Это была среда, и, как всегда по средам, Тамара собиралась к Андрею. Собиралась с таким чувством, будто отправляется не к любимому мужчине, а на отработку повинности. Собиралась она всегда одинаково: сумка с вещами на одну ночь, косметичка, зарядка для телефона и контейнер с творожной запеканкой, которую он любил.
Семилетняя дочь Лиза сидела на диване перед телевизором и делала вид, что не смотрит, как мать мечется по комнате, застегивая молнию на сапоге и одновременно пытаясь дозвониться до матери, чтобы напомнить, что та обещала посидеть с внучкой вечером.
Галина Петровна трубку взяла не сразу, а когда взяла, то по голосу было ясно, что она уже недовольна, хотя Тамара еще и слова не сказала.
— Мам, ну я же просила, — начала Тамара, прижимая телефон плечом к уху и застегивая второй сапог, — ты же сама говорила, что сегодня вечером дома будешь.
— Я говорила, что буду дома, а не что хочу сидеть с твоим ребенком, пока ты неизвестно где будешь, — ответила Галина Петровна с той особенной интонацией, которая появлялась у нее каждый раз, когда речь заходила о Тамариной личной жизни после развода.
— Мам, ну перестань, это не неизвестно где, ты прекрасно знаешь, что я еду к Андрею, — Тамара наклонилась к зеркалу и быстрым движением нанесла помаду, не попадая в контур, потому что рука дрожала от раздражения.
— Ах, к Андрею, — протянула мать, — ну конечно, куда же еще. И что, у него мать так и живет? В трехкомнатной-то?
— Живет, мам, но ты же знаешь, она скоро съедет. Ремонт у нее в квартире вот-вот закончится, она сама говорила, — Тамара произносила это уже, наверное, в сотый раз за год, и каждый раз этот аргумент звучал все менее убедительно.
— Ну-ну, — хмыкнула Галина Петровна, — а ты не думала, что тебя просто кормят обещаниями? Год уже кормят, а ты все ездишь, как девочка по вызову.
Тамара замерла с помадой в руке. Это было уже слишком! Она понимала, что мать говорит это не со зла, а из усталости, из бесконечной этой усталости, которая накопилась за два года после Тамариного развода, когда они с Лизой переехали в родительскую двушку. Отец Томы любил спать один, а Галина Петровна спала на кухне, на разложенном диване, и каждое утро складывала его с таким лицом, что Тамаре хотелось провалиться сквозь землю. Но сейчас все эти мысли не помогали, и Тамара, сглотнув обиду, ответила:
— Мам, ну пожалуйста, не начинай. Я не могу больше с тобой спорить, я и так опаздываю. Просто побудь с Лизой, она тебя любит.
— Любит, — согласилась мать, — только любовь эта мне дорого обходится. Ладно, давай, езжай уже. Только не задерживайся до утра, мне завтра к врачу нужно.
Тамара нажала отбой и посмотрела на дочь. Лиза перевела взгляд с телевизора на мать и спросила тихо, но так, что Тамара сразу почувствовала себя виноватой:
— Мам, а когда мы уже будем жить вместе с дядей Андреем?
— Скоро, зай, — Тамара подошла и погладила дочь по голове, — скоро все наладится.
Лиза ничего не ответила, только вздохнула и снова уставилась в экран, где шли какие-то мультики. Тамара вдруг поймала себя на мысли, что врет дочери и что «скоро» это уже давно не имеет никакого срока, а превратилось в бесконечное ожидание.
Встретились они с Андреем через год после Тамариного развода. Тогда ей было двадцать девять, и она остро чувствовала себя никому не нужной, с ребенком, без жилья, с работой в салоне связи, где платили копейки, и с ощущением, что жизнь закончилась.
Андрей появился в этом салоне случайно: зашел симку поменять, а вышел с Тамариным номером телефона. Он был старше, спокойный, с хорошей работой, машиной и трехкомнатной квартирой в новом доме. После развода Тамаре казалось, что нормальные мужчины на нее и не посмотрят, у них выбор есть получше, без детей и без прошлого в виде бывшего мужа-алкоголика. Но Андрей посмотрел, и закрутилось.
Первые месяцы были как в тумане. Тамара летала к нему через весь город, оставляя Лизу с матерью, и каждый раз думала, что вот-вот Андрей предложит им переехать.
