Кассирша была совсем молодая, с усталыми глазами и значком «Стажёр» на жилетке.
— Не проходит, — сказала она.
— Что значит, не проходит?
— Карта отклонена. Попробуйте ещё раз.
Ольга приложила карту к терминалу. Он пискнул и показал красную строчку.
— Это ошибка. Там есть деньги.
— Может, лимит. Или карту заблокировали. Я не знаю.
— Какой лимит? Я плачу ею каждый день.
За спиной вздохнул мужчина с тележкой. Кто-то переступил с ноги на ногу. Ольга почувствовала, как у неё краснеют уши. В магазине «Северянка» её знали в лицо. Здесь она брала лосось, мягкий сыр с голубой плесенью, итальянское масло в тёмной бутылке и чай в жестяной банке, который стоил как чья-то недельная зарплата. Сегодня к этому добавился крем для лица. Всего на семь тысяч четыреста рублей.
— Попробуйте вставить в чип, — предложила кассирша.
Ольга вставила. Ввела код. Терминал подумал и снова отказал.
— Я же говорю, ошибка. Позовите кого-нибудь старшего.
— Старшая на обеде. Можете оплатить наличными. Или оставить товар.
— Оставить? — Ольга засмеялась, но смех вышел тонкий и неловкий. — Как будто я здесь первый раз.
Наличных у неё не было. Бумажные деньги она держала в руках, кажется, весной, когда давала таксисту на чай.
— Я сейчас вернусь, — сказала она и отошла к стеллажу с жевательной резинкой.
Достала телефон. Набрала отца. Гудки шли долго, потом включился голос, который просил оставить сообщение. Она набрала ещё раз. То же самое. Папа никогда не пропускал её звонки. Даже на совещаниях выходил в коридор и говорил: «Да, малыш, слушаю».
Она написала ему: «Пап, у меня не работает карта, перезвони срочно». Подождала. Сообщение осталось непрочитанным.
Телефон дрогнул в руке. Звонила мама.
— Оленька, ты где?
— В магазине. Мам, у меня карта не работает, а папа не берёт трубку. Что с банком?
Мама помолчала. Слишком долго.
— Приезжай к нам вечером, хорошо? К семи. Папа будет дома. Нам надо поговорить.
— О чём? Мне сейчас надо расплатиться.
— Вечером, доченька. Всё вечером.
— Мама, ты меня пугаешь.
— Ничего не случилось. Просто приезжай.
Ольга оставила корзину у кассы и вышла, не глядя на людей в очереди. На улице моросил октябрьский дождь. Её белые кроссовки, купленные в бутике за двадцать восемь тысяч, сразу промокли у носков. Она подумала, что это пустяк. Что вечером всё объяснится, а папа просто забыл пополнить счёт. Так уже бывало.
Но не бывало, чтобы мама говорила таким голосом.
Родители жили на набережной, в доме с консьержем и живыми цветами в вестибюле. Ольга поднялась на пятый этаж без пяти семь. Мама открыла дверь в домашнем платье, с кухонным полотенцем на плече. В квартире пахло яблочным пирогом, как в детстве перед днём рождения. Почему-то именно это встревожило её сильнее всего.
Отец сидел за столом. Он не встал, не обнял её, не сказал привычное «здравствуй, малыш». Перед ним стояла чашка остывшего чая, и он смотрел в неё так, будто там что-то написано.
— Пап, ты почему не брал трубку? У меня в магазине…
— Сядь, Оля.
— Я только хочу узнать про банк.
— Сядь, пожалуйста.
Она села. Мама поставила на стол пирог, но никто не потянулся за ножом.
— Карту закрыл я, — сказал отец. Голос у него был ровный, будто он готовился к этому разговору. — Ту, что на твоё имя. Платить по ней больше нечем.
Ольга ждала продолжения. Отец потёр переносицу. Виски у него за последний год стали совсем белыми, и она заметила это только сейчас.
— Дело плохо, — сказал он. — Два больших заказчика не рассчитались со мной. Банк требует вернуть кредит. Склад под залогом. Я продаю машину, мама продала свои украшения. Этого хватит, чтобы расплатиться с людьми и не остаться в долгах. Но дальше денег не будет. Ни на квартиру, которую ты снимаешь, ни на карту, ни на поездки.
— Подожди. — Ольга нервно улыбнулась. — Это такая шутка? Ты же говорил, что всё хорошо.
