Первого декабря я купила в канцелярском на Трёхсвятской пачку открыток с ёлкой и десять конвертов. Продавщица спросила: «Приглашения?» Я сказала: «Вроде того».
Дома я села за кухонный стол, разложила открытки и стала писать. Аккуратно, печатными буквами, как пишу накладные на складе.
«Дорогие Жанна и Игорь! Приглашаем вас встретить Новый год вместе. 31 декабря, кафе „Затверечье“, улица Бебеля, 20:00. Меню: утка с яблоками, салаты, горячее, десерт, морс. Стоимость: 3 400 рублей с человека. Вас трое: 10 200 рублей. Оплата до 25 декабря. Реквизиты на обороте. С любовью, Ира и Олег».
Олег стоял в дверях кухни и читал через моё плечо. Сначала молча. Потом сказал:
— Ир. Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Это же мама. Жанка. Виталик. Это же семья.
— Семья, — согласилась я и надписала следующий конверт. — Двадцать лет семья. Теперь пусть семья поужинает за свои.
***
Мне пятьдесят шесть. Я заведую складом в типографии на Вагжанова. Олегу пятьдесят восемь, он инженер на вагоностроительном. Мы живём в Твери, в трёшке на Склизкова, которую получили ещё от его деда и в которую я вложила все свои двадцать восемь лет замужества: переклеила обои, перестелила полы, поменяла трубы.
В трёшке есть большая комната. Двадцать два метра. В ней стоит раздвижной стол, который раскладывается на шестнадцать человек.
Этот стол меня и подвёл.
Двадцать лет назад, когда умер Олегов отец, его мама Римма Яковлевна сказала на поминках:
— Всё. Я больше не могу. Тридцать лет у меня все собирались на Новый год, а теперь у меня сил нет. Ирочка, у тебя большая комната. Возьмёшь?
Я взяла. Мне было тридцать шесть, и я думала, что это честь. Что меня, невестку, признали. Передали главное.
С тех пор каждый Новый год у нас собирались четырнадцать человек. Римма Яковлевна. Олегова сестра Жанна с мужем Игорем и сыном Артёмом. Олегов брат Виталик с женой Оксаной и двумя дочками. Двоюродная Олегова тётя Люся. Иногда кто-нибудь ещё, чей-нибудь новый парень, чья-нибудь подруга, которой «некуда идти».
Я готовила три дня. Двадцать девятого закупка, тридцатого заготовки, тридцать первого с шести утра у плиты. Утка с яблоками, потому что Римма Яковлевна любит. Оливье двух видов, с курицей и с языком, потому что Жанна не ест варёную колбасу. Селёдка под шубой. Рыба под маринадом. Пять видов нарезки. Горячее. Торт, который Оксана просит «как в прошлом году, с вишней».
Гости приходили к десяти. Уходили в третьем часу ночи. С контейнерами. Жанна приносила свои контейнеры заранее и ставила их в прихожей стопкой. «Ир, ты же всё равно столько не съешь». Я мыла посуду до пяти утра. Первого января спала до обеда, а второго ехала на работу на инвентаризацию.
За двадцать лет я ни разу не слышала куранты. Каждый раз в без пяти двенадцать что-нибудь случалось: то горячее надо вынимать, то Виталиковы девочки пролили морс на скатерть, то тётя Люся не может найти свой телефон. Я всегда слышала только последние удары, из кухни, с прихваткой в руке.
Один Новый год я помню особенно. Восемь лет назад у меня тридцатого поднялась температура. Тридцать восемь и пять. Я позвонила Жанне и сказала, что, может, в этот раз отменим. Жанна сказала: «Ир, ну ты что, все уже настроились. Выпей что-нибудь, и пройдёт. Ты же у нас двужильная». Я выпила что-нибудь и тридцать первого стояла у плиты в шерстяных носках и Олеговом свитере. Никто не заметил. Только Римма Яковлевна в какой-то момент зашла на кухню, потрогала мне лоб сухой ладонью и ничего не сказала. Вышла. А через десять минут вернулась и молча стала резать хлеб.
