Они не виделись девять лет.
Девять лет — это много. Девять лет — это целая жизнь. За девять лет можно построить дом, вырастить сына, похоронить отца, сделать карьеру, разориться, начать заново, состариться душой. Они — не виделись. Так вышло.
А теперь сидели на кухне старого материнского дома и молчали.
За окнами — октябрь, голые ветки, грязь на дороге, низкое небо. Дом старый, рубленый ещё дедом, пять окон по фасаду, печка русская, половицы скрипят, пахнет жжёной бумагой — жгли старые письма, что мать хранила. Мать умерла три дня назад. Уснула и не проснулась. Ей было семьдесят восемь. Сердце.
И вот теперь они — вдвоём. Впервые за девять лет.
Старший — Виктор. Сорок шесть. Нефтяник. Крепкий, широкий, стриженный под машинку, шея мощная, руки — две лопаты. Одет дорого, но небрежно: свитер норвежский, часы швейцарские, на пальце — печатка, тяжёлая, золотая. Из тех, кто начинал с нуля, а теперь — начальник участка. Женат во второй раз. Двое детей от первого брака, один от второго. Живёт на Севере — вахта, буровая, деньги большие, жизнь нервная. В деревню приехал на своём внедорожнике — чёрном, огромном, блестящем. Соседи смотрели.
Младший — Григорий. Сорок один. Чабан. Нет, не так — ЧАБАН. С большой буквы. Потому что чабаны бывают разные. Этот — настоящий. Живёт в горах, на дальнем отгоне. Триста голов овец. Пять собак. Ветряк да солнечная панель — для света. Из вещей — бинокль, нож, старая отцовская винтовка. Женат один раз. Жена — оттуда же, из горного села. Трое детей. Одежда — штормовка, выгоревшая до белизны, штаны из грубой ткани, на ногах — горные ботинки, разношенные, как вторая кожа. В деревню приехал на попутке. Добирался двое суток — с пересадками, с ожиданием на трассе. Соседи тоже смотрели. Но по-другому.
— Ты надолго? — спросил Виктор.
— Пока дела не сделаю, — сказал Григорий.
— Какие дела?
— Мать похоронить. Дом решить. Овец я на соседа оставил, но он долго не потянет. Так что неделя у меня. Может, десять дней.
— А я думал — перепишем дом на кого-то, и всё, — сказал Виктор. — Чего тут решать-то? Или ты жить здесь хочешь?
Григорий промолчал.
— Понятно, — сказал Виктор. — Опять начинается.
— Что начинается?
— Да то же самое, что девять лет назад. Ты тогда тоже молчал. А потом взял и ушёл.
— А ты взял и уехал.
— Я уехал работать. А ты ушёл — куда? В горы. К овцам. От людей.
Григорий посмотрел на брата долгим, спокойным взглядом. Так смотрят горные пастухи — не мигая, не отводя глаз. Привычка — оттуда, где горизонт далеко, а времени много.
— Я ушёл к людям, Витя, — сказал он. — А ты уехал от них.
— Чего?!
— Там, на буровой, — кто там? Вахтовики, начальники, подрядчики. Деньги. Планы. Отчёты. А на горах — люди. Настоящие. У них лица видно. И глаза. И руки. И ты с ними не по контракту. Ты с ними навсегда.
Виктор хмыкнул. Покрутил печатку на пальце.
— Слушай, философ, — сказал он. — Вот скажи мне: у тебя дети есть?
— Трое.
— Трое! И ты их на что содержишь? На овечьем сыре? На философии этой своей?
— На сыре. На мясе. На шерсти. Там деньги не очень-то и нужны.
— А школа? А больница? А…
— Там школа есть, — перебил Григорий. — Маленькая. Но есть. Учитель — старый уже, мы его всем селом уговариваем ещё год, ещё год. Больницы нет — мы фельдшера из долины вызываем, если что серьёзное. А так-то там здоровые все. Потому что воздух. Потому что еда настоящая. Потому что жизнь настоящая.
Виктор встал. Прошёлся по кухне. Половицы скрипнули под его тяжестью.
— «Настоящая», — передразнил он. — А то, что ты от матери на девять лет уехал, — это тоже настоящая жизнь? Ты ей хоть писал?
Григорий опустил глаза.
— Я писал. Она мне не отвечала.
— Не отвечала, потому что обиделась. Она тебя ждала, Гриша. Каждый год ждала. До самого конца.
