Табличку со своим именем я нашла не сразу. Обошла главный стол, длинный, под белой скатертью, с гирляндой из эвкалипта. Там были Кирилл и Карина, сватья Инесса Робертовна, её брат с женой, Каринина крёстная. И мой Фёдор. «Фёдор Иванович», золотыми буквами на кремовой карточке, между Инессой Робертовной и её братом.
Меня там не было.
Девушка-распорядитель с планшетом посмотрела в список и вежливо показала рукой вглубь зала.
— Любовь Германовна, вы за седьмым столом. Вон там, у сцены.
Седьмой стол стоял впритык к колонкам. За ним уже сидели двое парней в чёрных рубашках, клавишник и барабанщик, и ели салат. Рядом лежали их кейсы. На моей карточке почерк был тот же, золотой, красивый. «Любовь Германовна». Рядом с карточкой лежала чья-то барабанная палочка.
— Здрасьте, — сказал барабанщик и подвинул палочку. — Вы из персонала?
— Я мама жениха, — сказала я.
Барабанщик перестал жевать.
***
Мне пятьдесят четыре года. Двадцать шесть лет я работаю медсестрой в детском саду «Рябинка» в Липецке, на Звёздной. Я умею мазать зелёнкой коленки, мерить температуру трёхлетнему, который вертится, и отличать настоящий живот от «не хочу на тихий час». Мой муж Фёдор работает наладчиком станков на заводе, тридцать лет на одном месте. Мы живём в трёшке, которую дали ещё его родителям, и в этой трёшке вырос наш Кирилл.
Кириллу двадцать семь. Он программист, уехал в Москву пять лет назад, там познакомился с Кариной. Карина хорошая девочка. Тонкая, тихая, смешливая. Она в первый же приезд к нам вымыла за собой чашку и спросила, где у нас лежит полотенце для посуды. Я тогда подумала: повезло Кирюше.
А мама у Карины, Инесса Робертовна, владеет сетью салонов красоты. Восемь салонов, в Москве и в Подмосковье. Я это узнала в первый же день знакомства, потому что Инесса Робертовна сказала это в первые же пять минут.
Знакомились мы в Москве, в ресторане, куда она нас пригласила. Фёдор надел свой единственный костюм, я платье, которое шила себе к выпускному Кирилла. Инесса Робертовна посмотрела на нас, улыбнулась и сказала:
— Как мило. Провинция, она такая настоящая.
Весь вечер она говорила с Фёдором. Про бизнес, про аренду, про налоги. Фёдор кивал и говорил «ну да» и «понятно». Со мной она заговорила один раз, когда принесли десерт:
— Любовь Германовна, а вы ведь медик? Как удобно. У меня вот спину иногда тянет.
Я посоветовала ей хорошего массажиста. Она сказала: «Ну, у меня свой», и больше со мной не говорила.
***
Свадьбу Инесса Робертовна взяла на себя. Целиком.
— Не беспокойтесь, — сказала она по телефону, когда Фёдор заикнулся, что мы тоже хотим поучаствовать. — Я всё организую. У меня свой человек в «Усадьбе на Пахре». Вы приезжайте и отдыхайте.
Мы с Фёдором собрали двести тысяч. Это то, что лежало у нас «на чёрный день», плюс Фёдор продал гараж. Кирилл, когда узнал, обиделся:
— Пап, зачем? Я же сам зарабатываю.
— Затем, что ты наш сын, — сказал Фёдор. — Мы тоже родители.
Двести тысяч мы перевели Инессе Робертовне, как она попросила, «на общий котёл». Она ответила сообщением: «Спасибо, очень трогательно». Потом уже я узнала от Карины, что свадьба стоила четыре миллиона.
С тех пор Инесса Робертовна говорила нам одну фразу. Говорила её мягко, с улыбкой, по любому поводу.
Я спросила, можно ли позвать мою сестру Галю из Ельца. Инесса Робертовна сказала: «Любовь Германовна, ну давайте честно. Кто платит, тот и приглашает. У нас и так восемьдесят человек».
Я спросила, будет ли на свадьбе каравай, у нас в Липецке без каравая не женятся. Инесса Робертовна сказала: «Ну это же совсем колхоз. Кто платит, тот и решает, правда?»
