Искин тюрьмы Нью-Полански озвучил ему отказ губернатора в помиловании или замене смертной казни на пожизненное заключение. Хесус Адриан Ана Диего Паула Рамирес выслушал его спокойно.
— Когда я могу подать прошение повторно?
— Все апелляции исчерпаны, подача повторного прошения запрещена. Губернатор исключил вас из списка заключенных, имеющих такую возможность.
— Почему? – Рамирес не поверил своим ушам.
— Помилование является дискреционным правом губернатора, он может не указывать причину отказа. Приговор будет приведен в исполнение в течение двенадцати земных часов, – голос искина был лишен даже притворного сочувствия.
— Но с учетом моего содействия властям мне могут предложить особое условие, так ведь? – спросил Хесус вкрадчиво, и невольно задержал дыхание, ожидая ответа искина.
— Нет. Господин Рамирес, вы имеете право на последнее желание. Например, персональный ужин, сеанс массажа и джакузи, просмотр фильма или…
— Я хочу связаться с адвокатом!
— Отклонено. У вас есть право на последнее желание, — сухо напомнил искин.
— Да в задницу это желание!
Он вскочил и прошелся по крохотному боксу три на три метра, без окон и дверей. В ярости несколько раз ударил по стене кулаками, но пенорезина мягко погасила удары. Об эти стены невозможно даже нос себе разбить.
— Могу ли я принять ваш ответ как отказ от последнего желания?
— Я вырву твои глаза, урод!!! Я тебе их засуну в…
Искин не ответил.
Рамирес замолчал. «С кем я разговариваю?.. Это же просто алгоритмы, обученные на запросах и ответах разных людей, живших сотни лет назад и живущих сегодня, которым плевать на меня так же, как и мне на них».
Он сел на колени и вжал лицо в ладони. «Глаз», он же «болтун», вмонтированный в потолок, находится на высоте трех метров, до него не допрыгнешь и по мягким стенам не вскарабкаешься. А если и вскарабкаешься, толку от этого не будет никакого – «глаза» и «рот» искина рассыпаны по всему потолку, впаяны в пенорезину, и даже ободрав покрытие потолка (кто бы мог это сделать, покажите), избавиться от назойливого наблюдателя-контролера-исполнителя все равно не удалось бы: пенорезина практически вечна, и чтобы ее уничтожить вместе с микро-датчиками и передатчиками, нужна температура не меньше, чем в жерле действующего вулкана.
Стиснув зубы, он заставил себя успокоиться и сказал приятным голосом:
— Господин искин, я приношу вам свои извинения. Угроза была высказана мной в состоянии аффекта. Я прошу вас о предоставлении мне возможности участия в проекте «Бета Земля», – он пошел ва-банк, его голос почти не дрожал. — Я готов стать переселенцем в новый мир и послужить на благо человечества, чтобы искупить свою вину. Я готов и настаиваю на своем участии в этой программе!
— Мне нужно связаться с губернатором, — ответил искин.
Сердце Хесуса гулко ударило в ребра, а кровь — в виски, и его всего обдало жаром: не соврал ему толстый Матео год назад. Двоюродный дядя этого лентяя устранял какую-то неполадку в доме губернатора и случайно подслушал разговор о том, что в качестве переселенцев правительство якобы использует только здоровых одиноких смертников, чтобы не было потом проблем со страховыми компаниями и наследниками. Ему никто тогда не поверил, но оказывается есть такая программа, есть! Надо только добиться, чтобы позволили в ней участвовать. Как угодно, на любых условиях!
— Господин Рамирес, вам будет предоставлена возможность сдать свой биоматериал. Прошу уточнить – это является вашим последним желанием?
— Какой еще материал, что ты несешь?! Я готов отправиться в любой мир, хоть в глотку дьявола, куда мне прикажут! Я молод, здоров и…
— Господин Рамирес, проект «Бета Земля» не направляет на новые планеты людей. По пульс-каналам отправляются только замороженные донорские яйцеклетки и сперма, отправка людей обошлась бы слишком дорого бюджету. Поэтому поселенцы выращиваются на местах, если планета окажется пригодной для колонизации. Если нет, то биоматериал просто сбрасывается на поверхность звезды, оказавшейся у выхода из пульс-канала.
Хесуса будто ледяной водой окатило: пояснение искина было хуже нокаута.
— Сейчас время обеда, после него будут новости. Вы желаете что-нибудь особенное?
— Нет. Я не хочу есть. Тем более, смотреть новости, — Рамирес вытер мокрое лицо о предплечье. — Дай мне список того, что я имею право попросить.
— Все, что не противоречит законам, вашему приговору и стоит не дороже пятисот коинов, — перечислил искин.
— Сколько у меня есть времени, чтобы подумать?
— Не более восьми часов.
— Оставь меня в покое на это время.
— Рекомендую заказать что-нибудь легкое, не обременяющее желудок, или просмотр…
— Оставь. Меня. В покое.
2
Он лежал на мягком полу камеры и слепо глядел в потолок. «Откуда пойдет газ – из стен, с потолка или из пола? Какая разница… Как это будет? Я обделаюсь?.. А они будут наблюдать за мной, попивая колу и жуя гамбургеры, фиксировать показания датчиков, поглядывать на часы – сколько там этот кусок дерьма еще будет мычать и ползать вдоль стен?»