Но он не предлагал. Сначала говорил, что надо присмотреться друг к другу, потом, что не хочет торопиться, потому что у него был неудачный опыт, потом, что мать его, Екатерина Дмитриевна временно поживет у него.
Тамара слушала и ждала, потому что боялась надавить и все испортить. Она думала, что со временем Андрей сам все поймет, сам увидит, как тяжело ей мотаться, сам предложит. Но время шло, а он не предлагал, и с каждым месяцем Тамара чувствовала себя все более униженной.
К нему она приехала в тот день уже поздно, часов в восемь вечера, потому что сначала помогла Лизе с уроками, потом попала в пробку и долго не могла припарковаться во дворе дома Андрея.
Он открыл дверь с таким выражением лица, будто Тамара приехала не после работы и после материнских упреков, а с курорта, где отдыхала за его счет.
— Чего так поздно? — спросил он вместо приветствия.
— Пробки, — коротко ответила Тамара и прошла в прихожую, снимая сапоги.
Квартира у Андрея была большая, светлая, с хорошей мебелью, которую он выбирал сам и которой гордился. В гостиной стоял кожаный диван, на стенах висели какие-то абстрактные картины, на подоконниках не было ни пылинки, и весь этот порядок почему-то давил на Тамару, как будто она была здесь чужая и каждый раз должна была заслужить право находиться в этом пространстве.
Из кухни вышла Екатерина Дмитриевна, мать Андрея, пожилая женщина с аккуратно уложенными седыми волосами, в домашнем халате, но с золотыми серьгами в ушах. Она окинула Тамару взглядом, от которого хотелось застегнуться на все пуговицы.
— Здравствуйте, Тамара, — сказала она ровным голосом, — проходите, ужинать будете?
— Спасибо, Екатерина Дмитриевна, я не голодна, — Тамара улыбнулась через силу.
— Ну как же не голодна, с работы, с дороги, — Екатерина Дмитриевна говорила это как будто заботливо, но в голосе слышалось ехидство.
Тамара сразу поняла: ее здесь не ждали и вряд ли когда-нибудь будут ждать по-настоящему.
Андрей ушел в комнату, оставив Тамару с матерью вдвоем, и та, пользуясь моментом, спросила, понизив голос:
— А Лиза ваша как? С бабушкой опять?
— Да, с моей мамой, — Тамара почувствовала, как щеки начинает жечь.
— Тяжело ей, наверное, в ее-то возрасте, — Екатерина Дмитриевна покачала головой, — я уже не могла бы с маленьким ребенком сидеть, здоровье не то.
— Она справляется, — отрезала Тамара, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна бессильной злости.
Спорить с пожилой женщиной было нельзя, а молчать было невыносимо.
Андрей вышел из комнаты с телефоном в руке и сел на диван, даже не взглянув на Тамару. Она постояла в прихожей, не зная, куда себя деть, потом прошла в кухню, поставила на стол контейнер с запеканкой, которую везла через весь город. Услышала, как Екатерина Дмитриевна за ее спиной сказала Андрею:
— Андрюша, я котлет нажарила, так что ужин будет.
И в этой фразе не было ничего обидного, но Тамара услышала в ней все: и то, что ее запеканка здесь никому не нужна, и то, что она сама здесь лишняя, и то, что настоящая хозяйка этой квартиры мать Андрея, а не она, Тамара, сколько бы ночей она здесь ни провела.
Вечер прошел так же, как проходили все их вечера в последние месяцы. Андрей сидел в телефоне, листал какие-то новости, иногда отвечал на Тамарины реплики односложно. А она сидела рядом на диване, смотрела на его профиль и думала о том, что они уже полгода не ходили никуда вместе, даже в кино. Андрею было лень, и их встречи свелись к тому, что она приезжает, они ужинают под недовольное ворчание его матери, потом идут в спальню, и утром она уезжает, как будто и не было ничего.
На следующий день, в четверг, Тамара проснулась раньше Андрея. Ей нужно было ехать через весь город, с мыслью, что Лиза уже проснулась и, наверное, опять спросила, где мама.
Андрей спал, развернувшись к стене. Тамара долго смотрела на его широкую спину, на затылок с уже появившейся сединой, на то, как он дышит ровно и спокойно, и вдруг поняла, что не чувствует к этому человеку ничего, кроме отчаяния.