А в позапрошлом году мы купили новый диван. Светлый, в большую комнату. Жанкин Артём, тогда ещё школьник, опрокинул на него тарелку с селёдкой под шубой. Свёкла не отстирывается, это знает каждая хозяйка. Жанна сказала: «Ну, Ир, ну ребёнок же. Накинешь плед». Я накинула плед. Он и сейчас там лежит.
А в прошлом году Жанна, уходя, заглянула в свой контейнер с уткой и сказала мне в прихожей, уже в шубе:
— Ир, утка в этот раз суховата. Ты её в рукаве делала? Не надо в рукаве. Оксана говорит, в рукаве сохнет.
Я кивнула. Закрыла за ними дверь. И пошла мыть шестнадцать тарелок.
***
Жанна говорила одну фразу. Каждый декабрь, по календарю.
— Ир, ну ты же любишь готовить.
Первый раз она сказала это, когда я попросила её принести хоть один салат. «Ир, ну ты же любишь готовить, у тебя лучше получается. А я принесу мандарины». Мандарины она приносила. Два килограмма. Двадцать лет.
Второй раз, когда я предложила скинуться на продукты. «Ир, ну ты же любишь готовить. Тебе же в радость. Это же не ресторан, это семья».
Третий раз, когда я сказала, что в этом году устала и, может, встретим у неё. Жанна засмеялась: «У меня? В однушке? Ир, ну ты что. Ты же любишь готовить».
Жанна жила не в однушке, а в двушке на Химинститута, с ремонтом, который они с Игорем делали дизайнерский. Готовить Жанна не любила и не умела. Это была её фраза-щит: если я люблю, значит, мне в радость, значит, никто никому ничего не должен.
Олег говорил другую фразу.
— Ир, ну традиция. Мама привыкла.
Я и сама привыкла. Двадцать лет человек привыкает ко всему. К контейнерам в прихожей. К пятнам морса на скатерти. К тому, что Виталик каждый год говорит тост «за хозяйку», а потом весь вечер рассказывает, как Оксана делает утку лучше. К тому, что подарок мне каждый год один и тот же: набор прихваток. Жанна покупает их в «Ленте» на Октябрьском. У меня в ящике лежат прихватки за шестнадцать лет. Я посчитала: тридцать две штуки. Ни одной я не пользуюсь. Я пользуюсь своими, старыми, ещё маминой вязки.
***
Что случилось в этот раз, я не могу назвать одним словом. Ничего не случилось. Всё было как всегда.
В конце ноября я посчитала деньги. Прошлый Новый год обошёлся нам в сорок три тысячи. Продукты, утка, рыба, торт, морс, салфетки, бытовая химия. Сорок три тысячи. Моя месячная зарплата.
В тот же вечер Жанна позвонила и сказала:
— Ир, мы в этом году к тебе к одиннадцати, ладно? Мы сначала к Игоревым родителям на часик, а потом уже к вам. И Артём девушку приведёт. Она веганка, ты ей сделай что-нибудь, ладно? Ты же любишь готовить.
Я сказала «хорошо» и положила трубку.
Потом пошла в большую комнату, посмотрела на раздвижной стол и вдруг поняла, что не хочу. Не устала. Не обиделась. Просто не хочу. Как не хочешь надевать пальто, из которого давно выросла, но которое висит в шкафу, потому что жалко выбросить.
На следующее утро я позвонила в кафе «Затверечье». Там работает Валентина, мы с ней вместе в школе учились. Я спросила, есть ли на тридцать первое зал на шестнадцать человек.
— Есть, — сказала Валентина. — Маленький, за аркой. Ир, а ты чего? Ты же всегда дома.
— Двадцать лет дома. Хватит.
Валентина помолчала.
— Ир. Тебе по-школьному скидку сделать?
— Не надо. Пусть будет как всем.
***
Конверты я не отправила по почте. Я их разнесла. Сама. Мне хотелось посмотреть каждому в лицо. Не для скандала. Просто посмотреть.
Первой была Римма Яковлевна. Свекрови восемьдесят лет, она живёт одна в однокомнатной на Горького, сама ходит в магазин, сама платит за свет, читает детективы с лупой. Я позвонила в дверь в субботу утром. Она открыла в фартуке, у неё варилась гречка.
