До Нового года оставалось пять дней, когда бабушка сказала, что тётя Люба мне больше не родственница.
— Она мне и раньше не была родственницей, — ответила я.
— Тем более. Значит, нечего туда бегать.
Я стояла посреди кухни с открыткой в руках. На ней серый котёнок выглядывал из валенка. Тётя Люба написала, что кот Федя опять спит на моём халате и никого к нему не подпускает. А внизу дядя Володя приписал своим широким почерком: «Часы починил. Без тебя не заводим».
Я перечитала эти слова, хотя и без того уже выучила их.
— Я обещала прийти тридцать первого, — сказала я.
Бабушка перестала перебирать гречку.
— У тебя теперь свой дом. Мать два года мечтала собрать вас за одним столом, а ты собралась по чужим людям.
Мама сидела у окна, подшивая занавеску. Она не подняла головы, только сильнее натянула ткань на колене.
Я ждала, что она скажет: бабушка погорячилась.
Но мама спросила:
— Даш, тебе здесь плохо?
И я сразу поняла, что ответить просто «нет» не получится.
Мне было четырнадцать. К тёте Любе меня отвезли в двенадцать — с портфелем, пакетом белья и словами, что это ненадолго.
Мама попала в аварию. Сначала лежала в больнице, потом её снова оперировали, потом бабушка увезла её к себе в посёлок. Мама тогда даже по комнате ходила, держась за мебель.
Тётя Люба с мамой много лет вместе работали в столовой, но потом их дороги разошлись, а дружба осталась. Она сама предложила оставить меня у них, чтобы не переводить из школы среди года.
Сначала я каждое утро спрашивала, когда меня заберут.
Потом перестала спрашивать по утрам. Спрашивала по воскресеньям, когда звонила мама.
Потом научилась по маминому голосу понимать, можно ли сегодня задавать этот вопрос.
У тёти Любы с дядей Володей не было детей. До меня в маленькой комнате стояли гладильная доска, книжный шкаф и раскладушка для гостей. Раскладушку вынесли, привезли от знакомых кровать, а на нижней полке шкафа освободили место под мои учебники.
Тётя Люба не говорила: «Теперь это твой дом». Она спрашивала, не дует ли мне от окна.
Дядя Володя не обещал заменить отца. Он вообще не любил обещаний. Но однажды пришёл в школу на собрание, потому что тётя Люба работала во вторую смену, а потом всю дорогу до дома сердился на учительницу, которая при всём классе спросила, почему я опять без сменной обуви.
Туфли у меня были. Просто в тот день порвался пакет, и я потеряла одну по дороге.
После этого дядя Володя принёс из мастерской кусок плотной ткани и сшил мне мешок. Кривой, с разными завязками. Я носила его два года.
Мама звонила, присылала письма, иногда деньги. Я ездила к ней на каникулы. Она обнимала меня так крепко, будто я могла выскользнуть, и всё повторяла:
— Скоро, Дашенька. Ещё немного.
В декабре девяносто шестого она наконец почувствовала силу, устроилась на работу и сняла вместе с бабушкой квартиру. В ней было две комнаты, горячая вода и остановка прямо у дома. От тёти Любы туда ехали трамваем почти час.
Меня забрали в субботу.
Мама приехала с братом на его старых «Жигулях». Пока дядя носил сумки, я никак не могла застегнуть сапог. Тётя Люба присела передо мной, расправила подкладку возле молнии, как делала всегда, и вдруг сказала:
— Ну вот. Теперь сама справишься.
Я посмотрела на её макушку и заплакала.
Мама в это время стояла в дверях. Она сразу отвернулась и начала искать перчатки, которые держала в руке.
Наверное, с этого всё и началось.
В машине она спросила:
— Ты не рада, что едешь домой?
Я сказала, что рада. И это было правдой.
Но всю дорогу у меня болело горло от невыплаканных слёз.
В новой квартире для меня поставили стол у окна. Мама купила настольную лампу и повесила над кроватью полку. На ней лежали три книги, которые она помнила с моего детства.
Одну я уже давно перечитала, из второй выросла, а третью никогда не любила. Но я не стала об этом говорить.
В первый вечер мы ели жареную картошку. Мама всё подкладывала мне и смотрела, как я ем. Потом показала купленный к празднику, синий свитер.
— Примеришь?
Я примерила. Он был мягкий, с широким воротником, и очень мне понравился.
Мама улыбнулась впервые за весь день.
Я тоже улыбнулась. В ту минуту мне казалось, что теперь всё устроится.
