Получилось. Надо повторить десять раз утром, десять вечером». Она долго держала тетрадь в руках, а потом положила на место так осторожно, будто та была из стекла.
Компьютер не исчез из его жизни, но потеснился. Раньше Петя сидел за ним по четыре часа, теперь по часу, и то не каждый день. Бывало, Вера заходила в комнату и видела, что экран мерцает, а сына нет. Он сидел на полу, привалившись спиной к кровати, а Найда лежала у него на коленях и грызла старую перчатку.
— Ты что, не играешь?
— Играю. Я на паузе. Она просится.
— Она просится, а ты на паузе?
— Мам, ну не могу я, когда она на меня смотрит.
Вера тихо вышла и прикрыла дверь. Постояла в коридоре и вдруг услышала, как внизу Николай включил радио. Что-то весёлое, старое, про лето. Она засмеялась одна, без причины.
— Ну как? — спросил муж вечером. — Как твои форумы?
— Какие форумы?
— Про компьютер.
— Выкинула в корзину. Все до одного.
— То-то.
— Ты был прав, Коля.
— Я не был прав. Я просто надеялся.
— Нет, был.
— Ладно, был, — сказал он, и они оба рассмеялись.
Был ещё один вечер, который Вера запомнила надолго. Дождь лил с утра, дорожки в огороде размыло. Петя отправил Найду на место, в угол за печкой, где лежала её подстилка. Потом достал учебник по русскому, сел за стол и стал делать упражнение. Сам. Вера прошла мимо, вроде за чайником, а на самом деле проверить, не включил ли он потихоньку экран.
— Тебе помочь? — спросила она.
— Не-а. Я сам. Мне надо быстро, потому что мы с ней потом выйдем, пока дождь не сильный.
— Вот так бы и всегда.
— Мам, а можно я не буду про «всегда»? Мне от этого слова как-то сразу неохота.
Она прикусила язык. Ответила только:
— Можно.
Он засмеялся и пододвинул к ней тетрадь.
— Тогда проверь запятые. Тут, кажется, не хватает.
А потом пришла Алина.
Алина жила в соседнем доме, их участки разделял деревянный забор с широкими щелями. Ей было одиннадцать, она училась в пятом классе, в школе в соседнем посёлке, и считала себя старше Пети не на год, а на целую жизнь. Волосы у неё были длинные, русые, всегда в тугой косе, а на носу веснушки, которые она ненавидела и мазала кремом из маминой аптечки. Тамара Игоревна, её мать, работала в аптеке и часто уходила рано, возвращалась поздно. Отец, Сергей, ездил на вахту, две недели там, две дома. Алина много времени проводила одна, и Вера иногда звала её пообедать.
Отношения у детей были, мягко говоря, не простые. Прошлым летом Петя перебросил через забор мяч, и тот сбил горшок с её гортензией, которую она растила с весны. Алина ничего не сказала, только посмотрела так, будто он сломал ей руку. А позже, на школьной линейке, назвала его при всех «сиднем» и «компьютерным червяком». Петя тогда ушёл красный и молчаливый. Домой пришёл, сел за свой экран на четыре часа. Вера тогда ничего ему не сказала, но запомнила.
В тот день, когда Алина впервые увидела Найду, щенок было три месяца. Петя вывел её во двор на длинной верёвке, чтобы она побегала, и Найда с лаем носилась по траве, ловя собственный хвост. Алина подошла к забору. Руки у неё были за спиной, подбородок высоко.
— Это что, у вас собака?
— Собака.
— Откуда?
— Купили. Ну, взяли. У Фёдора Ильича, у него Дина щенков привела.
— Дворняга?
— Овчарка. Наполовину.
— Ага, значит дворняга.
Петя промолчал. Найда, услышав голоса, подбежала к забору и просунула нос в щель. Алина невольно присела.
— Ой. Она кусается?
— Нет.
— А можно потрогать?
— Только быстро.
— Почему быстро?