— Ирочка! Заходи. Что-то случилось?
— Нет, Римма Яковлевна. Приглашение принесла.
Она взяла конверт, вскрыла, надела очки. Читала долго. Я ждала, что сейчас начнётся. Что она позвонит Олегу, скажет, что я с ума сошла, что так не делают, что это позор.
Римма Яковлевна сложила открытку, сняла очки и посмотрела на меня. Потом пошла в комнату, открыла шкаф, достала из-под стопки белья старый кошелёк и отсчитала три тысячи четыреста. Бумажками и мелочью.
— На, — сказала она. — Я первая. Чтобы ты знала, что я первая.
— Римма Яковлевна, вам не обязательно.
— Обязательно, — сказала свекровь. — Садись. Чаю попей. Я тебе кое-что скажу, что тридцать лет никому не говорила.
***
Мы сидели на её крошечной кухне, и она рассказывала.
Тридцать лет Новый год справлялся у неё. У неё и Олегова отца, Семёна. Семёнова родня, его братья, их жёны, дети. Семнадцать человек в двухкомнатной хрущёвке. Она готовила неделю. Её никто ни разу не спросил, хочет ли она.
— Я Семёна просила. Каждый год. «Сёма, давай хоть раз у кого-нибудь другого». А он говорил: «Римма, ну традиция. Мама привыкла». Мама его, Олегова бабушка, ни разу в жизни ни одной ложки не принесла.
Я молчала. «Ну традиция. Мама привыкла». Слово в слово.
— Когда Сёма умер, — сказала Римма Яковлевна, — я на поминках сидела и думала: всё. Свобода. Я больше никогда, никогда в жизни не буду стоять у плиты тридцать первого. И я тебе это отдала. Сказала: «Ирочка, у тебя большая комната». И мне так легко стало. А потом двадцать лет я к тебе приходила, ела твою утку, смотрела, как ты на кухне мечешься, и молчала. Потому что если скажу, придётся забирать обратно. А я не хотела обратно.
Она положила свою сухую руку на мою.
— Я тебе это не как честь отдала, Ирочка. Я тебе это как камень отдала. Сама из-под него вылезла, а тебя положила. Ты прости меня.
Я не знала, что ответить. Я сидела у неё на кухне, в субботу, в девять утра, и плакала над её гречкой.
— А кафе ты хорошо придумала, — сказала Римма Яковлевна, когда я успокоилась. — Я бы так не смогла. В наше время за такое из семьи выписывали. Ты скажи Валентине своей, чтобы утку не пересушили. Утку в кафе всегда пересушивают.
***
Вторым был Виталик. Он с Оксаной и девочками живёт в Южном, в новостройке, в ипотеку. Я приехала в воскресенье. Открыла Оксана, в спортивном костюме, со шваброй.
Виталик прочитал открытку в прихожей. Хмыкнул. Почесал затылок.
— Ир. Ну это. Неожиданно.
— Неожиданно, — согласилась я.
— Нас четверо. Это же тринадцать шестьсот.
— Да.
Оксана взяла у него открытку, прочитала и вдруг сказала:
— Виталь, а мы двадцать лет к ним ходим. И ни разу ничего не принесли, кроме бутылки газировки для девочек. Ты хоть раз посчитал, сколько это стоит, четырнадцать человек накормить?
Виталик посмотрел на жену.
— Ну, Ир же любит готовить. Жанка всегда говорит.
— Жанка, — сказала Оксана, — много чего говорит. Я в прошлом году на кухню к Ире зашла, она там стояла с половником и чуть не плакала. Я спросила, что такое, она сказала: «Лук». А лука не было.
Я не помнила этого. А Оксана, оказывается, помнила.
Я вышла из их подъезда, села на лавочку у детской площадки и долго сидела. Мимо ходили люди с ёлками, с пакетами из «Пятёрочки», с детьми на санках. Я смотрела на них и думала, что двадцать лет в эти дни не выходила из дома иначе как в магазин за продуктами. Я не знала, что в Южном на площадке поставили горку в виде кита. Что люди тридцатого декабря гуляют. Просто гуляют.
