Зимние сапоги Нина Сергеевна забыла дома. Вспомнила о них в середине ноября, когда Мишка в очередной раз выбежал из подъезда в лужу, а она за ним в осенних ботинках, и в левом сразу захлюпало.
— Стас, — сказала она вечером сыну. — Мне надо домой съездить. Сапоги забрать. Они на антресоли, в коробке из-под телевизора.
Стас оторвался от телефона.
— Мам, ну ты что. Там же квартиранты. Неудобно. Давай я тебе новые куплю.
— Зачем новые, если есть старые. Хорошие, финские. Я их десять лет ношу.
— Ну мам. Люди живут, платят. Ты придёшь, будешь по антресолям лазить. Давай в выходные, я сам заеду и заберу.
В выходные Стас не заехал. В следующие тоже. Нина Сергеевна ходила гулять с Мишкой в ботинках, в которые подкладывала пакеты.
Вика заметила пакеты, когда Нина Сергеевна разувалась в прихожей.
— Нина Сергеевна, ну что это такое, — сказала она, морщась. — Вы же у нас как бездомная ходите. Соседи смотрят. Купите себе нормальную обувь, ну правда.
— У меня есть нормальная. Дома.
— Ну так съездите.
— Стас говорит, неудобно. Квартиранты.
Вика быстро глянула на мужа, который сидел в комнате с ноутбуком. Стас не поднял головы. Нина Сергеевна это отметила, как отмечала на заводе часы, которые на секунду отстают. Не брак ещё. Но уже повод проверить.
***
Нине Сергеевне было шестьдесят три года. Тридцать пять лет она проработала контролёром ОТК на Пермском часовом заводе и по привычке до сих пор проверяла всё дважды: выключен ли утюг, закрыт ли кран, есть ли у Мишки в кармане запасной носовой платок. Мужа она похоронила семь лет назад. Жила одна в двушке на Гайве, ходила в бассейн по абонементу для пенсионеров, по четвергам играла в лото в клубе при библиотеке и выигрывала чаще других.
Год назад сын позвонил ей в воскресенье утром.
— Мам. У нас к тебе предложение. Вика выходит на работу, Мишку в ясли не берут, очередь. Няня стоит сорок тысяч. Может, ты к нам переедешь? На годик. Мишке полтора, потом в сад пойдёт.
— А моя квартира?
— А квартиру сдадим. Чего она будет стоять? Я людей найду, приличных. Деньги будут тебе капать, на книжку. Тебе же всё равно дома делать нечего, мам. А тут внук.
Последнюю фразу Нина Сергеевна потом слышала часто. Стас говорил её не со зла. Он говорил её так, как говорят «на улице ноябрь». Факт.
Она подумала три дня. Позвонила в клуб, сказала, что в лото пока ходить не будет. Сходила к нотариусу и оформила на Стаса доверенность, чтобы он мог платить за квартиру и подписывать бумаги с квартирантами. Собрала два чемодана и переехала к сыну в Мотовилиху.
***
У сына была трёшка. В одной комнате спали Стас с Викой, во второй Мишка, третья была проходная, с телевизором и диваном. Нине Сергеевне поставили там раскладушку.
— Это временно, — сказала Вика. — Мы диван раскладной купим, просто сейчас ипотека, сами понимаете.
Раскладушка простояла год. Каждое утро Нина Сергеевна складывала её и ставила за шкаф, потому что в половине восьмого в проходную комнату выходил Стас искать носки, а Вика пила кофе перед телевизором. Каждый вечер раскладывала обратно, когда все расходились по своим комнатам.
На холодильнике Вика повесила лист. «Мишу НЕ кормить с ложки, только сам. НЕ давать сладкое. НЕ включать мультики больше 20 минут. Дневной сон строго 13:00. Гулять 2 раза». Внизу приписано от руки: «Нина Сергеевна, спасибо!» С восклицательным знаком. Восклицательный знак Нина Сергеевна оценила.
Зарплаты ей, конечно, никто не платил. Нина Сергеевна и не просила. Свою пенсию она тратила на продукты для всех, на Мишкины колготки, которые он рвал на коленках каждую неделю, на бытовую химию. Когда пенсия кончалась, Вика говорила: «Ой, Нина Сергеевна, а мы думали, у вас ещё есть».
