– Ты прости меня, Валь. Не люблю я тебя больше. Ничего не могу с собой поделать, – Пашка запихивал в сумку свои футболки и джинсы, и не смотрел на жену.
Он и так знал, что Валя стоит у балкона, отвернувшись к окну.
Разонравилась. То ли время прошло, то ли еще что, а только теперь Паша любил Любу.
Не Любку, не Любашу, а именно Любу. Попробуй такую, как она, иначе назвать – ерунда получится.
Люба красивая. Вся из себя ухоженная, словно из журнала. И фигура, и лицо. Умеет себя показать, слова красивые подбирает, о чувствах рассуждает, умная.
Не то что Валя – простая, без затей. Сказала – как отрезала.
С Валей Пашка был с юности. Пятнадцать лет брака, общая квартира, дочка четырнадцатилетняя, ради которой ночами не спали. Всё было понятным.
А теперь всё это закончилось.
– Ты хоть глянь на меня, – попросила Валя. – Не на каторгу собираешься. К Любке своей идешь.
– Валь, не начинай… – Паша застегивал сумку. – Ну вышло так. Сердцу не прикажешь.
– Сердцу? – Валя усмехнулась. – Ты с сердцем в нашей спальне был, а потом к ней бегал? Удобно устроился. А главное – всё по-соседски, всё по-дружески.
Сумка была собрана. Пашка поднялся, выпрямился. Когда-то Валя чувствовала себя рядом с ним защищенной. Сейчас перед ней стоял чужой человек.
– Я к дочке буду приходить, – попытался сказать Паша. – Я отец.
– На порог не пущу, – предупредила Валя. – Встречаться будете на улице. И только когда она сама захочет. А сейчас – уходи.
Дверь хлопнула. Валя присела на табурет в коридоре. За эти три дня, что прошли с момента скандала, она выплакала уже всё.
А ведь когда-то Люба была как сестра.
С Пашкой они были вместе, считай, со школы. Вале семнадцать едва исполнилось, когда он пришел к её отцу с серьезным видом: «Я Валю люблю. Окончу училище, на работу устроюсь – распишемся». Отец тогда только усы покрутил да усмехнулся, а мать за сердце взялась. Но Пашка слово сдержал. Из армии вернулся, на завод слесарем устроился, и сыграли скромную, но веселую свадьбу.
Спустя год родилась Настёна. Первые годы жили у Валиных родителей, копили каждую копейку. Потом кооперативную двушку взяли, ремонт своими руками делали: Пашка обои клеил, Валя кисточкой плинтуса красила. Устанут за день так, что ног под собой не чуют, а всё равно счастливые. Настюшка на глазах росла, Пашка её на руках носил, никому подержать не давал. Гордый ходил, будто самое дорогое в жизни получил.
Пятнадцать лет ровно прожили, без больших ссор и обид. Валя всегда думала, что у них – на всю жизнь. Обычная, крепкая семья.
А лет семь назад в их доме появились Люба с Сергеем.
Купили квартиру на той же площадке, прямо дверь в дверь. Люба – эффектная, губы всегда накрашены, ногти длинные, ходит на каблуках. Муж её, Сергей, – мужик простой, молчаливый, из тех, кто руками работать умеет, а лишнего слова из него не вытащишь.
Сдружились быстро. То Люба за сахаром зайдет, то Валя её чаем напоит. Скоро уже вместе на дачу ездили, по пятницам за одним столом сидели. Сергей с Пашкой быстро общий язык нашли: то машину во дворе ремонтируют, то на рыбалку с ночевкой собираются. Семь лет прожили бок о бок, словно одна семья.
Валя Любу искренне полюбила. Кажется, ну вот она – настоящая подруга, которой у Вали с детства не было. Всеми секретами делилась. Когда у Любы с Сергеем разлад начался – Сергей уезжать по вахтам стал, дома редко бывал, – Валя первая её успокаивала.
– Ты не накручивай себя, Люб, – говорила Валя, подливая ей чаю на кухне. – Мужик деньги зарабатывает, старается. Помотается по командировкам – приедет.
А Люба только вздыхала:
– Тебе легко говорить, Валь. Твой-то всегда при тебе, под боком. И починит всё, и обнимет вечером. А я как сирота одна в четырех стенах.
Валя тогда еще пожалела её. Ей и в голову не могло прийти, что в эти самые стены её Пашка уже нашел дорожку.