Виталик переводил деньги три дня. Не потому, что не было. Потому что, как он сказал Олегу по телефону, «рука не поднималась, это же к родному брату за деньги в гости идти». Олег ответил: «А Ира двадцать лет к тебе в ресторан бесплатно работала». Это я узнала потом, от самого Олега. Он мне не сразу признался, что так сказал.
***
Тётя Люся заплатила в тот же день, мне на карту, и прислала сообщение: «Ирочка, умница. Давно пора. Утку пусть делают без чернослива, я его с детства не ем».
Жанну я оставила напоследок.
Двушка на Химинститута, дизайнерский ремонт. Белая кухня без единой царапины. Плита, которая блестела, как в магазине. Жанна открыла мне в шёлковом халате, с маской на лице.
— Ир? Ты чего без звонка?
— Приглашение принесла.
Жанна взяла конверт двумя пальцами, чтобы не испачкать маской. Вскрыла. Прочитала. Перечитала.
Потом подняла на меня глаза. Маска была зелёная, а глаза над ней стали очень круглые.
— Это что? — спросила она.
— Новый год. В кафе. Три четыреста с человека.
— Ир. Ты в своём уме? Это же семья! Ты что, с родни деньги будешь брать?
— Не я. Кафе.
— Ну так зачем кафе?! Ты же всегда дома! Ты же любишь готовить!
— Жанна, — сказала я. — Двадцать лет ты мне это говоришь. А ты хоть раз спросила?
— Что спросила?
— Люблю ли я.
Жанна открыла рот и закрыла. Маска на щеках треснула.
— Это Олег тебя подговорил? — сказала она наконец. — Или мама? Мама на меня всегда злилась, что я ей с внуком не помогала.
— Никто меня не подговаривал. Мама заплатила первая.
Жанна побелела под зелёным.
— Мама заплатила?
— В субботу. Бумажками и мелочью.
Жанна сунула мне открытку обратно в руки.
— Мы не придём, — сказала она. — Мы с Игорем у себя встретим. Вдвоём. Без всяких счетов. Как нормальные люди.
— Хорошо, — сказала я. — Как нормальные люди.
И пошла вниз по лестнице. Жанна кричала мне вслед что-то про неблагодарность и про то, что она двадцать лет носила мне мандарины. Сорок килограммов, если посчитать. Я посчитала уже на улице и засмеялась.
***
В понедельник на работе я рассказала про конверты нашей наборщице Клаве. Клаве шестьдесят восемь, она сорок пять лет в типографии, и у неё есть мнение обо всём.
— Правильно, — сказала Клава, не отрываясь от гранок. — Я своему Толику на тридцатую годовщину выставила счёт за все стирки. Ручные. До стиральной машины.
— И что?
— Заплатил. Новой стиральной машиной. Она у меня до сих пор работает, а Толик уже нет. — Клава вздохнула. — Так что ты, Ира, бери деньгами. Машины ломаются.
А в среду вечером Жанна пришла к нам сама. Без звонка, как я к ней. В пальто, с сумкой, с лицом, на котором было написано, что она пришла поговорить по-хорошему.
Она села на кухне, не раздеваясь, и сказала:
— Ир. Давай без глупостей. Отмени это кафе. Сделаем как всегда. Я, так и быть, принесу салат. Даже два. Ну что тебе, трудно? Ты же любишь готовить.
Я открыла ящик кухонного стола. Тот самый, где лежали прихватки. Тридцать две штуки, по две за год, с ёлками, с котиками, с надписью «Лучшая хозяйка». Я достала верхнюю пару, прошлогоднюю, с котиками, и положила перед Жанной.
— Это что? — спросила она.
— Это твой подарок. За прошлый год. Я ими ни разу не пользовалась. Они очень красивые, Жан. Возьми. Тебе пригодятся. Ты же теперь, может, тоже полюбишь готовить.
Жанна смотрела на прихватки. На котиков. Потом на меня.
— Ты издеваешься.
— Нет, — сказала я. — Я впервые за двадцать лет не издеваюсь. Над собой.
Жанна встала и ушла. Прихватки не взяла. Олег, который всё это время стоял в коридоре и слушал, вошёл на кухню, взял одну прихватку, повертел в руках и сказал: «Котики». И больше ничего.