— Стас, а квартиранты платят? — спросила она как-то в феврале.
— Платят, мам. Двадцать две в месяц. Я на вклад кладу, под процент. Не трогай, пусть растёт. К концу года будет сумма.
— А можно я посмотрю? Вклад.
— Мам. Ну ты что, мне не веришь? Я же сказал, всё в порядке.
***
В апреле был её день рождения. Шестьдесят три. Нина Сергеевна хотела отметить дома. В своей квартире, со своими подругами из лото, со своими тарелками.
— Мам, ну какое дома, там же люди живут, — сказал Стас. — Давай здесь. Вика торт закажет.
Вика торт заказала. Подруги из лото на Мотовилиху не поехали, далеко. За столом были Стас, Вика, Нина Сергеевна и Мишка в детском стульчике. Мишка размазал крем по столу, Вика сфотографировала и выложила с подписью: «Наш маленький художник». Про бабушкин день рождения в подписи не было.
В мае Стас и Вика поехали на выходные на базу отдыха на Каму. Вдвоём. «Нам надо побыть вдвоём, мам, ты же понимаешь. Ты же всё равно дома». Нина Сергеевна осталась с Мишкой. В субботу у него поднялась температура, она всю ночь просидела рядом, а в воскресенье Вика позвонила и спросила, почему Мишка на видео такой бледный и не надо ли было кормить его получше.
В июне сын купил новую машину. Кредит, но первый взнос был большой. Нина Сергеевна удивилась, откуда. Стас сказал: «Премию дали». Вика сказала: «Мама помогла». Нина Сергеевна подумала, что Вика имеет в виду свою маму, Ларису Геннадьевну. Вика всегда говорила «мама» только про свою.
Ларису Геннадьевну Нина Сергеевна видела за этот год два раза. Сватья жила в Кунгуре, приезжала редко. Высокая, громкая, с короткой стрижкой, сорок лет проработала в кунгурском универмаге, последние двадцать заведующей отделом. На Мишку она смотрела жадными глазами, тискала его, а Вика стояла рядом и говорила: «Мам, аккуратнее. Мам, не надо ему это. Мам, ты его перевозбудишь».
— У неё руки тяжёлые, — объяснила Вика Нине Сергеевне потом. — С ней Мишка не засыпает. И она его закармливает. Нет уж, лучше вы.
Нина Сергеевна тогда подумала: значит, я удобная. А Лариса нет.
В сентябре к Вике пришли подруги с работы. Три молодые женщины, нарядные, с коробкой эклеров. Нина Сергеевна как раз вышла из ванной с Мишкой, мокрым, в полотенце.
— Ой, а это кто? — спросила одна.
— Это наша Нина Сергеевна, — сказала Вика. — Она с Мишей сидит. Нина Сергеевна, вы посидите пока с ним на кухне, ладно? Мы тут поболтаем.
«Наша Нина Сергеевна». Не «Стасина мама». Не «бабушка». Так говорят про домработницу, которая давно служит и к которой привыкли.
Нина Сергеевна посидела на кухне. Мишка ел банан и пытался кормить им её. Из комнаты доносился смех, потом одна из подруг сказала: «Повезло тебе, Вик. Бесплатная. Моя свекровь за сто рублей с внучкой не посидит». А Вика ответила: «Ну, ей же всё равно делать нечего. Стас говорит, она дома от скуки с ума сходила».
От скуки. Нина Сергеевна вспомнила свой абонемент в бассейн, оплаченный на год вперёд и сгоревший. Своё лото. Свою подругу Тосю, с которой они по субботам ездили на рынок на Пролетарке за творогом. Тося звонила первые месяцы, потом перестала.
***
Сапоги она поехала забирать сама. Не предупредив. В будний день, когда Мишка был на развивашках, куда Вика водила его по средам сама, а у Нины Сергеевны были свободные два часа.
Доехала до Гайвы. Поднялась на третий этаж. Позвонила. Ключ у неё был свой, но открывать при квартирантах своим ключом показалось неловким.
За дверью зашаркали тапки.
Открыла Лариса Геннадьевна. В халате. В Нинином халате, синем, байковом, который висел на крючке в ванной. С полотенцем на голове.