— Она ещё маленькая, ей нельзя много, она устанет.
Алина протянула руку через щель. Найда лизнула ей палец. Алина вздрогнула и вдруг тихо засмеялась. Так, как смеются, когда никто не видит.
— Тёплая какая. И язык шершавый.
— Ага.
— А как её зовут?
— Найда.
— Смешное имя. Чего такого?
— Нормальное имя, — сказал Петя, и ей показалось, что она слышит в его голосе то, чего прежде не слышала. Гордость, спокойную и не показную.
С тех пор она приходила каждый день. Вроде бы не специально. Просто шла мимо калитки, остановится, поглядит. Сначала Петя пускал её с неохотой. Потом привык. Один раз она принесла в кармане кусочек варёной колбасы, чтобы угостить Найду, и Петя сказал сухо:
— Ей нельзя. Там соль и всякое.
— Подумаешь, один кусочек.
— Нельзя, я сказал. Она живот испортит. Она не твоя.
Алина покраснела.
— Что ты разошёлся? Я же просто хотела по-хорошему.
— По-хорошему это когда спрашивают.
Она выпрямилась, спрятала колбасу обратно в карман.
— Ничего особенного. Обычная собака. У нас на соседней улице таких штук десять бегает, — сказала она, и пошла. Но на следующий день пришла снова.
Через неделю она начала дарить. Принесла купленный в магазине резиновый мячик. Потом мягкую косточку. Потом ошейник, красный, с маленьким колокольчиком, купила на свои карманные деньги, и застенчиво положила его на столбик калитки.
— Это тебе, — сказала она так, чтобы казалось, что ей всё равно. — Мне просто лишний достался.
— Спасибо, — сказал Петя. Его голос звучал растерянно. — Зря ты.
— Ничего не зря. Можно, я её сегодня выведу?
— Нет.
— Почему?
— Потому что она меня знает. А тебя ещё нет.
— Ну я же буду рядом. Я не убегу.
— Алин, нельзя. Правда. Она на поводке только со мной.
Алина стояла у калитки долго, с обиженным лицом. Потом сказала негромко, и это было, пожалуй, единственное, что она сказала в тот день от души:
— А у меня дома вообще никого нет.
Петя не нашёлся, что ответить.
Вера видела это из окна и потом рассказала мужу. Тот пожал плечами.
— Дети, — сказал он. — Тут не разобрать.
— Она ему завидует.
— Ну а как иначе? У неё такого не было.
Через несколько дней Алина попросила у матери собаку. Разговор вышел вечером на кухне, и потом Тамара Игоревна рассказывала об этом Вере у колонки, куда обе пришли с вёдрами. Рассказывала без злобы, скорее с усталостью.
— Я ей говорю, Алин, ну посмотри на меня. Я в семь утра ухожу, прихожу в семь вечера. Сергей уехал до двадцатого. Кто будет выгуливать? Я? Ты? Ты в школу в восемь, а собаке нужно в шесть. А зимой? Сорок градусов мороза, а она на улице скулит.
— У нас Петька выгуливает, — сказала Вера. — И то отец рядом.
— Вот. Вот именно. У вас отец дома, у вас всё налажено. А у меня одна голова и две руки. Я ей так и сказала, нет и точка. А она мне, мол, Петьке можно, а мне нельзя.
— Ну, у них, конечно…
— Да я не про вас, Вера. Я про себя. Ну не потяну я.
— Понимаю.
Она в самом деле понимала. Но ей было неловко, как бывает неловко, когда разговор идёт о чужой нужде, а у тебя в руках тёплое и своё. Она налила воду и сказала только:
— Пусть приходит, когда захочет. Пете это тоже полезно, учиться делиться.
И тут же пожалела о слове «делиться». Тамара Игоревна, кажется, тоже поморщилась, но промолчала.