— Так я говорил, чтобы вы не волновались. Это была моя ошибка.
— И что мне теперь делать?
— Тебе двадцать восемь, — тихо сказала мама. — Пора искать работу, Оленька.
— Какую работу? Я ничего не умею!
— Научишься, — сказал отец.
— Вы десять лет повторяли, что мне не надо торопиться. Что я должна найти своё дело. Что в жизни главное душа, а не деньги.
— Повторяли, — кивнул отец. — Мы хотели, чтобы тебе было легко. А получилось, что ты не знаешь, как заплатить за сыр.
Это было так обидно, что Ольга не нашлась, что ответить. Потом слова хлынули сами.
— То есть я виновата? Я вас просила за меня всё решать? Вы мне и врача выбирали, и институт, и квартиру. Вы мне даже подруг одобряли!
— Мы, — сказал отец. — Всё мы. Я не спорю.
Она посмотрела на мать. Людмила Ивановна всегда была на её стороне. Когда Ольга бросила второй институт, мама говорила, что девочке надо отдохнуть. Когда не вышла на первую работу, мама говорила, что начальник был грубый.
Мама сжала полотенце в руках.
— Оля, папа прав. Мы с ним всё обсудили. Я тоже так решила.
— Ты тоже?
— Да. Я тоже.
Ольга встала так резко, что стул скрипнул по плитке.
— Хорошо. Тогда у вас больше нет дочери.
— Оля, — сказал отец.
— Не звоните мне. Ни ты, ни ты.
Она хлопнула дверью. Лифт долго не шёл, и она сбежала по лестнице, и только на улице заметила, что у неё дрожат руки. Денег на такси не было. Она шла домой пешком сорок минут под дождём, и в голове звучало одно и то же. Он позвонит через два дня. Извинится. Всё вернётся. Так всегда было.
Первые три дня она почти не выходила из квартиры. Телефон лежал рядом на подушке экраном вверх. Отец всегда звонил первым. Когда ей было семнадцать и она сказала, что не хочет с ним разговаривать, он стоял под её дверью двадцать минут и ждал.
Телефон молчал. Мама тоже не писала. Только на пятый день пришло короткое сообщение: «Ты поела?» Ольга долго смотрела на него. Палец сам потянулся ответить, но она перевернула телефон экраном вниз. Пусть сами начнут. Пусть увидят, что наделали.
На восьмой день позвонила хозяйка квартиры.
— Ольга, добрый день. Это Зинаида Павловна.
— Я знаю. Здравствуйте.
— Виктор Петрович оплатил квартиру до конца месяца. Дальше, как договаривались, сорок две тысячи пятого числа. Вы же понимаете.
— Понимаю.
— Вот и хорошо. Вы не обижайтесь, я на пенсии, у меня каждый рубль на счету.
Пятого числа. До него оставалось двадцать три дня. Ольга открыла банковское приложение. На её собственном счёте, о котором отец не знал, лежало одиннадцать тысяч. Всё остальное было на той самой карте.
Она начала с вещей. Это казалось ей почти игрой. Сумку из мягкой кожи, привезённую из Милана, продала на сайте объявлений за сорок тысяч, хотя стоила она сто двадцать. Покупательница торговалась и говорила, что на подкладке пятно. Ольга сказала «берите» и ушла, не пересчитав деньги. Потом ушли часы, потом серьги, потом тонкое золотое кольцо, которое мама подарила на двадцатилетие.
В комиссионной лавке на Садовой оценщик, сухой человек в очках, крутил кольцо под лампой.
— Восемнадцать тысяч.
— Оно стоило тридцать пять.
— Это когда оно стоило. Берёте или нет?
— Беру, — сказала Ольга, и у неё защипало в глазах. Здесь нельзя плакать, думала она. Только не перед ним.
Деньги оказались странным веществом. Они не лежали, а утекали. Такси до мастерской маникюра. Доставка суши, потому что готовить было лень, а в холодильнике стоял только йогурт. Через три недели она сидела на кухне с калькулятором и впервые считала, во сколько обходится один день жизни. Выходило много. У неё даже не было слов для этих подсчётов, как у человека, который попал в чужую страну и не знает языка.