Обе смотрели друг на друга молча.
— Нина Сергеевна? — сказала наконец сватья. — А вы откуда тут?
— Я тут живу, — сказала Нина Сергеевна. — То есть жила. Это моя квартира, Лариса Геннадьевна. А вы-то откуда?
— Как это ваша? — Лариса Геннадьевна поправила полотенце на голове. — Я её снимаю. С прошлого декабря. Вика сказала, хозяйка уехала к родне в Чусовой, квартиру сдаёт, а она знакомых нашла. Я двадцать две тысячи в месяц плачу. Вике на карту.
***
Они сидели на Нининой кухне, на Нининых табуретках, и пили чай из Нининых кружек. Лариса Геннадьевна переоделась в своё и всё время извинялась за халат.
Квартира была чистая. Чище, чем при самой Нине Сергеевне. Цветы на полке политы, пыли нигде. На стене в комнате висела фотография Нининого мужа, Володи, в форме, молодого. Стекло на рамке блестело.
— Я его протираю, — сказала Лариса Геннадьевна, заметив, куда Нина смотрит. — Неудобно как-то. Человек на стене, а я тут в халате хожу. Я с ним даже здороваюсь по утрам. Думала, хозяйкин отец, наверное. Или муж.
— Муж, — сказала Нина Сергеевна. — Володя. Семь лет как нет.
— Хороший, видно, был. Глаза добрые.
— Хороший, — сказала Нина Сергеевна, и у неё в первый раз за весь этот год защипало в носу.
— Я думала, хозяйкин, ну, можно же. Он такой удобный.
— Носите, — сказала Нина Сергеевна. — Он и правда удобный.
История у Ларисы Геннадьевны была простая. Год назад она продала свою квартиру в Кунгуре. Вика попросила: на первый взнос по ипотеке не хватает, мам, выручи. Лариса выручила. Себе собиралась снимать комнату в Кунгуре, но Вика сказала: зачем Кунгур, переезжай в Пермь, к нам поближе, будешь к внуку ходить. И нашла ей квартиру. Вот эту.
— К внуку ходить, — повторила Лариса Геннадьевна и засмеялась невесело. — Я за год у них была пять раз. По приглашению. Вика говорит: мам, у Мишки режим, мам, у нас свекровь, мам, не надо, она обидится, она нервная. Я и не лезла. Думаю, раз свекровь нервная, нечего её раздражать.
— Я нервная? — спросила Нина Сергеевна.
— Ну, Вика так говорила.
— А мне Вика говорила, что у вас руки тяжёлые и вы Мишку закармливаете.
Лариса Геннадьевна посмотрела на свои руки. Большие, сильные, с коротко остриженными ногтями.
— Тяжёлые, — согласилась она. — Я своих троих этими руками вынянчила. Вику последнюю. И ни один не жаловался.
Они помолчали.
— Двадцать две тысячи, — сказала Нина Сергеевна. — Двенадцать месяцев. Это двести шестьдесят четыре.
— Половина из них ушла на первый взнос за машину, — сказала Лариса Геннадьевна. — Я её видела. Красная. «Мама помогла».
Нина Сергеевна достала из кармана телефон и посмотрела на него. Потом убрала обратно. Она тридцать пять лет проверяла часы на заводе и знала: если механизм врёт, бесполезно трясти его и кричать. Надо найти, какая шестерёнка стоит не так. И поставить на место.
— Лариса Геннадьевна, — сказала она. — А вы с Мишкой сидеть хотите?
Сватья подняла голову.
— Каждый день, — сказала она. — Каждый божий день хочу.
— А я домой хочу, — сказала Нина Сергеевна. — В свою квартиру. В лото. В бассейн. И сапоги свои.
Они посмотрели друг на друга, и Лариса Геннадьевна первая засмеялась. Громко, как смеются в Кунгуре.
***
В пятницу вечером Стас и Вика вернулись с работы и увидели в прихожей две пары обуви. Нинины финские сапоги и Ларисины ботинки на толстой подошве. А на кухне сидели обе бабушки. Мишка сидел у Ларисы Геннадьевны на коленях и ел кашу. Сам. Из ложки, которую держала Лариса Геннадьевна.