К июню Найда вытянулась и стала почти собакой. Лапы длинные, уши торчком, на груди белая манишка, а хвост, которым она сметала с низкого столика на веранде всё, что стояло. Петя научил её садиться, ложиться, подавать лапу и приходить на свист. С командой «место» вышла заминка, но и тут справились. Фёдор Ильич, увидев их на улице, сказал с уважением:
— Ну ты даёшь, парень. А я думал, ты её через неделю обратно принесёшь.
Петя ничего не ответил, только прижал локоть к боку, где висела сумка с лакомствами. Потом, дома, спросил отца:
— Пап, а ты правда думал, что я не справлюсь?
— Думал, что будет трудно.
— А мама?
— Мама тоже думала.
— А я справился.
— Справляешься, — поправил Николай. — Это каждый день надо.
— Ну да, я знаю.
Он вздохнул и ушёл к собаке.
А потом начались каникулы.
Первую неделю Петя почти не выходил со двора. Они с Найдой облазили всю округу, и вечерами он приходил такой уставший, что засыпал прямо за столом. Вера радовалась, что он загорел и вырос, и даже купила ему новые шорты. Игры почти ушли. Иногда он садился вечером на полчаса и играл вполглаза, а Найда лежала у ног.
В четверг, в начале второй недели, Николай уехал в цех на срочный заказ, Вера сидела за работой, а Петя во дворе мастерил Найде будку. Руками, с отцовской помощью. Доски были уже приготовлены, оставалось прибить крышу. Он вбил два гвоздя, потом обнаружил, что третьего нет. Гвозди остались в сарае, а сарай был за домом.
— Найда, сиди тут, — сказал он. — Я быстро.
Она послушно села. Он убежал. Минуты через три вернулся с гвоздями. Найды не было.
Калитка стояла приоткрытая. Совсем чуть-чуть, на ширину ладони.
Он сначала не понял. Он обошёл двор, заглянул за будку, под яблони, в теплицу, в огород. Позвал тихо. Потом громче. Потом закричал так, что Вера выскочила на крыльцо.
— Найда! Найда!
— Что случилось?
— Её нет, мам. Её нет. Калитка открыта.
Вера побежала на улицу. Улица Садовая была пуста, только на дальнем конце по дороге шёл мужчина с велосипедом. Она побежала к нему, спросила, не видел ли он собаку, рыжевато-серую, с белым носком. Мужчина покачал головой. Тогда Вера вернулась, схватила телефон и набрала мужа.
— Коля, она убежала. Калитку кто-то оставил. Приезжай.
Вечером они искали втроём. Прошли всю Садовую, потом соседнюю Лесную, потом дорогу вдоль речки. Петя кричал так долго, что сорвал голос. К десяти вечера он уже просто шептал имя, шагая за отцом, и шёл, как неживой. Вера видела только его спину, ссутулившуюся и вдруг ставшую маленькой.
— Это я, — сказал он на пороге. — Я калитку не закрыл.
— Ты не мог, — сказал Николай. — Я утром выходил, я и оставил, наверное.
— Нет, я.
— Петь.
— Пап, ну пожалуйста, не говори, что это не я.
Николай замолчал. Потом положил ему ладонь на голову, тяжёлую и тёплую, и они постояли так недолго.
Утром Вера распечатала объявления. На листке крупно было написано «Пропала собака», ниже фотография: Найда сидит на траве, смотрит в камеру, язык набок. Номер телефона, награда, описание. Петя сам вызвался клеить. Они обошли весь посёлок. Столбы, автобусная остановка, магазин «Продукты у дороги», аптека, дверь почты, забор у школы. Он ходил с рулоном скотча и со стопкой листков, и лицо у него было ровное, замкнутое. Вера не уговаривала его вернуться домой.
В местном чате «Заречный, наши люди» она написала пост. Приложила фото и просьбу откликнуться. В первый же час набежало девятнадцать ответов. Люди сочувствовали, советовали, обещали смотреть. Одна женщина писала, что видела похожую собаку у станции, и они с Николаем целый вечер ездили туда. Нашли дворнягу, рыжую, с одним ухом. Не их.