Работу она не искала. Пару раз открывала сайт с вакансиями, читала про «стрессоустойчивость» и «опыт от трёх лет» и закрывала. Подруга Лера когда-то сказала ей, что у неё в семье гиперопека родителей и что однажды это её подведёт. Ольга тогда обиделась и две недели не отвечала. Теперь вспоминала эти слова всё чаще и всё равно не принимала их. Сердиться было удобнее, чем думать.
Катя позвонила сама.
— Ты куда пропала? Я тебе три раза писала.
— Была занята.
— Ага. Чем? Выбирала цвет обоев?
— Катя.
— Ладно. Давай встретимся. В «Мельнице», в пять.
Катя работала в агентстве недвижимости и умела считать. Она пришла в строгом пиджаке, заказала салат и кофе без сахара. Ольга заказала только чай. Не потому что не хотела есть.
— Ты похудела, — сказала Катя.
— Просто так.
— Не просто так. Рассказывай.
Ольга рассказала. Про карту, про отца, про мамино «я тоже так решила». Про то, что осталось семь тысяч. Катя слушала, не перебивая, и только мешала ложечкой в чашке.
— Слушай, — сказала она наконец. — Скажу прямо, а ты не обижайся. Твои родители в чём-то правы, но не во всём. Работа тебе нужна, это да. Но пока ты её найдёшь, надо на что-то жить.
— У меня нет…
— Вот именно. Поэтому тебе нужен мужчина. С деньгами. Не принц, а нормальный взрослый человек, который может помочь.
— Катя, это как-то…
— Что «как-то»? Ты красивая, ухоженная, держишься хорошо. Просто познакомишься. Срастётся, значит срастётся. Нет, значит нет.
— Это жизнь за чужой счёт, — тихо сказала Ольга.
— Это жизнь, — пожала плечами Катя. — Половина моих клиенток так живёт. И ничего. Не надо делать из этого драму.
Ольга хотела возразить. Но вспомнила пустой холодильник и двенадцать дней до платы за квартиру.
— И где мы найдём такого?
— В субботу у меня презентация нового жилого комплекса. Будут застройщики, владельцы бизнеса. Я запишу тебя как гостью. Надень синее платье.
В субботу Ольга надела синее платье, которое когда-то стоило как три месячных зарплаты Катиной помощницы, и поехала на такси, потратив почти последние деньги. Зал был светлый, с белыми колоннами. Между гостями ходили официанты с маленькими бутербродами. Катя шептала: «Вон тот, высокий, с залысинами, у него сеть автосалонов. А вон тот, лысый, зато с яхтой». Ольга смотрела на них, как на витрины.
Андрея она заметила у стенда с макетом. Он стоял один, в тёмном свитере и простых ботинках, и разглядывал планировку так внимательно, будто собирался в ней жить. В руке у него был пластиковый стаканчик с чаем.
— Вот этот, — шепнула Катя, проследив за её взглядом. — Андрей Сергеевич Ковалёв. Строительная компания «Опора». Сорок пять лет. Разведён, дочь живёт в другом городе. Денег больше, чем кажется. Но скромный. Чудной.
— Почему чудной?
— Увидишь.
Ольга подошла сама, потому что Катя подтолкнула её в спину.
— Простите, вы не знаете, где здесь можно взять воды?
— Вон там, за колонной, — ответил он. — Но воды нет. Только чай и сок.
— Тогда чай.
— Он плохой. Возьмите сок.
Он улыбнулся, и лицо у него сразу стало моложе. Они проговорили минут сорок. Про макет, про то, что в новых домах делают слишком узкие кухни, про осеннюю погоду. Он ни разу не спросил, чем она занимается. Она боялась, что спросит.
Через три дня он позвонил и пригласил на кофе. Ольга выбрала лучшее, что осталось, серый костюм, и пришла в кофейню у реки. Он заказал себе американо, ей капучино. Когда принесли счёт, он положил ровно столько, сколько стоил кофе, и добавил немного на чай.
Она ждала, что дальше будет ресторан, цветы, поездка куда-нибудь. Но дальше была прогулка по парку, где они ели горячие пирожки из бумажного пакета. Потом ярмарка, где он выбирал мёд и торговался с пасечником, а она стояла и не знала, куда деть руки. Потом кино днём, потому что вечером у него были встречи.
Подарков он не дарил. Один раз принёс книгу про старые дома города. Ольга её не прочла, но поставила на полку. Он не спрашивал, чего ей хочется. Это сбивало с толку.
На второй месяц они сидели на лавочке у воды.