Я попросила, чтобы молодых встречали мы с Фёдором, по обычаю родители жениха. Инесса Робертовна сказала: «Встречать буду я, у меня фотограф всё выстроил. Кто платит, тот и в кадре».
Фёдор на всё это молчал. Я ему говорила вечером:
— Федя. Она нас ни во что не ставит.
— Люба, ну это её деньги. Свадьба её. Пусть делает как хочет. Главное, чтобы Кирюхе хорошо.
Я замолкала. Главное, чтобы Кирюхе хорошо. С этим не поспоришь.
За три недели до свадьбы Инесса Робертовна прислала мне сообщение. Длинное, вежливое, с картинками. «Любовь Германовна, у нас на свадьбе дресс-код: пастельные тона, никаких блёсток, никакого красного и бордового. Для мам лучше что-нибудь неброское, нейтральное, чтобы не спорить с невестой. Прилагаю примеры». На примерах были женщины в бежевом и сером. Они стояли у стены и сливались с ней.
У меня было платье. Тёмно-вишнёвое, шёлковое, я его купила себе на пятидесятилетие и надевала два раза. Я его любила. Я в нём выглядела так, что наша заведующая сказала: «Люба, тебе бы в кино». Я убрала его обратно в шкаф и поехала в торговый центр на Советской за серым.
Фёдору Инесса Робертовна прислала другое сообщение. Его я увидела случайно, он оставил телефон на зарядке. «Фёдор Иванович, я взяла на себя смелость заказать вам костюм у своего портного. Размер мне сказал Кирилл. Не отказывайтесь, это подарок. Вы будете за главным столом, там важно, как всё выглядит».
— Федя, ты что, согласился?
— Люб, ну костюм же. Хороший. Мой-то старый, локти блестят.
— А мне она костюм не заказала. Мне серое велела.
Фёдор посмотрел на меня, и я опять не поняла тогда, что у него было в лице. Он сказал «ну, Люб» и ушёл в ванную. Костюм привезли через неделю курьером. Тёмно-синий, с жилеткой. Фёдор надел его один раз, примерить, постоял перед зеркалом в прихожей и снял. Повесил в шкаф рядом с моим вишнёвым платьем. На свадьбу он поехал в своём, с блестящими локтями.
Тогда я подумала, что из упрямства.
***
Но было одно, чего я тогда не понимала.
С каждым разговором с Инессой Робертовной Фёдор делался тише. Он перестал спрашивать, как продвигается подготовка. Перестал смотреть фотографии зала, которые присылала Карина. А за неделю до свадьбы я застала его ночью на кухне. Он сидел над листком бумаги и что-то считал в столбик.
— Федя, ты чего?
— Ничего, Люб. Иди спи.
Утром я нашла этот листок в мусорном ведре. Там были цифры. Его зарплата, моя зарплата, сколько у нас остаётся в месяц. И внизу, обведённое два раза: «4 000 000 : 42 000 = 95 месяцев = 8 лет».
Восемь лет. Столько нам с ним надо было бы работать, ничего не тратя, чтобы оплатить свадьбу нашего сына.
Я положила листок обратно в ведро и ничего ему не сказала.
***
И вот я стояла в «Усадьбе на Пахре» у седьмого стола, а мой муж сидел за главным.
Инесса Робертовна подошла ко мне сама. В изумрудном платье, с причёской, с бокалом воды с лимоном.
— Любовь Германовна, вы нашли своё место? Чудесно. Понимаете, за главным столом только самые близкие и те, кто организовывал. Ну, вы же понимаете. Кто платит, тот и рассаживает. — Она улыбнулась. — А тут вам будет весело, рядом музыка.
— А Фёдор? — спросила я. — Он ведь тоже не организовывал.
Инесса Робертовна чуть замялась.
— Фёдора Ивановича мы попросили. Мужчина за столом нужен для баланса. И потом, мы с ним договорились. Он не возражал.
Он не возражал.
Я посмотрела на главный стол. Фёдор сидел прямо, в своём старом костюме с блестящими локтями, и смотрел на меня. На лице у него было что-то, чего я за тридцать лет ни разу не видела. Не стыд даже. Хуже. Так смотрят дети в нашей «Рябинке», когда разбили что-то и спрятали осколки, а воспитательница уже идёт.