— Не она, — сказал Петя в машине, и больше ничего.
Сергей, сосед, вернувшийся с вахты через три дня, тоже спросил, что случилось. Николай рассказал. Сергей покачал головой, сказал, что поищет, и ушёл в дом. Больше они с ним об этом не говорили.
Алина жила в этом доме и знала всё. Но об этом позже.
Прошла неделя. Потом вторая. Объявления на столбах стали выцветать, одни сорвало ветром, другие размыло дождём. Вера обновила их, снова написала в чат, снова обзвонила ветеринарные клиники в городе. Ей отвечали вежливо и безнадёжно: поступлений с такими приметами нет. Тогда Николай поехал в приют, и там тоже никого не нашлось. Он вернулся поздно, молча, сел на веранде. Вера принесла чай. Они сидели рядом и смотрели в темнеющий сад.
— Может, украли, — сказала она вполголоса.
— Овчарок воруют.
— Наполовину.
— Всё равно красивая.
— Коля, если бы кто-то нашёл, он бы позвонил. Это же очевидно.
— Если нашёл человек порядочный.
— А если нет?
— Тогда, Вера, не знаю.
Она подвинулась ближе и положила голову ему на плечо.
— Он так и не играет, — сказала она. — Ты видел?
Игры в самом деле исчезли. Не так, как они мечтали: не потому, что его отвлекла другая забота, а потому, что ему стало всё равно. Компьютер стоял в углу, чёрный, с мёртвым экраном, и Петя не включал его даже по субботам. Раньше Вера отдала бы многое за такую картину. Теперь она ходила мимо и чувствовала холодок под рёбрами.
Он сидел на крыльце. Часами. Смотрел на калитку, на дорогу, на пыльный угол, где раньше лежала Найда. Каждый час проверял телефон: не пришло ли что-то в чате. Читал комментарии. Даже ночью вставал, нащупывал в темноте телефон и перечитывал. Вера слышала, как скрипят половицы. Однажды она вышла в коридор и увидела, что он стоит у окна босиком и смотрит на улицу.
— Петь, ты чего не спишь?
— Мам, а вдруг она сейчас идёт? А мы спим?
— Не идёт, сынок. Она бы лаяла.
— Она бы не лаяла. Она бы тихо.
— Тогда бы мы услышали.
— Мам.
— Что?
— А если она думает, что мы её бросили?
Она подошла и обняла его так крепко, что он закряхтел. Он не плакал. Он был худой, лёгкий, как птичка, и пах мылом и дымом.
— Не думает она так, — сказала Вера. — Собаки так не думают.
— Откуда ты знаешь?
— Я не знаю, — честно ответила она. — Но мне так кажется.
— Давай поиграй, — сказала она ему как-то раз днём, неловко, потому что слова эти ещё месяц назад показались бы ей кощунственными. — Включи, развейся.
— Не хочется.
— Совсем?
— Мам, ну какая разница. Там ничего нет.
Она хотела спросить, что он имеет в виду, но не стала.
В конце июля, в жаркий день, когда воздух над огородами стоял плотный и неподвижный, Вера вышла на задний двор развешивать бельё. Простыни, полотенца, Петина футболка с акулой. Прищепки лежали в кармане фартука. Она вешала четвёртую простыню, когда услышала.
Лай. Негромкий, короткий, с хрипотцой в конце.
Она замерла с прищепкой в руке. Лай повторился. Не со стороны улицы. Из-за забора. Из соседского двора.
У Найды был особенный лай. Она будто сначала звонко взвизгивала, а потом делала лёгкий хрип, словно ей не хватало воздуха. Петя называл это «её фирменный». Вера узнала бы его из тысячи.
Прищепка выпала у неё из пальцев.
— Это не может быть, — вслух сказала она.
Но лай прозвучал в третий раз. И следом за ним раздался голос, тонкий, детский, быстро и сдавленно:
— Тихо, тихо ты. Тихо.