— Я знаю.
— Знал — и не приехал?
Григорий молчал. А потом сказал тихо:
— Я не мог. Я боялся: приеду — и не смогу уехать обратно. А там у меня жена. Дети. Овцы. Там — моя жизнь. Я разрывался, Витя. Между матерью и семьёй. Между этой деревней и горами. И я выбрал горы. Потому что там я нужен. А здесь… Здесь я не знал, нужен ли.
Поминки прошли тихо. Соседи пришли. Бабы нанесли пирогов. Мужики — самогонки. Выпили по одной. Поговорили. И разошлись. Мать уважали. Мать помнили. Мать была из тех, на ком деревня держится — учительница. Тридцать шесть лет в школе. Русский язык и литература. Дети её боялись и любили одновременно. И вот теперь — нет её. И школа закрыта. И деревня пустеет.
После поминок братья снова остались вдвоём.
— Слушай, — сказал Виктор, — я предлагаю честно. Дом продаём. Деньги — пополам. И разъезжаемся. Ты — к овцам. Я — на буровую. Всё.
— Кому продаём? — спросил Григорий. — Кому нужен дом в умирающей деревне?
— Дачникам. Из города. Они сейчас такое берут. За копейки, правда, но…
— Дачники не приедут сюда. Тут дороги нет. Газа нет. Воды — колодец. Зимой — снега по пояс. Кому это надо?
— Ну тогда — на дрова. Брёвна хорошие. Дуб. Сосна.
— Ты серьёзно? — Григорий поднял глаза. — Дом, который дед строил, отец достраивал, мать берегла, — на дрова?
— А что ты предлагаешь? Стоять ему и гнить? Как вся деревня гниёт?
— Я предлагаю — оставить. И приезжать. Хотя бы раз в год. Это наш дом, Витя. Это — корень.
Виктор помолчал. Сел. Налил себе чаю. Долго мешал ложечкой, хотя сахара не клал.
— Ты вот говоришь — «корень», — сказал он наконец. — А я тебе так скажу: корень мне этот всю жизнь мешал. Я из-за него в институт не пошёл. Потому что отца не стало — надо было мать кормить. Я из-за него на вахту попал. Потому что деньги нужны были. И всю жизнь я этот корень тащил. А теперь — всё. Матери нет. И корня этого нет. Есть дом. Брёвна. Глина. Печка. А корень… Корень, Гриша, не в доме. Корень — в матери. А мать умерла.
Григорий ничего не ответил.
Вечером Григорий пошёл на кладбище.
Старое сельское кладбище на взгорке. Могила матери — свежая, ещё без оградки. Венки. Крест — временный, деревянный. Рядом — могила отца. Тот умер двенадцать лет назад. Григорий тоже не был на похоронах — был далеко, не успел.
Он сел на лавочку. Посмотрел вдаль — туда, где за рекой поднимались холмы, а за холмами, если долго идти, — горы. Где-то там, в трёх днях пути, его дом. Его овцы. Его жизнь.
— Мама, — сказал он тихо. — Прости. Я знаю — ты обиделась. Я знаю — ты ждала. Но я не мог. Я там живой. Понимаешь? Там я человек. А здесь — я был бы никем. Просто ещё один безработный из вымирающей деревни. Ты же сама учила: «Идите, мальчики. Не оглядывайтесь. Ищите свою жизнь». Вот я и нашёл. А Витя вон — денег заработал. А дом… дом я сохраню. Обещаю.
Он замолчал.
Сзади скрипнула калитка.
— Я так и знал, что ты здесь.
Виктор подошёл. Сел рядом. Тяжело. Грузно. Поставил на лавку бутылку самогонки и два стакана.
— Бабы оставили после поминок. Давай за мать.
Налил. Выпили молча. Закусили хлебом.
— Я вот что подумал, — сказал вдруг Виктор. — Ты прости, что я про дом — «на дрова». Погорячился. Мать бы мне за это голову оторвала. Она этот дом больше жизни любила.
— Знаю.
— А ещё я подумал… — Виктор замялся. — Ты там, в горах, один?
— Не один. Семья. Соседи есть — три километра по тропе. Село — двенадцать километров.
— Трудно?
— По-разному. Зимой снега — выше головы. Овец надо из-под снега выкапывать. Волки приходят. Год назад — четверых ягнят задрали. Собак тогда чуть не потерял. Но это — жизнь. Это — моё.