Я села за седьмой стол. Барабанщик налил мне морса и пододвинул тарелку с нарезкой.
— Вы не расстраивайтесь, — сказал он тихо. — У нас тут лучший стол. Горячее приносят первыми, чтобы мы успели поесть до второго отделения.
Клавишник, длинный и серьёзный, кивнул и добавил:
— Мы ещё и громче всех сидим. Нас никто не перебивает.
Я засмеялась. Мне было очень обидно, но я засмеялась.
***
Молодых встретили, поздравили. Тамада, бойкая женщина в красном, объявляла тосты. Первой говорила Инесса Робертовна. Долго, красиво, про то, как она растила Карину одна, как вкладывала в неё, как гордится. Про Кирилла сказала: «Талантливый мальчик. Мы его доведём до ума».
Потом тамада объявила:
— А теперь слово отцу жениха!
Фёдор встал. Взял микрофон. Посмотрел на сына. Посмотрел на седьмой стол.
— Я, — сказал он. И замолчал.
Пауза длилась. Тамада подбодрила: «Ну, папа, смелее!» Кто-то из гостей засмеялся.
— Я поздравляю, — сказал Фёдор. — Живите хорошо.
И сел. Тамада быстро переключилась на конкурс.
Кирилл, я видела, посмотрел на отца, потом на меня. Наклонился к Карине и что-то ей сказал. Карина обернулась и стала искать меня глазами по залу. Нашла. Увидела колонки, барабанщика, кейсы. И я видела, как она поняла. Как у неё дрогнули губы.
***
Объявили горячее. Официанты понесли тарелки. Барабанщик оказался прав: к седьмому столу горячее принесли первыми, раньше, чем к главному. Мне поставили стейк из сёмги с овощами. Ребята-музыканты уже ели.
Я подняла глаза и увидела, что Фёдор встал.
Он не сказал ни слова. Не постучал по бокалу, не взял микрофон. Он просто поднялся, взял свою тарелку с горячим, взял свои приборы, завёрнутые в салфетку, взял кремовую карточку «Фёдор Иванович» и пошёл через весь зал.
Музыка играла. Гости ели. Сначала никто не заметил. Потом заметила Инесса Робертовна. Я видела, как она привстала, как сказала ему что-то вслед. Он не обернулся.
Он прошёл мимо столов с гостями, мимо фотозоны, мимо тамады, которая так и замерла с микрофоном. Подошёл к седьмому столу. Поставил свою тарелку рядом с моей. Поставил карточку. Сел на свободный стул между мной и клавишником.
— Здравствуйте, ребята, — сказал он музыкантам. — Фёдор. Не помешаю?
— Ни в коем случае, — сказал барабанщик и подвинул ему морс.
Фёдор взял вилку. Я смотрела на него. Он ел и не поднимал на меня глаз. Уши у него были красные.
— Федя, — сказала я.
— Ешь, Люба. Остынет.
***
А потом встал Кирилл.
Он тоже ничего не сказал. Он взял свою тарелку и Каринину. Карина взяла их бокалы и свой букет. И они пошли через зал. Жених в синем костюме и невеста в белом платье со шлейфом, который тянулся по паркету. С тарелками в руках.
Тамада, надо отдать ей должное, сориентировалась быстрее всех.
— Друзья! — закричала она в микрофон. — Молодые идут к музыкантам! Это значит, сейчас будет танец! Маэстро!
Клавишник посмотрел на меня, на Фёдора, на Кирилла с тарелками, понял и встал к инструменту. Барабанщик тоже.
Кирилл поставил тарелки на наш стол. Карина подошла ко мне, обняла сзади за плечи и сказала на ухо:
— Любовь Германовна, простите. Я не знала про рассадку. Мама мне показывала только главный стол.
— Ничего, Кариночка.
— Нет, — сказала Карина. — Чего.
Они с Кириллом сели к нам. Шесть человек за столом на четверых. Барабанщик ушёл к установке и уступил своё место невесте. Получилось тесно, плечом к плечу, локтями. Как у нас на кухне в Липецке. Тридцать лет мы так за одним столом и сидели.
Инесса Робертовна осталась за главным столом. Со своим братом, его женой и крёстной. Под гирляндой из эвкалипта. Она сидела очень прямо и не смотрела в нашу сторону.
