Он построил дом для семьи, которая так и не приехала

Егор начал строить дом в пятьдесят восемь лет.

До этого он никогда не строил. Работал всю жизнь на пилораме — пилил, строгал, возил. А чтобы свой дом — не доводилось. Жил в родительской избе. Старой, ещё дедовой. Вросшей в землю по окна. Мать в ней умерла, отец в ней умер, и Егор думал — и он в ней помрёт. Так уж заведено.

Но однажды всё изменилось.

Сын позвонил. Из города. И сказал:

— Бать, мы тут подумали. Хотим на лето к тебе приезжать. С детьми. Дышать воздухом. А то город этот — душный, дети бледные, одни аллергии. Ты бы дом построил. Новый. Большой. Чтобы всем места хватало.

Егор помолчал. Потом спросил:

— С детьми — это сколько душ?

— Ну, — сын замялся. — Нас двое, мальчишек двое. И тёща ещё, наверное. И сестра моя, Ирка, с семьёй. Тоже хотят.

— Ирка с семьёй — это ещё сколько?

— Ещё трое.

Егор посчитал в уме. Девять человек. Десять с ним самим. Целый дом нужен. Не изба — хоромы.

— Дорого, — сказал он.

— Мы поможем, — сказал сын. — На отпуск приедем. Вместе построим. Ты начни только. Фундамент заложи.

И Егор начал.

Фундамент он заливал один.

Вставал в пять утра. Брал лопату. Шёл на участок — тот самый, где когда-то стоял старый колхозный сад. Яблони давно одичали, забор повалился. Но место было хорошее — на взгорке, вид на реку.

Егор копал траншею. Месил раствор. Таскал камни. Солнце палило. Спина болела. Но он работал. Он представлял: вот здесь будет кухня. Вот здесь — горница. Вот здесь — комната для внуков. Две комнаты. Нет, три.

Сосед Петрович зашёл как-то. Посмотрел. Покачал головой.

— Ты чего, Егор? Куда тебе такой дом? Один живёшь.

— Не один, — сказал Егор. — Семья приедет. Сын с детьми. Дочь с семьёй. Тёща ещё.

— Тёща? — Петрович хмыкнул. — Ну, тогда два дома строй. Тёщу — отдельно.

Егор усмехнулся. Но шутка была мимо. Он не для шуток строил. Он строил всерьёз.

К осени фундамент был готов. Егор позвонил сыну.

— Фундамент залил. Когда приедешь?

— Бать, — сказал сын. — Тут такое дело. Отпуск не дали. Проект горит. Сказали — до Нового года никак. Ты давай без нас пока. Мы деньгами поможем.

И прислал денег. Честно прислал. Егор купил сруб. Хороший, сосновый, с северного леса. Брёвна — одно к одному. Плотники собрали коробку за две недели. Дом стоял уже настоящий — с окнами, с дверями, с крышей. Но внутри — пустой. Гулкий. Холодный.

Егор ходил по будущим комнатам и представлял: здесь — внуки спят. Здесь — сын с невесткой. Здесь — дочь с зятем. Тимофеем, что ли, зятя звали. Егор его видел один раз — на свадьбе. Вежливый, в очках. Руки белые — явно не мастеровые.

«Ничего, — думал Егор. — Приедут. Я их тут всему научу. И внуков научу. Гвоздь забить. Дрова наколоть. Рыбу ловить».

И он продолжал.

Второй год он делал внутреннюю отделку.

Сам. Один. Плотницкое дело знал — на пилораме научили. Полы настелил — лиственница, будет стоять вечно. Стены обшил — гладко, ровно. Окна — большие, стеклопакеты, чтобы светло было. Печку сложил — не сам, печника звал. Голландку. И камин в горнице.

Камин — это была его гордость. Сложен из речного камня. Над камином — полка, для фотографий. Егор уже знал, какие фотографии туда поставит: сын с семьёй, дочь с семьёй, внуки. Вся родня. Вся фамилия.

Он звонил сыну каждую неделю.

— Как там дом?