Вера бросила простыню на траву. Она вытерла руки о фартук и пошла по дорожке к калитке. Потом вышла на улицу и дошла до соседских ворот. Они были закрыты. Она постучала кулаком по доске.
— Тамара Игоревна! Тамара!
Тишина. Потом шаги. Скрип двери. Из-за забора показалась Тамара, в домашнем халате, с мокрыми руками. Лицо у неё было спокойное, но взгляд бегал.
— Вера? Ты чего шумишь?
— У вас собака?
— Какая собака?
— Лает.
— У нас никакой собаки нет.
— Тамара. Я слышала.
— Ты ошиблась, наверное. Может, у соседей с другой стороны.
— С другой стороны у соседей, насколько я знаю, кот и две курицы.
Тамара Игоревна переступила с ноги на ногу.
— Вера, не надо. Я занята, у меня стирка.
— Месяц, — сказала Вера. Голос у неё стал тихим и очень ровным. — Мой сын месяц сидит на крыльце. Месяц. Ты понимаешь? Не ест нормально. Не играет. Не спит. А у вас в сарае, значит, никакой собаки.
В этот момент за спиной у Тамары хлопнула дверь. Из дома выбежала Алина. Она держала на розовом поводке собаку. Крупную, лапастую, рыжевато-серую, с тёмными ушами и белым носком на правой лапе. Собака вертелась, натягивала поводок, потом увидела Веру и вдруг замерла. Вся подобралась, пригнулась и взвизгнула. Радостно, жалобно. Потом рванулась вперёд, так, что Алина чуть не упала, и стала тыкаться носом Вере в колени, скуля и извиваясь всем телом.
Вера опустилась на корточки. Руки у неё тряслись, когда она гладила знакомую шерсть, ту самую, чуть жестче на спине, мягкую на шее. Она чувствовала, как собака дрожит у неё под ладонями.
— Найда, — сказала она. — Найдочка.
На шее у собаки был новый ошейник, голубой, с блестящей бляшкой. Вера повернула бляшку пальцем. Там было выбито «Лада».
— Лада, — повторила она. — Вы её переименовали.
— Она сама пришла! — выпалила Алина. Голос у неё сорвался. — Она к нам в огород забрела, голодная, худая, мы её не крали!
— Алина, — тихо сказала Тамара.
— Нет, мам, она сама пришла! Она в картошке лежала, а была вся грязная, а у нас никто не искал, никаких объявлений!
— Объявления висели на каждом столбе, — сказала Вера, не вставая. — На каждом. Три недели.
— Мы не видели.
— Вы жили на этой улице и не видели. Всё это время.
— Вера, подожди, — начала Тамара Игоревна.
— Нет, это ты подожди. Ты же аптекарь, Тамара, ты с людьми всю жизнь. Ты в самом деле не знала?
Тамара Игоревна замолчала. На её щеках проступили красные пятна. Она посмотрела на дочь, потом на Веру, потом отвела глаза в сторону.
— Знала, — сказала она наконец. — Узнала на третий день. Мне Алина призналась. Я думала, пусть у нас пока побудет. Пока… ну пока не решим.
— Что вы решали? Как вернуть, или стоит ли?
— Я ветеринару её показывала! Прививки делали, червей выводили, это знаешь сколько стоит? Мы же не просто так держали. Она тощая была, чесалась, мы её кормили, вычёсывали. Мы потратились, Вера. Мы заботились.
— Это замечательно. Но вы могли позвонить.
— Я собиралась.
— Месяц собиралась?
— Не месяц. Ну да, так получилось.
Вера выпрямилась. Собака продолжала тыкаться ей в ногу. Алина стояла, вцепившись в поводок обеими руками, бледная, с красными глазами.
— Вы понимаете, что это называется присвоением чужого? — сказала Вера. Она сама испугалась ровности собственного голоса. — Если вы сейчас не отдадите её по-хорошему, я пойду к участковому. Прямо сегодня. С объявлениями, с фотографиями, с перепиской в чате. Вам придётся объяснять.