Она встала, умылась, оделась и вышла на кухню, где уже сидела Екатерина Дмитриевна с чашкой кофе и разгадывала кроссворд.
— Уже уходите? — спросила она, не поднимая головы.
— Да, на работу надо, — ответила Тамара.
— Не завтракали?
— Не хочу, — Тамара натянула куртку и потянулась к сапогам.
— Андрей встанет позже, он вчера говорил, что у него выходной, — Екатерина Дмитриевна сделала глоток и только после этого подняла взгляд на Тамару, — а вы, я смотрю, совсем замучились, мотаетесь туда-сюда.
— Есть немного, — призналась Тамара, надеясь, что Екатерина Дмитриевна скажет что-нибудь ободряющее, что-нибудь про то, что скоро ее квартира достроится, и она съедет, и всем станет легче.
Но Екатерина Дмитриевна сказала другое:
— Я своему сыну всегда говорила: не торопись с серьезными отношениями, сначала поживи для себя. А он у меня добрый, не может отказать.
Тамара замерла с наполовину застегнутой молнией на сапоге. Это было уже слишком. Она хотела ответить, но поняла, что не сможет. Если откроет рот, то скажет то, о чем потом пожалеет. Поэтому она просто вышла, аккуратно закрыв за собой дверь, и уже в лифте разрыдалась.
Через два дня, в субботу, Тамара решилась. Она сидела у родителей, слушала, как мать ворчит на Лизу, которая не хотела убирать игрушки, а отец, не вставая с дивана, в очередной раз говорил, что в его доме отродясь такого бардака не было. Тамара вдруг поняла, что больше не может. Не может слышать эти упреки, не может видеть, как дочь замыкается в себе, не может каждый вечер собирать сумку и ехать через весь город, чтобы лечь в постель рядом с человеком, который даже не спросит, как у нее дела.
Она набрала Андрея.
— Привет, ты дома?
— Нет еще, а что? — Андрей ответил с небольшой задержкой, и по этой задержке Тамара поняла, что ему неудобно говорить.
— Я приеду сегодня?
— Ну приезжай, если хочешь.
— Андрей, я хочу поговорить, — Тамара решила не ходить вокруг да около.
— О чем?
— О нас. О том, что нам пора уже что-то решать.
В трубке повисла долгая пауза, а потом Андрей сказал:
— Ну приезжай, поговорим.
Тамара приехала к нему в пятом часу. Лизу она оставила с матерью, и та, прежде чем согласиться, выдала Тамаре длинную тираду о том, что она уже не девочка, чтобы бегать за мужиками, и что пора бы уже определиться, а то так и останется одна с ребенком и без жилья. Тамара выслушала все это молча и уехала с таким чувством, будто едет не к любимому мужчине, а на казнь.
Андрей открыл дверь уже настороженный. Он был в рубашке, и Тамара сразу поняла, что он только что откуда-то пришел. В квартире было тихо, и Екатерины Дмитриевны не было видно.
— А где Екатерина Дмитриевна? — спросила Тамара, снимая куртку.
— К соседке пошла, — Андрей ушел в кухню и начал наливать себе кофе, не предложив Тамаре.
Тамара прошла за ним и села за стол, сцепив руки на коленях.
— Андрей, я больше так не могу, — начала она, глядя на его спину, — я устала мотаться, устала оставлять Лизу с мамой, устала от того, что мы встречаемся год, а все как будто топчемся на месте.
Андрей обернулся с чашкой в руке и посмотрел на нее так, будто она сказала что-то неприличное.
— Опять? — спросил он. — Мы же это уже обсуждали.
— Нет, мы не обсуждали, — Тамара почувствовала, как в голосе появляется дрожь, но решила не останавливаться, — мы просто говорили об этом, и каждый раз ты находил отговорки. Сначала мама тут, потом еще что-то, потом «давай подождем», а чего ждать? Мне тридцать, тебе тридцать восемь, мы взрослые люди.
— Ну и что ты хочешь? — Андрей сел напротив и откинулся на спинку стула.
— Я хочу переехать к тебе, — сказала Тамара прямо, — вместе с Лизой.
Андрей помолчал, покрутил чашку в руках, потом посмотрел куда-то в сторону и ответил:
— Это невозможно.
— Почему?
— Потому что моя мама живет здесь, и она не потерпит чужого ребенка.
— Но она же скоро съедет, ты сам говорил, что ремонт почти закончен, — Тамара подалась вперед, — сколько еще ждать? Месяц? Два?