Началось всё незаметно. То Пашка пойдет соседям кран починить: «Валь, я на пять минут, у Любы там течет». И пропадет на час. То Люба попросит его тяжелую сумку до двери донести или полку прибить. Валя только радовалась: надо же, какой муж отзывчивый, соседке помогает.
А Пашка тем временем меняться стал.
Сначала аккуратничать начал. Раньше его из старых спортивных штанов не выбьешь, а тут стал рубашки гладить, парфюмом перед выходом брызгаться. На Валю стал смотреть как-то свысока, с раздражением. Что ни скажи – всё ему не так. Лепишь пельмени – «Опять тесто толстое, нормальные бабы тоньше раскатывают». Позовешь проехаться по магазинам – «Отстань, устал на работе».
А сам всё в телефон пялится.
«Возраст такой у мужиков, – думала Валя, вздыхая по ночам. – Ничего, перетерпим. У всех бывает. Столько лет вместе, выдержим».
Глупая была. Не возраст это был. Это Пашка расцветал оттого, что его, простого работягу, такая женщина заметила. Люба умела подойти: где надо – вздохнет, где надо – погладит по рукаву, прошепчет: «Пашенька, ты у нас золотой, не то что мой».
И Пашенька поплыл. Забыл и про пятнадцать лет брака, и про дочку, и про то, как с Валей из одной тарелки суп ели, когда денег не было.
Два года это тянулось у Вали за спиной. Вскрылось всё глупо и банально, как это обычно и бывает.
Люба уехала к матери в деревню на выходные, так она сказала, а её муж Сергей неожиданно вернулся с работы на день раньше. Пашка в тот вечер заявил, что пойдет в гараж – якобы колесо надо поменять, подкачать перед рабочей неделей. Валя еще налила ему в термос горячего чаю и дала с собой пару контейнеров с котлетами.
Спустя два часа в дверь постучали. Не звонок, а именно тяжелый, глухой стук кулаком.
На пороге стоял Сергей. Лица на нем не было – серое, злое, глаза бешеные. В руках он держал тот самый Валин термос.
– Валя, – прохрипел он, едва переводя дыхание. – Твой дома?
– В гараже, Серёж, – растерялась Валя, вытирая руки полотенцем. – А что случилось-то? Ты чего такой?
Сергей молча шагнул в коридор, поставил термос на обувную полку и посмотрел ей прямо в глаза.
– Нет его в гараже. И машины его там нет. Зато его куртка и ключи от квартиры лежат у меня на диване. А сам он в моей спальне сидит. Думал, я только завтра приеду.
У Вали аж дыхание перехватило. Ноги стали ватными, а в ушах сильно зашумело. Она прислонилась к стене, чтобы не упасть.
– Как… в спальне? – только и смогла спросить она.
– Вот так, Валь, – отрезал Сергей. Голос его дрожал от злости. – Дверь мне открыл. В моих тапочках ходит, мой коньяк пьет. Они, оказывается, уже два года тут встречаются, пока я на работе спину гну, а ты дома супы варишь.
Сергей развернулся и пошел к лестнице. Валя шагнула за ним.
То, что было дальше, отпечаталось в памяти короткими кусками.
Распахнутая дверь соседской квартиры. Пашка, судорожно пытающийся натянуть джинсы прямо в коридоре, с перепуганным лицом. Сергей, который не стал устраивать драку, а просто взял за загривок и выкинул Пашку на лестничную площадку вместе с его ботинками.
– Еще раз увижу возле своего дома – покалечу, – тихо сказал Сергей Любиному любовнику и захлопнул дверь.
Пашка остался сидеть на полу и тяжело дышал. Посмотрел снизу вверх на Валю, которая стояла рядом.
– Валь… – выдавил он из себя, попытавшись встать. – Валюш, это не то, что ты думаешь… Это ошибка.
– Ошибка? – спросила Валя. – Два года ошибки?
– Я уйти хотел! Честно! Я просто не знал, как тебе сказать…
– Замолчи, – Валя сделала шаг назад. – Замолчи и не смей ко мне прикасаться. Пошел домой.
Три дня Пашка умолял простить его. Сидел на кухне, ходил следом, пытался заглянуть в глаза, уверял, что это была случайность и глупость. Валя за эти три дня не проронила почти ни слова. По ночам она сидела в детской рядом со спящей дочкой, гладила её по голове, а днём молча смотрела в окно. Слёзы текли сами собой, но к третьему дню они просто кончились. Осталось только понимание, что жить с этим человеком под одной крышей она больше не сможет.