— Строю, — говорил Егор. — Полы настелил. Печку сложили. Камин сделал.

— Камин? — сын удивлялся. — Бать, это ж какие деньги!

— Ничего, — говорил Егор. — Лишнего не бывает. Это для вас. Для внуков. Будут зимой у камина сидеть. Сказки слушать.

— Бать, — говорил сын. — Ты там не надорвись. Мы этим летом точно приедем. Обещаю.

Но летом снова не получилось.

Сначала — болезнь тёщи. Потом — ремонт у дочери. Потом — мальчишек отправили в лагерь. Потом — ещё что-то. Егор уже не запоминал. Он просто слушал, кивал и клал трубку.

А потом шёл в дом.

И работал.

На третий год дом был готов.

Совсем готов. Снаружи — красавец. Внутри — игрушка. Мебель Егор купил в райцентре. Не новую — денег уже не хватало. Но добротную. Стол дубовый. Стулья. Кровати. Шкаф. На окна повесил занавески — соседка помогла выбрать. На пол — половики. Домотканые, ещё материны, из сундука.

Он стоял посреди горницы и оглядывал своё творение. Три года. Три года он строил этот дом. Каждую доску помнил. Каждый гвоздь. И хотел только одного: чтобы они приехали. Чтобы увидели. Чтобы сказали: «Хорошо, батя. Красиво. Мы тут поживём».

Он позвонил сыну.

— Дом готов.

— Отлично, бать! — голос у сына был бодрый. — Мы как раз отпуск запланировали. На август. Всей семьёй. И Ирка с нами. Ты готовься!

— Я готов, — сказал Егор.

И стал готовиться. Наварил варенья — малинового и смородинового, как внуки любят. Насушил грибов. Накоптил рыбы. Сделал запасы. Каждый день подметал крыльцо. Протирал окна. Заправлял кровати свежим бельём. Дом стоял — нарядный, чистый, ждал.

В середине июля сын позвонил снова.

— Бать… Тут такое дело.

У Егора сердце упало. Он уже знал — сейчас будет «такое дело».

— У Ирки на работе не отпускают. У нас — тоже проблемы. Кризис. Сокращают. Мы, если приедем, то только я один. И всего на три дня.

Егор молчал.

— Бать? Ты тут?

— Тут.

— Ты не обижайся. Я правда приеду. На три дня. Дом посмотрю. И на следующий год — обязательно все вместе.

— Приезжай, — сказал Егор. — Я тебя встречу.

Сын приехал. Один. На три дня.

Вышел из автобуса — городской, в дорогой куртке, в модных ботинках. Егор встретил его на остановке. Обнялись.

— Ну, показывай, — сказал сын.

И они пошли к дому.

Сын ходил по комнатам. Трогал стены. Заглядывал в окна. Кивал.

— Отлично, батя. Очень хорошо. Добротно.

— Вот тут — ваша комната, — показывал Егор. — Вот — внуков. Вот — Ирки с Тимофеем. Вот — кухня. Вот — горница. Вот — камин.

— Камин, — сын усмехнулся. — Ну ты даёшь.

— А вот — погреб, — Егор открыл люк. — Соленья, варенья. Всё как вы любите. Малиновое. Смородиновое.

— Бать… — сын вдруг остановился. — Я хотел поговорить.

— О чём?

— Понимаешь… — сын замялся. — Мы тут подумали. Дети выросли. У них свои планы. Спорт. Репетиторы. Английский. Им уже не до деревни. И Ирка… у неё тоже. Тимофей в Германию собирается, на стажировку. А тёща… тёща вообще болеет, ей далеко нельзя.

Егор слушал. Лицо было спокойное. Как камень.

— К чему ты клонишь? — спросил он.

— К тому, что мы, наверное… — сын вздохнул. — Не приедем. Насовсем. Так, как ты хотел, — не приедем. Дом этот… он, конечно, отличный. Но мы им не сможем пользоваться.

— Почему?

— Далеко. И неудобно. Детям тут скучно будет. И жена говорит — она не хочет.