— Я не знаю, — Андрей раздраженно дернул плечом, — это не от меня зависит.
— А от кого? — Тамара повысила голос. — От кого это зависит, Андрей? От тебя! Ты можешь поговорить с матерью, объяснить ей, что у тебя взрослые отношения, что ты хочешь строить семью, а не просто принимать меня по выходным, как какую-то гостью!
— Ты и есть гостья, — тихо сказал Андрей, но Тамара услышала.
— Что? — переспросила она, хотя прекрасно расслышала все с первого раза.
— Гостья, — повторил Андрей громче, — ты приходишь, уходишь, но это не значит, что я должен немедленно перекраивать свою жизнь под тебя и твоего ребенка.
Тамара встала из-за стола. Ее трясло, но она не собиралась плакать при нем. Не дождется!
— А что для тебя значит «строить отношения»? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Это когда удобно тебе и твоей маме, а я должна быть благодарна уже за то, что мне позволено ночевать в твоей кровати?
— Ну вот, начинается, — Андрей закатил глаза и демонстративно отхлебнул из чашки, — опять истерика, опять претензии. Мне уже надоело твое нытье.
— Нытье? — Тамара не верила своим ушам. — Я тебе говорю о том, что мне тяжело, что мой ребенок растет без нормального дома, что моя мать уже смотреть на меня не может, а ты называешь это нытьем?
— А что это? — Андрей тоже встал. — Ты приезжаешь и каждый раз заводишь одну и ту же пластинку: переезд, квартира, ребенок, мама. Я слышу это год, и если честно, мне было в разы лучше, когда я был один.
Тамара отшатнулась, как от пощечины. Он сказал это так спокойно, так обыденно. Это был не порыв злости, а констатация факта.
— Если тебе было лучше одному, зачем ты вообще со мной встречался? — спросила она севшим голосом.
— Ну так, — Андрей пожал плечами, — поначалу все было нормально, а потом ты начала требовать. А я не люблю, когда от меня требуют.
— Я ничего не требую! — крикнула Тамара. — Я прошу элементарного: чтобы мой мужчина захотел жить со мной и с моим ребенком! Это что, слишком много?!
— Да, для меня слишком, — ответил Андрей, и в его голосе не было ни капли сомнения, — мне чужой ребенок в доме не нужен. И мама моя это не примет.
— А я? — Тамара уже не сдерживалась. — Я тебе нужна? Или я просто так, пока никто другой не подвернулся?
Андрей молчал, и это молчание было страшнее любых слов. Тамара смотрела на него и видела человека, которого, как ей казалось, она любила, но который на самом деле никогда не любил ее, а просто позволял быть рядом.
— Ты мне не ответил, — сказала она тише.
— А что тут отвечать? — Андрей отставил чашку и скрестил руки на груди. — Ты сама все понимаешь.
— Я хочу, чтобы ты сказал прямо.
— Прямо? — Андрей усмехнулся. — Говорю прямо — я не готов к твоему переезду, не готов к тому, чтобы твоя дочь жила в моей квартире. Мне тридцать восемь, я уже пожил, и я знаю, чего хочу. А хочу я жить спокойно, без чужих детей и без твоих истерик.
— Тогда зачем ты мне это сразу не сказал? — Тамара смотрела на него и не узнавала.
— Потому что ты была удобная, — ответил Андрей, — приезжала, когда я хотел, уезжала, когда надо. Не оставалась надолго, не напрягала.
— Удобная, — повторила Тамара, и слово это прозвучало как пощечина.
— Да, удобная, — Андрей кивнул, — а теперь ты стала неудобная, потому что тебе, видите ли, надоело мотаться туда-сюда, и ты решила, что можно просто влезть в мою квартиру с ребенком.
— Это ты сейчас серьезно? — спросила Тамара, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.
— Абсолютно серьезно, — ответил Андрей, — и если ты не перестанешь давить, то мы расстанемся. Я тебя не звал замуж, не обещал ничего, ты сама все придумала.
Тамара слушала и понимала, что этот человек не просто не любит ее, он вообще не считает ее человеком. Она была для него удобной. Должна была появляться по расписанию и не создавать проблем, а теперь, когда она посмела заговорить о своих потребностях, он смотрит на нее как на надоедливую муху, от которой хочется отмахнуться.
