Глебу, сыну Веры, недавно исполнилось тридцать четыре. Он владел подержанным грузовым фургоном, сам сидел за рулем и развозил заказы. Приходя домой, он молча разувался, аккуратно ставил ботинки у порога.
Потом долго мыл руки хозяйственным мылом в ванной, и только тогда садился за стол. Порядок этот никогда не менялся.
Глеб почти всегда молчал.
Пока другие сыновья звонили матерям и приносили дежурные торты на праздники, Глеб просто клал на край стола пакет с гречкой и мясом. Потом кивал и утыкался в экран телефона, бесконечно прокручивая таблицы с заявками на грузоперевозки и выискивая свободные рейсы.
Вера в такие моменты терла губкой и без того чистую клеенку на столе и разглядывала скол на эмали раковины. Она несколько раз набирала воздух, чтобы что-то сказать, но так и выдыхала, поджимая губы. И отворачивалась к раковине, открывая кран, хотя мыть было нечего.
Квартира на окраине, в панельной пятиэтажке, медленно ветшала вместе с хозяйкой.
В гостиной на стенах пузырились старые бумажные обои. Рисунок выцвел, и каждую зиму чугунные батареи, покрытые пятью слоями облупившейся белой масляной краски, начинали стучать. Из крана в ванной постоянно сочилась вода, оставляя на фаянсе ржавую неровную дорожку, которую Вера раз в неделю безуспешно пыталась оттереть содой. С ее пенсией и скромными заработками от частных уроков литературы о ремонте не приходилось даже заикаться. Просить сына она не решалась.
Они жили на одной жилплощади, но почти не пересекались.
Глеб уходил в рейс, когда за окном еще было темно, а возвращался, когда Вера уже расстилала постель. Его ботинки появлялись у порога вечером и исчезали рано утром. На столе оставалась немытая кружка, и по ней Вера определяла, ночевал сын дома или нет.
Однажды он привел в дом женщину.
Она прожила с ними около полугода, а потом молча собрала свои вещи в клетчатую сумку, пока Глеб был в рейсе под Воронежем. Вера тогда нашла на трюмо оставленную заколку и долго вертела ее в руках. Заколка была пластмассовая, с обломанным зубцом.
Вера положила ее обратно на трюмо, но через час переложила в ящик.
А вечером достала снова и убрала уже подальше с глаз. Она понимала, почему невестка ушла: здесь можно было прожить неделю и не услышать за ужином ни одного законченного предложения.
В тот вечер Вера пекла пирожки. Она стояла у плиты, присыпая мукой деревянную доску, отрывала от готового теста куски и раскатывала их скалкой в тонкие лепешки. Когда хлопнула входная дверь, она даже не обернулась.
Глеб вошел на кухню, стянул через голову толстовку.
– Садись, сейчас чайник закипит, – Вера смахнула муку с передника.
Глеб сел на табуретку, откусил горячий пирожок и принялся медленно жевать.
– Глеб, – мать остановилась. – Ты бы хоть рассказал, как съездил. Как машина? Мы с тобой неделями только «здравствуй» да «до свидания» говорим.
Глеб перестал жевать. Он посмотрел на надкушенный пирожок, затем на мать. Помолчал и стряхнул пальцем крошку с клеенки.
– Нормально съездил. Сцепление барахлит, надо на яму загонять. Вкусно, мам.
Он допил чай в три больших глотка и отодвинул пустую чашку. Встал и пошел в свою комнату. Вера смотрела на оставленный им недоеденный край пирожка. Она взяла тряпку и начала остервенело тереть стол.
***
К началу лета у Веры начались проблемы со здоровьем.
Подниматься на третий этаж стало сложнее: на втором пролете она останавливалась обязательно. Хваталась за перила, и ждала, пока уйдет гул в ушах. В груди тянуло, будто кто-то зацепил ребра изнутри и разводил их в стороны.
В поликлиники пожилая врач в съехавших на нос очках долго слушала ее спину через мембрану фонендоскопа. Потом выписала несколько бланков и поставила прямоугольную печать.
– Путевка в кардиологический санаторий, двадцать один день. Ванны, режим, – врач протянула листки. – Не поедете сейчас – осенью я вас в стационар положу. Выбирайте.
На следующий день Глеб принес распечатку электронного билета на автобус.
Утром перед отъездом он сам вынес на улицу ее старый дерматиновый чемодан с перевязанной шпагатом ручкой. Проводил до вокзала. Перед тем, как посадить мать в автобус, Глеб достал из внутреннего кармана куртки плотный белый конверт. И сунул его в боковой карман сумки.
– Там на процедуры, если платные будут. – он смотрел на рейсовый автобус. – Телефон не выключай.
– Спасибо, сынок, – Вера поправила ремешок сумки на плече и чуть подалась к нему, задержавшись на полшага ближе, чем нужно.
Глеб коротко кивнул, сунул руки глубоко в карманы джинсов и шагнул назад. Вера видела, как его куртка мелькнула за спинами людей с сумками и пропала.
В санатории каждый день был похож на предыдущий.
Отличались они только процедурами в расписании: магнит – в понедельник и четверг, хвойная ванна – во вторник и пятницу. После обеда она брала в библиотеке книги и уходила на дальнюю скамейку под высокими мачтовыми соснами. В сухой хвое копошились муравьи. Читала старые этнографические очерки Семеновой-Тян-Шанской о жизни рязанских крестьян в позапрошлом веке.