— Ты мне угрожаешь? — Тамара подняла голову. В её голосе зазвучала обида. — Ты, соседка моя? Угрожаешь полицией? Из-за собаки?
— Не из-за собаки. Из-за ребёнка.
— У меня тоже ребёнок.
— Тогда ты должна понимать.
— Я понимаю! — вдруг сорвалась на крик Тамара. — Но ты же видишь, что с моей девочкой делается! Она все эти недели как расцвела! Она с утра до вечера с этой собакой! Ты знаешь, как она раньше жила? Одна в пустом доме, с телевизором! А у тебя, Вера, всё есть. И муж дома, и мальчишка твой при деле, и всё у вас ладно. А у меня что?
Алина всхлипнула. Тихо, отрывисто, как будто пыталась проглотить.
— Мам, не надо.
— Что не надо?
— Не кричи. Пожалуйста.
Из дома вышел Сергей. Он только вернулся с вахты накануне и был в мятой майке, с щетиной. Постоял на крыльце, потом молча подошёл. Он ни на кого не смотрел. Посмотрел на собаку, потом на жену, потом на дочь.
— Это ихняя, да? — тихо спросил он.
— Да, — сказала Вера.
— Алин. Отдай.
— Пап…
— Отдай, говорю.
Девочка постояла ещё секунду. Потом разжала пальцы. Розовый поводок упал на траву. Найда, или Лада, вскинула голову, посмотрела на Алину, потом на Веру. Потом снова на Алину. Тоненько заскулила. И Алина вдруг присела на корточки, прижалась лицом к собачьей шее и сказала шёпотом:
— Она на мой голос тоже бежит. Правда же? Она меня тоже знает.
Вера не ответила. Она не могла ничего ответить. Она подняла розовый поводок, обмотала его вокруг запястья.
— Спасибо, что вернули, — сказала она сухо, и сама услышала, как это прозвучало.
Они пошли домой. Собака шла рядом, прижимаясь к её ноге, оглядываясь на соседский двор. Вера ни разу не обернулась.
Петя сидел на ступеньках. Он увидел их ещё от калитки. Сначала не поверил. Встал, прищурился, шагнул вперёд. Найда вырвалась и бросилась к нему, уронила его на траву, залила ему лицо слюной, завизжала от счастья. Он лежал на спине, обхватив её обеими руками, и лицо его было таким, как у человека, которого вытащили из глубокой воды.
— Найда, — шептал он. — Найда, Найда, Найда.
Он не плакал. Потом, когда он поднялся и Вера увидела его лицо, она поняла, что он плакал всё это время, молча, и просто не заметил.
— Откуда? — спросил он.
— Рядом. Совсем рядом. Через забор.
— У кого?
— У Тихомировых.
Он замер. Потом посмотрел на собаку, на новый ошейник, на розовый поводок на маминой руке. Потом на забор, за которым была тишина.
— Они её у себя держали?
— Да.
— Всё это время?
— Да, Петь.
— А мы по лесу ходили. Мы к станции ездили. Папа ездил в приют.
Вера присела рядом и обняла его за плечи.
— Они говорят, она сама пришла.
— Сама пришла, — повторил он глухо. — А почему не сказали?
Она открыла рот, но ответить было нечего. Петя встал, взял Найду за ошейник и стал отстёгивать чужую бляшку с именем «Лада». У него не получалось, пальцы дрожали, и Вера хотела помочь, но он отодвинул её руку.
— Я сам.
Бляшку он положил в карман. Потом снял и ошейник, чужой, голубой, и аккуратно повесил его на гвоздь у крыльца. На шею собаки надел красный, тот самый, с колокольчиком, который когда-то оставила на столбике Алина. Он не стал этого объяснять. Вера не стала спрашивать.
Вечером, когда Николай вернулся и узнал, он долго молчал. Потом спросил:
— Ты в полицию сходишь?
— Нет. Уже незачем.
— А могла бы.
— Могла. Но что бы это дало?