Трудности начались с мелочей.
Я искала соль не в том шкафчике. Спросонья позвала тётю Любу, когда у меня заболел живот. Однажды за ужином сказала, что дядя Володя кладёт в котлеты тёртую картошку, и бабушка отодвинула тарелку.
— Вот и езжай к своему Володе, раз у нас невкусно.
— Я не говорила, что невкусно.
— А что ты всё сравниваешь?
После этого я старалась ничего не сравнивать вслух.
Я скучала по маме, когда жила у тёти Любы. Теперь жила с мамой и скучала по тёте Любе. Прежде мне казалось, что с возвращением домой хотя бы скучать больше не придётся.
А потом пришла открытка.
— Мне здесь хорошо, — ответила я маме.
Бабушка удовлетворённо кивнула и снова зашуршала гречкой.
— Тогда о чём разговор?
— Я к ним ненадолго. В шесть вернусь.
Каждый Новый год тётя Люба доставала старые настенные часы. Они остались от её отца, давно не шли и висели в комнате просто так. В ноябре дядя Володя наконец разобрал их, разложив колёсики и винтики по блюдцам.
Я помогала ему после уроков. Вернее, держала лампу и следила, чтобы кот не мешал.
Мы договорились: если часы удастся починить, тридцать первого заведём их вместе.
Когда мама приехала за мной, я напомнила об этом прямо в прихожей.
— Приходи, — сказала тётя Люба. — Если отпустят.
— Отпустят, — уверенно ответила я.
Мама тогда промолчала. Я приняла её молчание за согласие.
Теперь она сложила занавеску.
— Даша, тридцать первого придёт дядя Саша с семьёй. Бабушка готовится. Мы впервые за столько времени будем вместе.
— Я успею.
— Дело не в том, успеешь ли ты.
Я ждала, что мама объяснит, в чём же дело.
Она провела ладонью по ткани.
— Тебе нужно привыкать здесь. А если ты каждый раз будешь туда возвращаться…
— Я ещё ни разу не возвращалась.
Бабушка подняла голову:
— Лен, скажи ей прямо. Поблагодарили людей, и достаточно. Нельзя всю жизнь жить на два дома.
— Я не собираюсь там жить.
— Сегодня в гости, завтра ночевать попросишь. Знаем мы.
Я посмотрела на маму.
— Второго января можно?
Она помедлила.
— Посмотрим.
От этого слова мне стало страшнее, чем от прямого отказа.
«Посмотрим» у взрослых могло длиться сколько угодно.
Я спрятала открытку в учебник по географии.
Три дня мы готовились к празднику. Я мыла посуду, чистила картошку, держала стремянку, пока мама развешивала дождик. На рынке купили маленькую. Она всё время заваливалась набок, и мы с мамой смеялись, подкладывая под опору свёрнутую газету.
Мне было хорошо с ней.
А потом я вспоминала, что у тёти Любы в кладовке стоит коробка с игрушками, которые мы в прошлом году вешали на елку вдвоём, и замолчала.
Мама заметила.
Тридцать первого, когда я резала варёную морковь, она вдруг сказала:
— Ты словно наказание здесь отбываешь.
Нож соскользнул, и кусочек моркови упал на пол.
— Нет.
— Тогда почему у тебя всё время такое лицо?
Бабушка ушла за хлебом. Мы были одни, и я впервые за эти дни решилась не прятать глаза.
— Потому, что я не знаю, можно ли мне по ним скучать.
Мама вытерла руки полотенцем.
— А по мне ты скучала?
— Мам…
— Ответь.
— Да.
Она села напротив.
— Когда я лежала в больнице, я только о том и думала, как вернусь домой. Как заберу тебя. Как мы снова будем вместе. Я тебе свитер выбирала — трогала каждый, чтобы не кололся. А ты приехала и плачешь, потому что тебя от них увозят.
Я молчала. Мне было стыдно за те слёзы. И ещё стыднее — за то, что сейчас я не могла сказать, будто они ничего не значили.
— Мне казалось, ты ждёшь, — тихо добавила мама.
— Я ждала.
— Не похоже.
Я положила нож.
— Я ждала тебя всё время. Но я же там не могла только ждать.
Мама посмотрела на меня.
— Мне в школу надо было ходить. Болеть. На день рождения кого-то приглашать. Я однажды ночью испугалась, что ты умрёшь, и тётя Люба до утра со мной сидела. Мне что, надо было её тогда не любить?