— А у меня на буровой… — Виктор усмехнулся. — Тоже по-разному. Аварии бывают. Люди гибнут. Год назад — друга хоронил. Взрыв газа. Знаешь, Гриша, я сейчас смотрю на тебя и думаю: а ты же счастливый. У тебя вон — горы. Тишина. Овцы. Дело настоящее — не нефть качать, а живое растить. Я, может, за все эти годы ни одной овцы не видел. Только трубы. Только металл. Только деньги.
— А ты сам-то счастливый? — спросил Григорий.
Виктор долго молчал. Потом выдохнул:
— Не знаю. Не думал об этом. Некогда было.
— Вот видишь. А у меня там, на горах, времени много. Иногда сидишь, смотришь, как солнце садится, и думаешь. Обо всём. О матери. Об отце. О тебе. О том, почему мы с тобой разные такие.
— И почему?
— А потому что мы оба от отца ушли. Только по-разному. Ты — в деньги. Я — в тишину. Но оба — от одного корня. И оба вернулись. Сюда. К матери.
Виктор налил ещё. Выпил. Посмотрел на могильные холмики.
— Слушай, — сказал он вдруг. — А давай не продавать дом. Давай, как ты говоришь, — оставим. Я его подремонтировать могу. Денег дам. Ты приезжать будешь. Я приезжать буду. Раз в год. Вместе. Поминать мать. И отца. И просто так. Чтобы не забывать, откуда мы.
Григорий повернулся к брату. В сумерках лицо Виктора было усталым. И как будто моложе. Без этой вечной печатки на пальце. Без швейцарских часов. Просто лицо старшего брата, каким Григорий помнил его в детстве.
— Я согласен, — сказал он. — Только с одним условием.
— С каким?
— Ты приедешь ко мне. В горы. На неделю. Без телефона. Без планов. Без отчётов. Просто — пожить. Посмотреть на овец. На собак. На закат. На звёзды. У нас там звёзды — как нигде. Рукой достать можно.
— На неделю? — Виктор усмехнулся. — Я ж сдохну там без связи.
— Не сдохнешь. Наоборот — оживёшь. Я тебя научу сыр делать. И за овцами ходить. И с собаками говорить.
— С собаками говорить?
— Там иначе нельзя. Они там не просто так лают. Они о волках предупреждают. О погоде. О человеке, который идёт. Если слушать — много чего узнать можно.
Виктор покачал головой. Но в глазах у него что-то загорелось. Что-то, чего Григорий не видел у брата, наверное, ни разу за всю взрослую жизнь.
— Ладно, — сказал Виктор. — Приеду. Через год. На похороны матери — не смогли встретиться как люди. Давай через год — встретимся как братья.
— Через год, — повторил Григорий.
И они ударили по рукам.
На следующий день Виктор уехал. Большая чёрная машина рыкнула мотором и ушла по разбитой дороге в сторону трассы. Григорий остался.
Он прожил в материнском доме ещё неделю. Прибрался. Поправил забор. Нарубил дров — про запас, для тех, кто придёт. Соседке сказал: «Приглядывай». И уехал на попутке — обратно, в горы.
А через год, как договорились, Виктор приехал. Оставил машину в долине. Взял рюкзак. И три дня шёл по тропе — вверх, вверх, вверх. Устал. Стёр ноги. Проклял всё. А когда вышел на перевал и увидел долину — с ручьём, с белыми точками овец на склонах, с дымком из трубы, — остановился. Сел на камень. И заплакал.
Первый раз за много лет.
А Григорий уже шёл ему навстречу — снизу, от дома, размашистым горным шагом. С ним бежали три собаки — лохматые, огромные, весёлые.
— Дошёл? — спросил Григорий.
— Дошёл, — сказал Виктор. — Думал — не дойду. А дошёл.
— Вот теперь ты — дома, — сказал Григорий. — Пошли, покажу сыр. И овец. И небо. Ты такого неба, Витя, никогда не видел.
И они пошли вниз, в долину. Два брата. Один — нефтяник. Другой — чабан. Смешные, разные, далёкие. Но от одного корня. И корень этот оказался крепче обид, крепче денег, крепче времени.
Потому что корень — это не дом. Корень — это когда тебя кто-то ждёт.
Мать ждала их при жизни.
А теперь они ждали друг друга.
И это было правильно.