На второй день Люба названивала Вале в дверь, стучала кулаками, кричала на весь подъезд: «Валя, открой! Нам надо поговорить! Мы же подруги! Ты должна понять, я не хотела!».
Валя к двери даже не подошла. Она подождала, пока Люба выдохнется и уберется, а потом позвонила Сергею.
– Серёж, я своего выставляю. А тебе хочу сказать только одно: не верь ей. Она тебя не стоит. Не прощай её.
На третий день Валя достала из шкафа самые большие сумки, бросила их Пашке под ноги и сказала коротко: «Собирайся».
Когда Пашка ушел, за ним закрылась дверь, а вместе с ней и всё прошлое. Валя осталась одна. Дома было совсем тихо. Первые дни было очень тяжело и паршиво на душе. Каждое утро начиналось с тоски, но плакать при дочке Валя себе запретила.
Дочке, Насте, пришлось сказать правду. Без лишних подробностей, но прямо: «Мы с папой больше жить вместе не будем. Он совершил поступок, после которого назад дороги нет». Настя молча обняла мать и уткнулась носом ей в плечо. В этом возрасте дети всё понимают без лишних слов. Настя только спросила тихо: «Это из-за тёти Любы, да?». Валя лишь молча кивнула.
А в квартире напротив всё разрешилось быстро. Сергей прощать Любу не стал. Не тот он был человек, чтобы терпеть такое отношение. Он выставил её из квартиры в тот же вечер и перестал с ней общаться. Люба, привыкшая жить на всем готовом, мгновенно оказалась ни с чем.
Пашка, на которого она так рассчитывала, тоже не стал для неё спасением. Без Валиного ухода, без готовых обедов и уютного дома он быстро сдулся. Снял маленькую комнатку на окраине, перебивался случайными деньгами, потому что на работе из-за этой истории начались проблемы.
Говорят, они с Любой пытались жить вместе, но прожили меньше трех месяцев. Без чужих денег и чужих тайн всё быстро закончилось. Начались постоянные ругани: кто кому жизнь испортил и кто больше виноват. Разбежались со скандалом и криками.
Валя же наводила порядок в своей жизни шаг за шагом. Сменила замки в дверях, сделала в спальне простой ремонт – выбросила старую кровать, перекрасила стены в светлый цвет, чтобы ничего не напоминало о прошлом.
Прошло два года.
Однажды в воскресенье Валя возвращалась с дочкой из центра. Настя смеялась, рассказывая про школу, и держала мать за руку. Они шли по солнечной аллее у сквера, когда случайно столкнулись с Пашкой.
Он сильно изменился. Потухший взгляд, старая поношенная куртка, в руках – потертый пакет из дешевого магазина. Увидев Валю, он замер, смутился и попытался улыбнуться:
– Валя… Настёна… Привет.
– Привет, Паша, – остановилась Валя.
– Как вы? – Пашка разглядывал дочку. – Настя-то как выросла… Совсем взрослая стала, красавица. Может, посидим где-нибудь в кафе, мороженого поедим? Я угощаю.
Настя посмотрела на него холодно, совсем как мать два года назад:
– Спасибо, папа, но у нас свои дела. Нам пора.
Пашка тяжело вздохнул и тихо проговорил:
– Валь… Я ведь глупо поступил. Ужасно глупо. Всё потерял, что было. С Любкой той давно расстались, одна грязь осталась да воспоминания тошнотворные. Можем мы хотя бы… попробовать сначала? Ради семьи, ради Насти? Я всё исправлю, честное слово.
Валя посмотрела на него, а внутри ничего не откликалось. Ни злости, ни обиды, ни боли. Она была спокойна. Перед ней стоял совершенно чужой, посторонний мужчина, с которым её больше ничего не связывало.
– Не можем, Паш, – спокойно сказала она. – Всё давно прошло и сгорело. С дочкой общайся, если захочешь, я мешать не буду. А про остальное – забудь навсегда.
Они пошли дальше по аллее. Настя сжала её руку и тихо спросила:
– Мам, а ты не жалеешь? Ну, что всё так вышло тогда?
Валя остановилась, поправила дочке волосы и посмотрела на неё:
– Жалею только о том, доченька, что слишком долго ничего не замечала и верила людям на слово. Запомни, Насть: не держи возле себя завистливых людей. И тех, кто предал, никогда назад не принимай. На них просто жалко тратить время.
Они пошли дальше, общаясь и обсуждая планы на вечер. Валя знала совершенно точно: теперь она строит свою жизнь сама, и в этой новой жизни больше нет места ни фальшивым подругам, ни неверным мужьям.