— Знаешь что, — сказала Тамара, и голос ее дрожал, но она уже не пыталась это скрыть, — ты прав. Мне было лучше, когда я была одна. Потому что одна я хотя бы не чувствовала себя шлю.хой, которая приезжает на вызов.
— Ну вот, началось, — Андрей закатил глаза, — я так и знал, что этим кончится.
— Нет, это ты начал, — Тамара шагнула к нему, — это ты мне только что сказал, что я была «удобная». А я, между прочим, верила тебе, надеялась, что у нас будет семья, что мы будем жить вместе, что у моей дочери появится нормальный отчим.
— Ну и зря надеялась, — Андрей не повышал голоса, но каждое его слово било наотмашь, — я не обязан решать твои проблемы. У тебя нет квартиры, и это не моя вина. У тебя ребенок, и это тоже не моя вина. Я дал тебе то, что мог, а ты захотела большего, и теперь обижаешься.
— Ты дал мне то, что мог? — Тамара рассмеялась, но смех этот был похож на всхлип. — Ты дал мне роль постельной грелки, которую можно выгнать в любой момент.
— Ну все, хватит, — Андрей повысил голос, — я не собираюсь выслушивать этот бред. Если тебе что-то не нравится, то дверь там.
— И ты так просто можешь меня выставить? — Тамара не верила, что все это происходит на самом деле.
— Я никого не выставляю, — Андрей уже открыто злился, — но я не позволю, чтобы в моем доме со мной разговаривали в таком тоне.
— В твоем доме, — повторила Тамара, — в твоем доме, куда ты меня не пускаешь, где мне нет места и никогда не будет.
— Вот именно, — Андрей кивнул, — и чем раньше ты это поймешь, тем лучше для нас обоих.
— Для нас? — Тамара уже не сдерживала слез, они текли по щекам, но она не замечала их. — Для нас больше нет ничего, Андрей. Ты сам только что все сказал.
— Как хочешь, — Андрей пожал плечами и отвернулся к окну, как будто разговор был окончен.
Тамара стояла посреди кухни, и ей казалось, что она тонет. Все ее надежды, все ожидания, все унижения, через которые она прошла ради этого человека, — все это рушилось сейчас под звук его равнодушного голоса. Он даже не обернулся, не попытался остановить ее, не сказал ничего, что могло бы сохранить хотя бы видимость их отношений.
— Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? — спросила Тамара тихо.
— Да, я расстаюсь с тобой, — ответил Андрей, не поворачивая головы, — твои требования достали меня, твои претензии надоели, и я не хочу больше ничего слышать о переезде, о твоей дочери, о том, как тебе тяжело. Живи как хочешь, но без меня.
— И это все? — Тамара сделала шаг к нему, но он не шевельнулся.
— Все, — сказал он, — можешь забирать свою запеканку, кстати, она мне надоела.
Тамара посмотрела на контейнер с запеканкой, который так и стоял на столе с прошлого вечера, нетронутый, ненужный, как и она сама, и вдруг поняла, что ей больше нечего здесь делать. Она развернулась и пошла в прихожую, сняла с вешалки куртку, надела сапоги, и все это время Андрей стоял у окна и молчал.
— Прощай, — сказала Тамара уже от двери.
— Давай, — ответил Андрей, даже не обернувшись.
Она вышла в подъезд, и поняла, что потеряла год жизни на человека, который никогда ей не принадлежал. А она, дура, верила, что однажды все изменится. Она спустилась по лестнице, вышла на улицу, где уже зажигались фонари, и пошла к метро, не разбирая дороги. Думала, как теперь объяснить Лизе, что к дяде Андрею они не переедут и своей комнаты у нее не будет.
А Андрей в это время стоял у окна и смотрел, как Тамара уходит по двору, сгорбившись под курткой. Мужчина чувствовал облегчение и раздражение. Он потратил на нее столько времени, хотя мог бы давно понять, что она не подходит ему. Слишком много хочет, слишком много требует.
Когда Тамара вернулась домой, Лиза уже спала, а Галина Петровна сидела на кухне и молча смотрела на дочь. И в этом взгляде была бесконечная усталость женщины, которая знала, что завтра все повторится снова, потому что надо как-то вставать, идти на работу, кормить ребенка, делать вид, что все нормально, хотя на самом деле все давно уже не нормально, и неизвестно, будет ли когда-нибудь иначе.