— Мам? — сказала Вика. — Ты чего тут? Мы же не договаривались.
— Смена пришла, — сказала Нина Сергеевна. Она встала. — Я, Вика, отработала год. Теперь Лариса Геннадьевна. Она хочет, у неё руки тяжёлые, но Мишка, видишь, не жалуется.
Стас смотрел то на мать, то на тёщу. Нина Сергеевна видела, как он понимает. Сначала лоб, потом щёки. Он и маленький так краснел, когда съедал варенье из банки и ставил банку обратно на полку, пустую.
— Мам, — сказал он. — Я всё объясню.
— Не надо, сынок. Я уже всё посчитала. Двести шестьдесят четыре тысячи. Мне Лариса Геннадьевна показала переводы.
Вика побелела.
— Это Стас предложил, — сказала она быстро. — Я была против.
— Вика! — сказал Стас.
— Ну а что? Ты сказал: мама всё равно не узнает, она дома не бывает.
Лариса Геннадьевна аккуратно вытерла Мишке рот.
— Ребята, — сказала она. — Не ругайтесь при ребёнке. Мы с Ниной Сергеевной не ругаться пришли. Мы пришли сказать, как теперь будет.
И сказала. Нина Сергеевна возвращается к себе на Гайву. Лариса Геннадьевна переезжает в проходную комнату и сидит с Мишкой. На раскладушке, пока они не купят диван. Деньги за аренду Вике больше не идут, потому что Лариса Геннадьевна у Нины Сергеевны квартиру больше не снимает.
— А где же вы жить будете? — спросила Вика у матери. — Ты же сюда с вещами?
— Сюда. На раскладушку. А по выходным к Нине Сергеевне. Она мне вторую комнату сдаёт. За тысячу в месяц и за то, что по четвергам буду с ней в лото ходить.
— А доверенность, — сказала Нина Сергеевна Стасу, — я в понедельник отзову. Платить за квартиру буду сама. Я не разучилась.
***
Нина Сергеевна ушла в тот же вечер. Стас вынес ей чемоданы до машины, сам вызвался отвезти. Ехали молча. На Гайве он помог занести вещи на третий этаж, поставил их в прихожей и долго стоял, не уходя.
— Мам. Я верну. Всё. Двести шестьдесят четыре.
— Вернёшь, — согласилась она. — Только не мне. Ларисе Геннадьевне. Это её деньги были, её квартира кунгурская. Мои там только стены.
Стас кивнул. Постоял ещё.
— Мам. А ты ведь правда год тут не была. Я думал, тебе всё равно. Ну, что тебе всё равно, где сидеть.
— Мне не всё равно, Стасик, — сказала Нина Сергеевна. — Мне просто было не трудно. Это разные вещи. Ты их перепутал.
***
В первый же четверг Нина Сергеевна пришла в клуб при библиотеке. Ведущая, Фаина Марковна, восьмидесяти лет, в беретике, посмотрела на неё поверх очков и сказала: «Нина. Живая. А мы думали, ты в Чусовой уехала насовсем». Нина Сергеевна не стала спрашивать, откуда в клубе знают про Чусовой. Она села на своё старое место, у батареи, взяла карточки и в третьей же партии закрыла весь ряд.
Деньги Стас возвращал полтора года. По пятнадцать тысяч в месяц, Ларисе Геннадьевне на карту. Красную машину он не продал, но перестал говорить, что ему дали премию.
Лариса Геннадьевна жила на два дома: с понедельника по пятницу у дочери, на раскладушке, на выходные к Нине Сергеевне, во вторую комнату. По четвергам они ходили в лото, и Лариса Геннадьевна выигрывала даже чаще Нины, потому что всю жизнь считала сдачу в универмаге быстрее кассового аппарата. Мишка звал их «баба Нина» и «баба Лара» и путал, кто из них какая, потому что обе одинаково говорили ему «а ну-ка сам».
Диван Стас и Вика купили через три месяца. Раскладушку Лариса Геннадьевна привезла обратно на Гайву.
— Ваша, — сказала она, ставя её в прихожей. — Отслужила.
Нина Сергеевна посмотрела на раскладушку, на свои финские сапоги рядом с Ларисиными ботинками, и поставила раскладушку на антресоли. В коробку из-под телевизора.