— Оль, можно спросить?
— Конечно.
— Чем вы занимаетесь?
Она хотела соврать. Придумать что-нибудь про дизайн, про «пока в поиске». Но он смотрел спокойно, без нажима.
— Ничем, — сказала она. — Сейчас ничем.
— А раньше?
— Тоже. Родители помогали.
— А теперь?
— Теперь не помогают.
— Почему?
— У отца трудности. И мы поссорились.
— Из-за чего?
— Из-за того, что он хотел, чтобы я пошла работать.
Андрей кивнул. Не осудил и не пожалел. Просто кивнул, как кивают, когда услышали цифру.
— А вы хотите работать?
— Не знаю, — честно сказала она.
Он помолчал.
— Это нормально. Не знать. Только когда-то надо начинать.
Ольга отвернулась и стала смотреть на воду. Внутри неприятно шевельнулось. Те же слова, что у отца, только вежливее. Она ждала от него совсем другого. Она ждала, что он возьмёт её под своё крыло, как обещала Катя, а он спрашивал про работу.
К тому времени деньги у неё закончились совсем. За квартиру она заплатила, продав последние серёжки и поплакав перед хозяйкой, которая согласилась подождать неделю. Питалась макаронами и яблоками. Андрею она об этом не говорила.
В конце второго месяца он сказал:
— В субботу я еду на дачу. Не хотите со мной? Там тихо. Поужинаем.
Ольга обрадовалась. Дача означала близость, а близость означала, что наконец что-то решится.
Дом стоял в сосновом лесу, в двадцати минутах от трассы. Он оказался не таким, как она ожидала. Не стеклянный дворец с бассейном, а деревянный дом с низким крыльцом, на гвозде у двери висела вязаная сумка для грибов. На веранде стояли резиновые сапоги.
— Сам построил, — сказал Андрей, ставя пакеты на стол. — Двенадцать лет назад. Тогда у меня не хватало денег на рабочих, и почти всё я делал своими руками.
— Красиво, — сказала Ольга и удивилась, что говорит искренне.
Он достал из пакетов мясо, картошку, зелень, хлеб.
— Ужин готовим вместе. Согласны?
— Я?
— Вы. Если я буду один, быстро вам наскучу.
Отказаться было неудобно. Он дал ей нож, доску и пять картофелин.
— Почистите, пожалуйста.
Ольга взяла картофелину. Повертела. Нож был тупой, картошка выскальзывала. Снимать кожуру толстым слоем оказалось проще, и в руках у неё остались маленькие жалкие шарики. Андрей посмотрел и ничего не сказал. Он стоял у плиты и жарил мясо, ловко, не глядя. Нарезал лук, пока она всё ещё возилась с первой картофелиной.
— Дайте, я покажу.
— Не надо. Я сама.
— Хорошо.
Нож соскользнул и ударил в доску рядом с пальцем. Ольга вскрикнула. Хотя ничего не случилось, сердце колотилось так, словно её чуть не сбила машина.
— Всё хорошо?
— Да. Просто я не привыкла.
— К чему?
— К этому.
— К картошке?
Он спросил без насмешки, но ей показалось, что насмехается.
— К тому, что всё надо делать самой, — сказала она резко.
Они поужинали на веранде. Мясо было вкусное, картошка чуть недоварена, и Ольга съела её молча. В доме отключили свет. Андрей зажёг свечи и сказал, что это даже кстати.
— Знаете, — сказал он, когда они пили чай. — Я хочу сказать вам одну вещь. Только не обижайтесь.
— Обычно после таких слов обижаются.
— Может быть. Но лучше сказать.
Он подвинул к себе чашку.
— Человек должен уметь сам о себе позаботиться. Накормить себя. Заработать на жизнь. Если рядом человек, который этого не умеет, он рано или поздно начинает ждать, что за него всё сделают. А мне нужен рядом взрослый. Не ребёнок.
У Ольги внутри что-то оборвалось.
— То есть я для вас ребёнок?
— Я этого не говорил.
— Говорили.
— Я сказал, что мне нужен взрослый.
— Это одно и то же!
Она встала. Хотелось сказать что-то резкое и красивое, но слова не шли. В горле стоял горячий ком. Она сидела в его машине, мечтала, что он спросит, чего ей не хватает, и что-нибудь подарит. А он учил её чистить картошку.
— Вы меня позвали, чтобы проверить?