— Я разве это сказала?
— Сейчас говоришь, что я должна перестать.
Мама отвернулась к окну. За стеклом медленно ехал грузовик, с кузова торчали ёлки.
— Ты не понимаешь.
— Тогда объясни.
Она долго молчала. Потом сказала:
— Мне больно слышать, как ты о них рассказываешь. Вы столько всего делали вместе, а меня рядом не было. Люба знает, с кем ты дружишь, что любишь есть. Я иногда смотрю на тебя и не знаю, о чём спросить.
Я впервые увидела, что мама боится меня почти так же, как я боялась её обидеть.
Мне захотелось обнять её и сказать, что я больше никуда не пойду.
Я уже набрала воздух, но вспомнила тётю Любу перед моей кроватью, с мокрым полотенцем в руках. Дядю Володю, который пришёл на школьный концерт и стоял в последнем ряду, потому что стульев не хватило. Бок кота под ладонью, когда я плакала после маминого звонка.
— Я не хочу тебя менять на них, — сказала я. — И их на тебя не хочу.
Мама прижала полотенце к коленям.
— Семья у человека одна.
— А они тогда кто?
Она не ответила.
Я почувствовала, что сейчас опять заплачу, и стала говорить быстрее:
— Вы меня привезли, я приехала. Я хочу здесь жить. Но я ведь не обещала, что больше их не увижу. Меня никто об этом даже не спросил.
В прихожей повернулся ключ.
Бабушка вошла с хлебом и сразу посмотрела на нас.
— Что опять случилось?
— Ничего, мам, — ответила мама. — Мы разговариваем.
— Всё из-за Любы?
Она поставила сумку на табурет.
— Даша, ты уже большая. Пора понимать, кому ты нужна по-настоящему.
У меня задрожали губы.
— Я им тоже нужна.
— Конечно. Своих-то детей нет.
Мама резко подняла голову.
— Мама, хватит.
Бабушка замолчала.
Мама встала, забрала со стола доску с морковью и отнесла к раковине. Несколько секунд стояла спиной к нам, потом сказала:
— Они почти два года её растили. Не надо так.
Я уставилась на её плечи. Бабушка что-то пробормотала и ушла в комнату.
В половине пятого зазвонил телефон.
Я была в ванной и поняла, кто звонит, по тому, как мама произнесла:
— Здравствуй, Люба.
Я вышла в коридор с мокрыми руками.
Мама стояла у тумбочки, наматывая провод на палец.
— Да, получила… Нет, не занята.
Она посмотрела на меня и протянула трубку.
Тётя Люба спросила, как у нас дела. Я сказала, что хорошо. Она рассказала, что дядя Володя с утра три раза проверял часы, а теперь сидит и делает вид, будто ему всё равно.
Потом помолчала.
— Дашенька, ты не переживай, если сегодня не получится. Мы и завтра можем. И в другой день.
— Я обещала.
— Я помню. Только ты с мамой не ссорься из-за нас.
Я посмотрела на маму. Она всё ещё стояла рядом.
— Можно я приду на один час? — спросила я.
Мама опустила глаза. Я слышала, как тётя Люба дышит в трубке, и боялась шевельнуться.
— Я с тобой съезжу, — наконец сказала мама. — Мне тоже надо их поздравить.
В трубке стало тихо.
Потом тётя Люба произнесла:
— Приезжайте. Чайник поставлю.
По дороге мама держалась за поручень обеими руками. В трамвае пахло мокрой шерстью и хвоей: какой-то мужчина вёз ёлку, завёрнутую в старую простыню.
На поворотах мама морщилась. Нога к вечеру ещё болела.
— Зря ты поехала, — сказала я.
— Ничего.
Больше мы почти не разговаривали.
Я знала каждую остановку и всё равно боялась проехать. Чем ближе мы подъезжали, тем тревожнее мне становилось. Теперь казалось, что я обижу тётю Любу, если не сниму пальто сразу, или маму — если слишком обрадуюсь.
Тётя Люба открыла дверь в своём домашнем платье, поверх которого повязала новый фартук.
Она шагнула ко мне, но остановилась, посмотрев на маму.
Я сама обняла её.
От неё пахло жареным луком. Я уткнулась носом ей в плечо и почувствовала, как всё внутри наконец отпускает.
— Ну что ты, — сказала тётя Люба, гладя меня по спине. — Всего десять дней прошло.
Из комнаты вышел дядя Володя.
— А мне показалось, больше.