Клавишник заиграл вальс. Кирилл встал, подал руку Карине, а потом передумал, повернулся и подал руку мне.
— Мам. Пойдём. Карина разрешила.
Мы танцевали посреди зала, я в своём сером платье, которое сливалось со стеной, и мне было всё равно. Фёдор танцевал с Кариной. Неуклюже, как медведь, наступая ей на шлейф, и Карина смеялась. Барабанщик отбивал ритм и кивал мне со своей установки, как старой знакомой.
Потом, уже под конец вечера, он подошёл ко мне и протянул свою визитку.
— Если в Липецке что-то будете праздновать, зовите. Для родителей жениха с седьмого стола у нас скидка.
***
Ночью, в номере, который нам сняли при усадьбе, Фёдор сидел на краю кровати и долго развязывал галстук. Он его никогда не умел развязывать.
— Люба. Я должен тебе сказать.
— Говори.
— Она мне звонила. Инесса. За неделю. Сказала, что за главным столом места мало, что тебя посадят за другой. Я сказал, что тогда и я за другой. А она сказала: «Фёдор Иванович, давайте честно. Вы вложили двести тысяч. Это пять процентов. Кто платит, тот и рассаживает. Я вам делаю одолжение, что вы вообще за главным столом. Ради Карины».
Он замолчал.
— И я согласился, Люб. Не из-за себя. Мне стыдно стало. Что мы бедные. Что я тридцать лет работаю, а сыну на свадьбу дал пять процентов. Я подумал: ну пусть хоть я посижу там, за главным. Пусть все видят, что у Кирюхи отец есть. Не какой-то там. А про тебя я подумал: Люба поймёт. Люба всегда понимает.
Я села рядом с ним.
— Я видела листок, Федя. В ведре.
Он вздрогнул.
— Восемь лет, — сказала я. — Ты насчитал восемь лет.
— Девяносто пять месяцев.
— Федя, ты дурак, — сказала я. — Ты нашего сына двадцать семь лет растил. Ты его на велосипеде учил кататься. Ты ему в первом классе портфель на себе носил, потому что у него спина болела. Ты ему, когда он в Москву уезжал, всю ночь чемодан перепаковывал. Это тоже в месяцах считается?
Фёдор молчал. Потом наконец справился с галстуком, снял его и положил на тумбочку.
— Я, когда там сидел, на тебя смотрел, — сказал он. — Ты сидела у колонок, а барабанщик тебе морс наливал. И мне так стыдно стало. Не за бедность. За то, что я тебя туда отдал. За пять процентов отдал. И я подумал: да пропади оно. И пошёл.
— Я видела.
— Уши красные были?
— Как у Кирюхи в детстве, когда он врал про двойку.
Фёдор засмеялся. Первый раз за весь этот месяц.
***
С Инессой Робертовной мы с тех пор видимся редко. Она не звонит, мы не звоним. На первую годовщину молодых она нас не позвала, позвала только Кирилла с Кариной в ресторан. Кирилл потом сказал, что сидели они там втроём, и мама весь вечер говорила про бизнес.
Карина стала звонить мне по воскресеньям. Спрашивает, как у нас в «Рябинке», рассказывает про работу. Один раз спросила, как печь каравай. Я ей продиктовала. Она потом прислала фотографию: каравай кривой, подгоревший с одного бока. Подпись: «Учусь. Кто печёт, тот и ест».
А весной Кирилл прислал нам посылку. В коробке, завёрнутая в несколько слоёв бумаги, была кремовая карточка. «Любовь Германовна», золотыми буквами. Та самая, с седьмого стола. Кирилл её подобрал со стола в ту ночь, когда все разошлись, и сохранил.
К ней была приклеена записка. Кирилловым почерком, с теми же кривыми буквами, что в первом классе: «Мама, когда у нас будет свой дом, это будет твоё место. Во главе стола. Кто любит, тот и рассаживает».
Фёдор взял карточку, долго держал её в руках. Потом поставил её на кухне, на полку над нашим столом. Рядом со своей. «Фёдор Иванович», с той же свадьбы. Он, оказывается, свою тоже унёс. Я не знала.
Так они и стоят теперь. Две кремовые карточки с золотыми буквами. Рядом. Над нашим кухонным столом, за которым тесно, плечом к плечу, локтями.