— Я позвал, потому что вы мне интересны. И потому что хотел, чтобы вы увидели, как я живу. Я не умею иначе.
— Я вас прекрасно поняла.
Андрей посмотрел на неё долго. Потом достал телефон.
— Я вызову вам такси. Будет через двадцать минут.
— Вы меня не отвезёте?
— Нет. Мне не хочется ехать сейчас. И, кажется, вам не хочется ехать со мной.
Она могла бы ответить. Но промолчала. Через двадцать минут к калитке подъехал серый автомобиль с шашечками на боку, самый простой, какой только бывает. Андрей помог ей надеть куртку, открыл калитку, назвал водителю адрес. Дальше крыльца он не вышел.
Всю дорогу Ольга смотрела в окно. Водитель включил радио, и какой-то мужчина пел про дорогу домой. Фары вырывали из темноты куски сосновых стволов. На сиденье пахло чужим освежителем воздуха.
Ночью она не спала. Лежала, глядя на трещину в потолке, и повторяла про себя его слова. Сначала со злостью. Потом с досадой. Потом всё тише. А потом вдруг вспомнила магазин «Северянка».
Красная строчка на экране терминала. Усталые глаза девочки в жилетке. Мужчина с тележкой, вздохнувший за её спиной. Её собственные горящие уши. Тогда она не знала, что делать. Совсем. Стояла и ждала, что придёт кто-нибудь и всё исправит. Отец, мама, банк, кто угодно.
А кто придёт теперь?
Ольга села на кровати. Холод пробежал от затылка по спине. Она ясно увидела, что за эти недели не сделала ни одного шага. Продала вещи, значит, проела прошлое. Пошла знакомиться с богатым мужчиной, значит, искала новую опору, чтобы опять не стоять на своих ногах. Если Андрей больше не позвонит, а он, скорее всего, не позвонит, что дальше? Снова вещи? Снова Катя? Следующий человек, у которого можно просить?
Ей стало стыдно. Не так, как в магазине, когда смотрели чужие. Этот стыд шёл изнутри. Позднее взросление, подумала она, это слово попалось ей в какой-то статье, и она пролистала дальше. Двадцать восемь лет, а она не умеет почистить картошку. Не знает, сколько стоит батон. Не может сама заплатить за квартиру. Хотелось спрятаться под одеяло, как в детстве, но под одеялом никого не было.
Утром она долго сидела на кухне и смотрела на телефон. Потом набрала отца.
Он ответил на втором гудке.
— Да, Оля.
— Папа.
Голос подвёл её. Она помолчала, проглатывая слёзы.
— Папа, мне нужна помощь.
Отец молчал. Было слышно, как где-то у него шумит принтер.
— Что случилось?
— Ничего не случилось. То есть случилось. Мне нужна работа. Я не знаю, с чего начать. Я ничего не умею. Мне страшно… то есть я боюсь.
— Приезжай к нам, — сказал он, и в голосе что-то дрогнуло. — Сегодня. Мама сейчас что-нибудь испечёт.
Мама обняла её в дверях, молча и долго. Отец сидел за столом. Про ссору никто не говорил. Он налил ей чаю.
— Есть одно место, — сказал он. — Салон красоты «Лилия» на Ленинской. Хозяйка Маргарита Аркадьевна. Её сын когда-то работал у меня, она ко мне хорошо относится. Ей нужен администратор. Я вчера вечером позвонил.
— Вчера? Ты же не знал, что я позвоню.
— Не знал. Надеялся.
Ольга закрыла лицо ладонями.
— Пап, я ведь могу не справиться.
— Можешь. Маргарита Аркадьевна берёт тебя на испытательный срок. Сразу сказала, что скидок не будет. Сорок тысяч в месяц. Работа два через два, с девяти до восьми.
— Это очень мало.
— Да. Очень мало. Но это будут твои сорок тысяч.
Мама положила руку ей на плечо.
— Вы на меня сердитесь? — спросила Ольга.
— Сердились, — ответила мама. — Теперь нет.
Салон «Лилия» занимал первый этаж старого дома. Над входом висела вывеска с белым цветком, внутри пахло лаком и свежим кофе. Маргарита Аркадьевна оказалась невысокой женщиной в тёмном костюме, с короткой стрижкой и внимательным взглядом.
— Вы опоздали на четыре минуты.