Олег до двадцатого декабря молчал. Ходил хмурый, поздно приходил с работы. Я думала, он обиделся. Я ждала, что он скажет: «Ну зачем ты так с Жанкой». Или: «Ну что тебе стоило в последний раз».
Двадцатого вечером он сел напротив меня на кухне и положил на стол три тысячи четыреста.
— Это что? — спросила я.
— Это я. За себя. Я тоже гость. Двадцать лет.
— Олег, ты муж. Ты не гость.
— Я двадцать лет сидел за столом, Ир, пока ты на кухне стояла. Как гость. Так что я гость.
Он помолчал. Потом сказал то, чего я не ожидала.
— Ир, я ведь знал. Что тебе тяжело. Я видел. Каждый год. Ты под утро посуду мыла, а я делал вид, что сплю.
— Тогда почему?
Олег долго смотрел на эти три тысячи четыреста на столе.
— Потому что боялся, — сказал он. — Жанка с Виталиком десять лет не разговаривают. Из-за дачи. Отцовской, в Эммаусе. Жанка хотела продать, Виталик не дал. Они с тех пор только на Новый год встречаются. У нас. За твоим столом. Один раз в год. Сидят на разных концах, но сидят. И мама смотрит, что дети её вместе. Я думал: если ты перестанешь, всё. Семьи не будет. Будут три чужих квартиры. Я тебя двадцать лет держал у плиты, чтобы у меня была семья. Как отец маму держал.
Я сидела и смотрела на мужа. Двадцать восемь лет я его знала. И только сейчас поняла, что «ну традиция» было не про маму. Про него самого.
— Олег, — сказала я. — Семья не стол держит. Её люди держат. Если люди один раз в год только ради утки собираются, то это не семья. Это столовая.
— Я знаю, — сказал он. — Теперь знаю. Мама мне позвонила. Сказала: «Ты, Олежка, весь в отца. Тот тоже думал, что я ему семью на плите варю».
***
Двадцать пятого на счёт кафе пришли деньги от всех, кроме Жанны. Римма Яковлевна. Виталик с Оксаной и девочками. Тётя Люся. Олег. Я. Артём, Жанкин сын, перевёл за себя и за свою веганку отдельно и написал мне: «Тёть Ир, мама в шоке, но я с вами. Можно для Даши что-нибудь без мяса?» Я позвонила Валентине, и та сказала: «Будет ей грибное жаркое. Не волнуйся. У меня повар золото».
Тридцатого я первый раз за двадцать лет не поехала на рынок. Я поехала туда просто так, по привычке, вышла из автобуса на остановке у центрального рынка и остановилась. Люди шли мимо с утками в пакетах, с сетками мандаринов, с коробками. Торговка у входа узнала меня, она двадцать лет продавала мне уток.
— Ирина! Вам как всегда? Я вам самую большую оставила. Три сто.
— Не надо, — сказала я. — В этом году без утки.
— Как без утки? — Торговка испугалась. — Случилось что?
— Случилось, — сказала я. — Отпуск.
И пошла обратно на остановку. С пустыми руками. Руки не знали, что с собой делать, и я сунула их в карманы.
Тридцать первого я проснулась в девять утра. Первый раз за двадцать лет. Выпила кофе. Сходила в парикмахерскую на Советской, куда записалась ещё в начале декабря. Надела платье, тёмно-зелёное, бархатное, которое купила себе десять лет назад и ни разу не надевала, потому что на кухне в бархате не постоишь.
В восемь мы с Олегом пришли в «Затверечье». Маленький зал за аркой, стол на двенадцать человек, белая скатерть, свечи. Валентина встретила нас в дверях.
— Ирка, — сказала она. — Ты прямо невеста.
— Двадцать лет готовилась.
Гости подходили один за другим. Римма Яковлевна в своём лучшем костюме, с брошкой. Виталик с Оксаной и девочками, все нарядные. Тётя Люся. Артём с Дашей, тоненькой девочкой в очках, которая всё время благодарила за грибное жаркое.
Жанны не было. И Игоря тоже.