— Не хочет, — повторил Егор. — Жена твоя не хочет.

— Бать, ты не обижайся. Мы правы. У нас своя жизнь. Городская. Мы уже отвыкли. Ты пойми.

Егор кивнул.

— Я понимаю, — сказал он. — Я всё понимаю.

А сам смотрел на дом. На камин. На половики. На банки с вареньем в погребе. И видел — не дом. Видел — три года жизни. Каждый день. С пяти утра дотемна. В дождь и в жару. Каждую доску. Каждый гвоздь.

— Ладно, — сказал он. — Пойдём ужинать.

Сын уехал через три дня. Попрощался. Сел в автобус. Помахал рукой.

— Бать, ты дом-то продай! — крикнул он на прощание. — Зачем он тебе? Деньги будут!

Егор не ответил.

Автобус уехал. Дорога опустела. Егор постоял, посмотрел вслед. Потом развернулся и пошёл к дому.

Поднялся на крыльцо. Открыл дверь. Вошёл.

В доме было тихо. Только часы тикали — старые, с кукушкой, он их специально повесил. И ветер под крышей гудел.

Егор сел в кресло у камина. Камин не топил — лето. Но смотрел на него долго. Представлял, как горят дрова. Как внуки сидят на половиках. Как сын с невесткой пьют чай. Как дочь рассказывает о городе.

Представлял. А сам знал: ничего этого не будет.

И вдруг заплакал.

Впервые за много лет. Не всхлипывал. Не причитал. Просто сидел, и слёзы текли по щекам. Капали на рубашку. На половики.

Он плакал не о деньгах. Не о силах. Не о трёх годах. Он плакал о том, что дом — есть. А семьи — нет. Стены есть. Крыша есть. Камин есть. Варенье есть. А людей, для которых всё это делалось, — нет.

И никогда не будет.

Осенью он продал дом.

Приехал покупатель из райцентра. Молодой. Походил, посмотрел. Присвистнул.

— Дед, это ты сам?

— Сам.

— Красиво. Я такой дом для охотничьей базы возьму. Охотники из города приезжать будут. Им понравится.

— Бери, — сказал Егор.

— А ты где жить будешь?

— У себя. В старой избе.

Покупатель отсчитал деньги. Протянул.

— Может, передумаешь? Дом-то золотой.

— Нет, — сказал Егор. — Не передумаю. Бери.

Он взял деньги. Не считал. Сунул в карман. И пошёл со двора. Не обернулся.

А через полгода сын позвонил.

— Бать, ты дом продал?

— Продал.

— А деньги где?

— Внукам, — сказал Егор. — На спорт. На репетиторов. На английский. Вам нужнее.

Сын замолчал. Потом спросил:

— Бать… ты как?

— Нормально, — сказал Егор. — Живу.

И положил трубку.

А сам сидел в старой избе. Вросшей в землю. Смотрел в окно. На улице шёл дождь. По стеклу ползли капли. Печка топилась, потрескивали дрова.

И он думал: «Вот так. Три года строил. А хватило трёх дней, чтобы понять — не нужно это никому. Кроме меня».

И тут же подумал другое: «А может, и нужно. Может, те охотники из города приедут. Может, им камин понравится. Может, они варенье в погребе найдут. Малиновое. Которое я для внуков варил».

И от этой мысли стало вдруг легче.

Потому что дом — он не пропадёт. Он стоит. Крепкий. Красивый. С камином. С видом на реку. Кому-то он будет нужен. Кому-то — да.

А Егор… Что Егор? Он своё дело сделал. Построил. Сдержал слово. Не его вина, что тем, кому он строил, это не нужно.

Или его?

Он не знал. И не хотел знать. Потому что на такие вопросы нет ответа. Есть только дом. И есть пустота. А между ними — жизнь, которая прошла. И слова сына: «Ты пойми, бать. У нас своя жизнь».

Своя жизнь.

У каждого своя.

Оцініть статтю
Додати коментар

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Он построил дом для семьи, которая так и не приехала
Спасти сына