— Простите, троллейбус…
— Я не спрашиваю про троллейбус. Четыре минуты это четыре минуты чужого времени. Больше такого не будет, правда?
— Правда.
— Хорошо. Вот журнал записи. Вот телефон. Вот график мастеров. Я покажу один раз.
Первую неделю Ольга путала всё. Записывала клиенток на время, когда мастер был в отпуске. Не туда клала карточки. Одна женщина с красивой сединой ждала окрашивания на сорок минут дольше, чем надо, и громко возмущалась в холле. Ольга, красная, извинялась, предлагала чай, а потом ушла в подсобку и расплакалась над коробкой с полотенцами.
— Ну, хватит, — сказала мастер Зоя, заглянув в дверь. Ей было лет сорок, у неё были быстрые руки и резинка на запястье. — Нашла из-за чего. Меня в первый месяц клиентка назвала безрукой.
— И что вы?
— Поплакала в этой же подсобке. Потом пошла работать.
За первые два месяца Ольга трижды собиралась уйти. Один раз потому, что у неё болели ноги, а она и не знала, что ноги могут так болеть. Другой раз потому, что Маргарита Аркадьевна при всех сказала: «Это не работа, а недоразумение». Третий раз потому, что Катя прислала сообщение: «Ты там ещё? Хватит ерундой заниматься. Я познакомлю тебя с одним человеком». Ольга долго смотрела на него. Потом ответила «Нет, спасибо» и удивилась, что палец не дрогнул.
После третьего раза она осталась в салоне после смены и сама перебрала весь журнал записи. Выделила мастеров маркерами разных цветов. Придумала, как не путать время. Маргарита Аркадьевна вышла за кошельком, увидела разноцветные страницы и ничего не сказала. Только на следующий день положила Ольге на стол карточку с телефоном курсов для администраторов и коротко бросила:
— Оплачу, если отработаете месяц без жалоб.
Через месяц пришла зарплата. Тридцать шесть тысяч на карту. Это был её первый заработок, настоящий. Ольга смотрела на цифру в приложении и не верила. Раньше отец давал ей в десять раз больше на мелочи, и она ни разу не обрадовалась. А тут сидела в подсобке и улыбалась, как дурочка.
Вечером она зашла в «Северянку». Взяла корзину. Положила курицу, картошку, сметану, пачку чая за сто сорок рублей и яблоки. Подошла к кассе. Там сидела та же девочка, только значка «Стажёр» на жилетке уже не было.
— Тысяча триста шестьдесят.
Ольга приложила карту. Терминал пискнул и показал зелёную строчку.
Она засмеялась. Кассирша посмотрела на неё с недоумением.
— Всё нормально?
— Да, — сказала Ольга. — Всё хорошо. Спасибо.
Дома она сварила картошку, поджарила курицу и съела всё за столом, не включая телевизор. Тарелку вымыла сама. Позвонила маме и сказала, что сегодня купила продукты на свои деньги. Мама замолчала. А потом заплакала, тихо, и Ольга заплакала тоже.
Прошло два года.
Ольга стала менеджером салона. Маргарита Аркадьевна сообщила об этом в обычный вторник, между двумя клиентками, как о погоде.
— С первого числа вы отвечаете за запись, закупки и отчёты. Зарплата другая. У вас была инфантильность, как у многих, кого слишком берегли. Но это лечится работой.
Ольга хотела ответить красиво, а сказала просто «спасибо». Маргарита Аркадьевна кивнула и ушла в кабинет.
Теперь у неё была однокомнатная квартира на окраине, светлая, с видом на тополя. Снимала она её сама. Платила в тот же день, когда приходила зарплата, потому что не хотела видеть на экране имя Зинаиды Павловны. В тетради в клетку, которую завела в первый год, были записаны все расходы. Еда, квартира, проезд, а последняя графа называлась «себе». В ней всегда оставалось чуть-чуть, и Ольга берегла эту графу, как маленькую радость.
Она научилась считать. Знала, что яблоки на рынке дешевле, чем в «Северянке». Знала, что пальто лучше покупать в январе. Раньше она бы набрала в поисковике «как стать самостоятельной» и читала ответы, лёжа на диване. Теперь она просто вставала и шла делать.
О независимости женщины она когда-то слышала только громкие слова. На деле всё оказалось тихим. Сама открыла дверь своим ключом. Сама дождалась автобуса. Сама решила, что купить на ужин.