— Ничего.
— Вот и я так думаю.
Он вышел на крыльцо, закурил… нет, не закурил, он никогда не курил, просто постоял, глядя на соседский забор. Забор был тот же, тот же серый и щелястый. Но Вера поняла, что теперь он выглядит иначе. Как будто стал выше.
После этого отношения с соседями прекратились. Не было ссоры, крика, хлопанья дверей. Просто Тамара Игоревна, встретив Веру у колонки, кивнула, не поднимая глаз, и ушла, не набрав воды. А Вера, увидев её у магазина, перешла на другую сторону улицы. Сергей на третий день попытался что-то сказать Николаю через забор, но получилось только невнятное «ну, это… так вышло», и Николай ответил коротко: «Бывает». На том разговор и кончился.
Алину Петя больше не видел. Занавеска в окне её комнаты была всегда задёрнута. Один раз, ближе к концу августа, он выходил с Найдой и увидел, что девочка сидит на лавочке у их калитки, спиной к улице. Он остановился в нескольких шагах. Она не обернулась. Только плечи её чуть напряглись.
— Алин, — сказал он. — Привет.
Она не ответила. Найда потянулась к ней, замахала хвостом, но Петя тихо потянул её за поводок.
— Пойдём. Пойдём, Найда.
И они ушли. Вера, наблюдавшая из окна, не знала, что и подумать. Девочка осталась сидеть на лавочке ещё долго.
Калитку Николай заменил. Поставил новую, из металла, с засовом и навесным замком. Подправил забор, залатал щели, где раньше могла проскочить собака. Всю субботу он ходил по периметру с молотком и сеткой. Петя помогал, подавал гвозди, молча. Лишь когда последний кусок сетки был прибит, он спросил:
— Пап, а это чтобы она не убежала или чтобы её не забрали?
— И то, и другое.
— А если опять?
— Тогда ты сразу придёшь и скажешь, и мы вместе.
— Ага.
— Но не будет «опять».
Вечером они сидели за столом втроём. Вера налила суп. Найда лежала у Петиных ног, положив голову на его ботинок.
— Сынок, — сказал Николай, помешивая ложкой. — Мы с мамой хотим кое о чём попросить.
— О чём?
— Ты её одну во дворе без присмотра больше не оставляй. Даже на минуту. Если надо уйти, хоть за гвоздями, хоть за хлебом, закрывай её в доме. Или бери с собой.
— Я закрывал калитку.
— Закрывал, — согласился Николай. — Но это уже не важно. Просто теперь по-другому. И мы тоже с мамой будем проверять. Не потому что ты виноват. Потому что так надёжнее.
— Ладно.
— И всё.
— Что всё?
— Всё. Больше мы ничего не просим.
Петя посмотрел на отца. Он ждал, что тот продолжит, что будут слова. Объяснения, нотации, «а вот если бы ты». Но Николай просто ел суп.
— Ладно, — повторил Петя тихо. — Я не буду.
После ужина он вымыл посуду, потому что была его очередь. Потом сел с Найдой на веранде. Вера слышала, как он что-то шепчет ей, и собака тихо фыркает в ответ. Включённый компьютер горел на втором этаже, там, где Петя вечерами иногда играл свой час. Но сегодня он туда не пошёл.
Поздно вечером, когда стемнело, Вера вышла на веранду с чашкой чая. Петя сидел на нижней ступеньке, подтянув колени к подбородку, а Найда лежала рядом, прижавшись к его боку. Вера присела выше, на скамейку. Они посидели молча. Где-то далеко залаяла чужая собака, и Найда подняла уши, но не ответила. Над соседским забором светилось окно, жёлтое, одинокое, с задёрнутой занавеской.
— Ты думаешь, они когда-нибудь извинятся?
— Не знаю, сынок. Но мы теперь знаем, что соседская доброта иногда хуже воровства.
— А Найда больше не убежит?
— Она не убежала. Её увели. Но теперь мы будем внимательнее. И ты, и я.