Он пожал маме руку, зачем-то сказал: «С наступающим», — хотя тётя Люба уже говорила это в прихожей, и принялся помогать нам с пальто.
На столе стояли четыре чашки.
Это почему-то успокоило меня сильнее всего.
Часы висели на прежнем месте. Из открытой дверцы поблёскивал маятник.
— Давай, — сказал дядя Володя, протягивая ключ.
Я повернула его, как он показывал мне раньше. Тётя Люба предупредила, чтобы я не перестаралась, дядя Володя сказал, что всё правильно, и мы оба замерли, прислушиваясь.
Сначала ничего не происходило.
Потом раздался негромкий щелчок. Маятник качнулся и пошёл.
— Ну, слава богу, — выдохнула тётя Люба.
Мама улыбнулась.
Мы сели пить чай. Разговор не клеился: взрослые старательно спрашивали друг друга о здоровье, работе, ценах. Потом кот запрыгнул ко мне на колени, зацепил скатерть, и дядя Володя еле успел поймать чашку.
Тётя Люба выругала кота привычными словами. Я засмеялась раньше, чем она добралась до «бесстыжей рыжей морды», и вдруг стало легче всем.
Мама спросила, где у них лежат тряпки, помогла вытереть пролитый чай. Тётя Люба достала чистое блюдце. Дядя Володя отодвинул сахарницу подальше от края.
Потом мама тихо сказала:
— Я видела, как она плакала, когда уезжала. И разозлилась.
Тётя Люба перестала резать пирог.
— Лена…
— Я не на вас. Хотя на вас тоже.
Я опустила глаза на кота.
— Она к тебе собиралась за неделю, — сказал дядя Володя. — Всё боялась, что опять отложится.
Мама посмотрела на меня.
Я кивнула.
Тётя Люба положила нож.
— Мы по ней скучаем. Тут уж ничего не сделаешь.
Мама долго разглаживала край салфетки.
— Я знаю, — сказала она.
Больше об этом не говорили.
Уходили мы в начале восьмого.
Я отнесла чашки на кухню, погладила халат на спинке стула. Тётя Люба положила мне в пакет оставшийся пирог.
— Не надо, у нас еды полно, — начала я.
— Возьми, — сказала мама. — Завтра позавтракаем.
В прихожей я никак не могла найти перчатку. Все искали, пока не обнаружилось, что она у меня в кармане. Дядя Володя засмеялся:
— Ничего не меняется.
А я подумала, что изменилось почти всё.
Уже на лестнице тётя Люба спросила:
— Ты в воскресенье придёшь?
Я по привычке посмотрела на маму.
Она не сразу, но кивнула.
— Только договоритесь, во сколько. Чтобы мы знали, когда ждать тебя обратно.
Дома бабушка встретила нас недовольным взглядом.
— Нагулялись?
Мама молча сняла пальто. Я поставила на стол пакет с пирогом и пошла переодеваться.
Через полчаса пришли дядя Саша с женой. Телевизор пришлось сделать громче: на кухне шипело масло, взрослые разговаривали, бабушка всё время звала кого-нибудь помочь. Меня попросили нарезать хлеб.
Я достала нож и вдруг поняла, что больше не прислушиваюсь к каждому маминому слову.
За столом она поправила ворот моего нового свитера. Я позволила, хотя обычно отстранялась от таких прикосновений.
После полуночи мы звонили знакомым. Линия была занята, дядя Саша сердился и крутил диск заново. Потом мама протянула трубку мне.
— Попробуй Любе. Может, сейчас получится.
Я набрала номер.
Ответил дядя Володя. На заднем плане громко шёл телевизор, и тётя Люба кричала из комнаты, чтобы он узнал, кто звонит.
— Это я! — сказала я и тоже засмеялась.
Он передал ей трубку.
— С Новым годом, Дашенька. Ну как вы там?
— Хорошо. Мы пирог ваш уже попробовали.
Мама стояла рядом. Я повернулась к ней:
— Тебя поздравляют.
Она взяла трубку и села на тумбочку в коридоре.
— И вас с Новым годом, Люб. Спасибо… Да, вкусный.
Я вернулась к столу за своей чашкой. Когда проходила мимо, мама придержала меня за рукав.
— Не ложись пока. Я поговорю, и вместе посуду уберём.
Я кивнула, а она снова заговорила в трубку. Спрашивала, чем тётя Люба смазывает пирог перед выпечкой.
Впервые за эти десять дней при мне спокойно произнесли её имя.
Конец