Отношения с родителями изменились. Сначала осторожно, как после болезни, потом проще. Отец закрыл долги, склад отдал, оставил небольшой магазин и двух работников. Он похудел, но стал спокойнее. По воскресеньям Ольга приезжала на обед и приносила торт, который выбирала и покупала сама. Мама каждый раз говорила: «Зачем ты тратишься», а потом резала торт на большие куски.
Про ту осень они почти не вспоминали. Только однажды отец сказал:
— Я думал, ты нас не простишь.
— Я и не прощала, — ответила Ольга. — Просто устала на вас сердиться.
Иногда ей снилась касса. Красная строчка. Она просыпалась, шла на кухню, наливала воды и смотрела на свою чашку, свой чайник, свои тарелки. Всё это она купила сама.
Осенью Катя отмечала тридцатидвухлетие в ресторане на набережной. Народу собралось человек двадцать. Ольга принесла шарф, купленный на премию, и села рядом с Катиной сестрой.
Андрея она увидела не сразу. Он стоял у окна со стаканом сока, в тёмном свитере, чуть поседевший. Катя, видимо, не предупредила.
Сердце стукнуло один раз, сильно, и успокоилось. Он повернулся и увидел её. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга через зал. Потом он подошёл.
— Здравствуйте, Ольга.
— Здравствуйте, Андрей.
— Вы хорошо выглядите.
— Спасибо. Вы тоже.
— Катя говорила, вы работаете в салоне.
— Да. Уже два года.
— Это хорошо, — сказал он и помолчал. — Я тогда, наверное, был резок.
— Вы сказали то, что думали. Это нормально.
— Может быть, как-нибудь выпьем кофе?
Ольга улыбнулась. Без обиды, без желания что-то доказать.
— Спасибо, Андрей. Не думаю. Рада была вас увидеть.
Она вернулась к столу. Катя подмигнула ей через весь зал, но Ольга сделала вид, что не заметила. Она вдруг поймала себя на том, что ей любопытно, как он теперь живёт, достроил ли он что-то на даче, видится ли с дочерью. Это было просто любопытство. Раньше она смотрела на него и считала, что у него есть. Теперь, если бы она вообще стала выбирать, ей было бы важно совсем другое. Как человек говорит с официантом. Как держит слово. Что у него на душе.
Поздно вечером, домыв чашку, она набрала маму.
— Оленька, ты не спишь?
— Нет, мам. Только пришла с дня рождения Кати.
— Как погуляли?
— Хорошо. Я там Андрея видела.
— Какого Андрея?
— Того самого. Про которого я тебе рассказывала.
Мама помолчала.
— И что?
— Поздоровались. Поговорили две минуты. И всё.
— Он тебе нравился?
— Нравился. — Ольга выключила воду. — Только я тогда видела не его, мам. Я видела дом, машину, чужой кошелёк. Тебе не обидно слышать?
— Нет. Я знаю, как ты тогда думала. Мы с папой тоже думали неправильно. Мы тебя держали слишком крепко. Папа до сих пор себя за это ругает.
— Скажи ему, чтобы не ругал.
— Скажу.
Ольга села на табурет у окна. За стеклом качались тополя.
— Мам, помнишь, я тогда сказала, что у вас больше нет дочери?
— Помню.
— Знаешь, в каком-то смысле так и вышло. Той девочки, которая приходила к вам за деньгами, больше нет.
Мама тихо вздохнула.
— Я по ней иногда скучаю. Глупо, да?
— Не глупо. Я тоже.
— Правда?
— Правда. Она была лёгкая. Ей всё было просто. Она ни разу не думала, сколько стоит батон. Я ей иногда завидую. А потом вспоминаю красную строчку на кассе, и мне не хочется назад.
— Какую строчку?
— Неважно, мам. Я не хочу туда возвращаться. Но скучаю.
— Приходи в воскресенье. Папа спрашивал.
— Приду. Торт принесу.
— Ты и так всегда приносишь.
— Принесу другой. С вишней. Не люблю повторяться.
Мама засмеялась. Потом сказала:
— Ты ела сегодня?
Ольга оглянулась на кухню. На плите стояла кастрюля с остатками картошки. Она улыбнулась.
— Ела, мам. Сама приготовила.
— Умница.
— Мам, не надо «умница». Я просто поела.
— Хорошо. Просто поела. Спокойной ночи, Оленька.
— Спокойной ночи.