Глеб звонил раз в несколько дней. В трубке обычно шумела трасса или гудел двигатель.
– Привет. Давление мерили? Нормально? Ну все, давай.
Разговор длился ровно сорок секунд. Вера нажимала красную кнопку отбоя, клала телефон на колени и сидела так еще полчаса.
День возвращения выдался жарким. К своему подъезду Вера подошла медленно – устала с дороги. Поднялась на свой этаж, останавливаясь на каждой площадке. Поставила сумку на бетонную площадку и полезла в карман за ключами.
Она замерла, так и не достав связку.
Справа от двери, прямо на лестничной клетке, громоздились три набитых белых мешка из-под строительной смеси.
На бетонном полу лежал тонкий слой белой гипсовой пыли, на котором отпечатались подошвы широких ботинок.
Но главное – самой двери не было. Точнее, не было той старой деревянной, обитой дерматином с торчащими шляпками мебельных гвоздей. Вместо нее в проеме стояла стальная дверь темно-серого цвета, с массивной матовой ручкой.
Вера несколько раз моргнула. Посмотрела на номер квартиры, нарисованный черной краской на стене правее. Номер был ее. Она потянулась к ручке, но в этот момент дверь сама открылась изнутри.
На пороге стоял Глеб. В руке сын держал шпатель, на лезвии которого засыхал раствор.
– А. Приехала, – сказал он обыденным тоном. – Аккуратно ступай, тут порог еще не застыл, на деревяшку наступай.
Он отступил в сторону, пропуская ее внутрь.
Вера сделала шаг, наступила на подложенную дощечку и остановилась. Прихожая казалась шире – исчезли кривые антресоли, нависавшие над головой долгие годы. Стены были оклеены плотными светлыми обоями с едва заметной фактурой рогожки.
Вера опустила сумку на пол – там лежал теперь светлый ламинат. Она шагнула в сторону ванной и заглянула туда. Ржавых труб больше не было, на стенах лежал матовый кафель цвета слоновой кости.
Вера протянула руку и дотронулась до хромированного змеевика – горячий. Прямо над ванной, вмонтированный в стену намертво, блестел изогнутый металлический поручень. Вера обхватила его пальцами: надежно, не шатается. Глеб установил его ровно на той высоте, чтобы ей, с ее больной поясницей, было удобно за него хвататься.
Она прошла в гостиную.
Глеб не нанимал бригаду. Все эти три недели, пока она пила кислородные коктейли и читала книжки на лавке, он отменял рейсы и до глубокой ночи месил раствор. Сам шпаклевал стены и клеил обои. Соседка снизу наверняка натерпелась…
В гостиной, у того места, где обычно стояло ее кресло для чтения, на стене была выведена новая розетка. Она располагалась высоко, в метре от пола, чтобы Вере не приходилось наклоняться. Рядом стоял новый высокий торшер на литой металлической ножке.
Вера обернулась. Глеб переминался с ноги на ногу у входа в комнату и смотрел куда-то вниз, в угол.
– Проводку пришлось всю менять, – сказал он, не поднимая глаз. – Старая алюминиевая была, крошилась прямо в руках. Закоротило бы. Серега тянул, он в этом разбирается. И трубы перепаял. Автомат в щитке новый поставили.
Вера знала Серегу – напарника Глеба, с которым они когда-то вместе начинали. До фургонов он работал электриком на заводе, а паять умел с армии.
Вера молчала. Она перевела взгляд на центральную стену. Раньше там висел пыльный шерстяной ковер, за которым скрывались неровности бетонной плиты. А теперь стена была абсолютно гладкой. Прямо по центру висела простая рамка из светлого дерева.
Вера подошла вплотную.
Под стеклом находилась старая черно-белая фотография, которую она считала давно потерянной.
Сын нашел…
На снимке, сделанном на даче тридцать лет назад, она сидит на корточках посреди грядки, а маленький Глеб стоит рядом. На нем короткие шорты, коленки перемазаны землей, а в руках он крепко сжимает деревянную лопатку.
Под рамкой, прямо к стене, была прикручена небольшая деревянная плашка – обрезок от наличника, гладко ошкуренный. На ней были выведены печатные буквы. Вера протянула руку.
«Спасибо, мама».
Она стояла спиной к сыну. Не оборачивалась. Водила пальцем по бороздкам и молчала.
Очки сползли на кончик носа, а она даже не поправила их. Вспомнила вдруг, как Глеб в четырнадцать лет приклеил оторвавшуюся подошву к ее осенним сапогам. Как приносил с подработки первые, смятые в кармане купюры и клал их под хлебницу. Как без единого слова отменял выгодные рейсы, когда она слегла с тяжелым бронхитом. Ради того, чтобы трижды в день заваривать ей травяной сбор и ставить горчичники.
– Я там чайник поставил, – Глеб кашлянул, помолчал. – На кухне. Раковину новую врезал, поглубже. Ты же просила, чтобы вода не брызгала.
Вера опустила руку от деревянной плашки. Сняла очки, подышала на стекла и долго протирала их краем кофты. Расправила плечи, подошла к сыну и уткнулась ему лбом в плечо. И так хорошо вдруг стало…