Мы сели. Официант принёс утку на большом блюде. Утка была не пересушена. Римма Яковлевна попробовала, кивнула и сказала: «Твоя лучше. Но эта тоже ничего. А главное, Ирочка, ты сидишь».
Я сидела. Я в первый раз за двадцать лет сидела за новогодним столом с начала до конца.
Около одиннадцати встал Виталик. По привычке, двадцатилетней.
— Ну, — сказал он. — За хозяйку.
И осёкся. Посмотрел на Валентину, которая как раз несла горячее. На меня. Почесал затылок.
— Это, — сказал он. — А кто у нас сегодня хозяйка?
— Валентина, — подсказала тётя Люся.
— За Валентину, — сказал Виталик. — И за Иру. За то, что она двадцать лет была хозяйкой, а мы не замечали. Ир, Оксана мне сказала, что утку ты делала лучше, чем она. Это я тебе двадцать лет врал. Чтоб ты не загордилась.
Оксана пнула его под столом. Все засмеялись. Римма Яковлевна подняла свой стакан с морсом и посмотрела на Олега. Олег встал, и я подумала, что сейчас будет речь. Олег речей никогда не говорил. Он постоял, посмотрел на меня и сказал:
— Ир. С наступающим.
И сел. Это была лучшая речь, которую я от него слышала.
***
В половине двенадцатого у Олега зазвонил телефон. Он посмотрел на экран, вышел в коридор. Вернулся через пять минут. Сел рядом со мной и сказал тихо:
— Жанка.
— Что?
— Они с Игорем дома. Вдвоём. Она утку купила, хотела сама сделать. Сожгла. Сидят с мандаринами. Игорь смотрит телевизор, она плачет. Сказала: «Олежка, я не знала, что это так трудно. Я думала, Ирка просто любит».
Я посмотрела на часы. Без двадцати двенадцать.
— Олег, — сказала я. — Скажи Валентине, пусть поставит ещё два прибора.
— Ир, она же не заплатила.
— Я знаю. Позвони ей.
Олег позвонил. Я не слышала, что он сказал. Я видела только, что он долго слушал, кивал и один раз засмеялся.
Жанна с Игорем приехали без семи двенадцать. На такси с Химинститута. Жанна в пальто поверх домашнего платья, без укладки, с красными глазами. В руках у неё был пакет. Два килограмма мандаринов.
Она остановилась у арки. Посмотрела на стол, на маму, на Виталика, с которым десять лет говорила только «передай соль». На меня.
— Ир, — сказала она. — Я завтра переведу. За двоих. И за мандарины не считай.
— Садись, Жанна, — сказала я. — Куранты пропустишь.
Она села. Почему-то рядом с Виталиком, хотя место было и напротив. Виталик молча подвинул ей тарелку.
И пробили куранты. Все двенадцать ударов. Я их слышала. С первого до последнего. Сидя. Без прихватки.
***
Жанна перевела деньги первого января в десять утра. Шесть тысяч восемьсот. И приписала: «Ир, прости. Мне никто никогда не говорил, что ты не любишь. Я правда думала».
Я ответила: «Я люблю, Жан. Готовить люблю. Только не одна на четырнадцать человек».
В феврале Жанна позвала нас к себе. На свой день рождения. Впервые за двадцать лет. Шесть человек, в её белой кухне. Она готовила сама, по рецептам из интернета, и всё вышло немного пересоленным, а торт был покупной. Виталик с Оксаной тоже пришли. Жанна с Виталиком полвечера проговорили на балконе про дачу, и вернулись оба красные, но без крика.
На прощание Жанна сунула мне пакет.
— Это тебе, — сказала она. — Не прихватки. Честное слово.
В пакете был фартук. Бархатный, тёмно-зелёный, под цвет моего новогоднего платья. С вышитой надписью: «Сегодня не готовлю».
Тридцать две прихватки я отнесла в типографию, у нас девочки в цеху ими горячие формы берут. А фартук висит у меня на кухне на гвоздике. Я его ни разу не надевала. Он для красоты. В этом году на Новый год мы опять идём в «Затверечье». Скидываемся все. Жанна уже перевела. Первая.