Он собрал в кулаки пенорезину пола. Прохладная зеленая губка была очень пышной, прощупать в ней микро-начинку не получалось. Рамирес разжал пальцы. Говорят, перед смертью вспоминается вся жизнь, но похоже, врут. Он не хотел ничего вспоминать, в голове был только один вопрос: как это — умирать? Как это — меня больше не будет нигде и никогда? Это невозможно представить.
Уже три раза у него были панические атаки, и камера впрыскивала ему под нос успокаивающий аэрозоль. Он не просил об этом, просто срабатывали какие-то анализаторы и все происходило автоматически. Трогательная забота…
Он вспомнил вдруг, как смешливый красавчик-альфонс Энцо, искренне, хотя и ненадолго влюбляющийся во всех богатых баб от пятнадцати до пятидесяти (бедная очень редко бывает красивой, амигос, красота равно деньги!), как ему пришлось пережить клиническую смерть. Анафилактический шок у него приключился. Энцо говорил, что чувствовал что угодно, кроме страха. Страшно, говорил он, только когда думаешь о смерти заранее, а если процесс уже пошел, то страха нет вообще. Что чувствуешь? Ну, во-первых, тоску. Смертная тоска очень особенная, ее ни с какой другой ни за что не спутаешь, она тяжелая и липкая, как гудрон на солнцепеке. Во-вторых, отвращение накатывает невозможное, запредельная гадливость к тому, что с тобой происходит, а происходит это очень быстро, все бортовые системы организма отказывают одна за другой в течение пяти минут! Его тогда раздуло как жабу, глаза невозможно открыть было, дышать нечем, и в голове ополоумевшей осой металось: «Это конец?! Вот совсем уже конец? Навсегда? Прямо совсем-совсем? Не может быть, я не верю! Не верю…» Тоска, отвращение и полное офигевание от скорости процесса – вот коктейль, которым угощает напоследок Санта Муэрте… «Мне повезло, быстро антидот влили», — скалил Энцо белые зубы, — «Но тогда я понял одну важную вещь. Вся наша жизнь – своего рода Диснейленд! Чудесная сиеста перед таким одиночеством и отчаянием, которые вам и не снились, амигос. Даже любая несправедливость, нищета, болезни, войны, катастрофы и прочее — сущий восторг по сравнению с тем, что будет после. После смерти становишься богом, и ничего больше нет, кроме тебя самого. И вот это по-настоящему страшно, амигос», — Энцо перекрестился и лицо его без привычной улыбки показалось старым, как само время. Глаза у него стали мученическими, и, хоть длилось это пару секунд, Хесуса пробрало тогда ознобом…
Он сел, опираясь на руки.
— Господин искин, я прошу аудиенции у губернатора. Это мое последнее желание.
— Отклонено.
Рамирес и сам не понял, зачем он попросил встречу с губернатором, он даже не надеялся на нее. Просто сидеть в тишине стало совсем невыносимо и захотелось услышать чей-то голос и почувствовать хотя бы иллюзию присутствия кого-то рядом.
— Понятно. Тогда…
Им овладела вдруг мутная апатия. «Ну, усыпят и усну. Всё, так всё. Плевать. На всё уже наплевать, раз на то пошло… Не могу больше, хватит с меня».
Он встал, размял ноги, длинно потянулся, подпрыгнул на месте, пытаясь достать рукой до потолка (не получилось, конечно), и сказал:
— Господин искин, у верующих, насколько я знаю, есть некоторые преференции, так ведь?
— Да, но ограниченные. Например, аудиенцию у Папы Римского я не смогу вам устроить. Если хотите, я приглашу для последней исповеди священника вашей конфессии по стереосвязи.
— Нет. У меня другое желание.
И Хесус, глумливо улыбаясь, озвучил свое последнее желание.
— Законам и моему приговору это не противоречит?
— … Не противоречит, — искин ответил не сразу, будто задумался на пару секунд.
— Тогда исполняй. Я жду.
Рамирес опять улегся на пол, засунул под затылок ладони и положил ногу на ногу. Всхрюкнув, плюнул в стену и, полюбовавшись на исчезающий в пенорезине плевок, закрыл глаза. Губы его все еще кривились в ухмылке и подергивались, неслышно жуя проклятия.
— Принято к исполнению, — ответил искин.
3
Новый губернатор отказался занимать роскошную по местным меркам официальную резиденцию. Он жил и работал в своем маленьком доме нарочито скромно, что создавало обратный ожидаемому эффект: демонстративный аскетизм чиновника вызывал недоверие у любого разумного человека.
Сидя в маленьком кафе напротив губернаторского дома, инспектор Букс пытался выстроить в голове предстоящий разговор.
Таунхаус губернатора почти ничем не отличался от соседних, только на выгоревшем фасаде его вяло пошевеливались небольшие флаги Земли и Сент-Стивенса. На соседнем крыльце парень в гавайке и рваных шортах обрабатывал лапы своей собаки противоожоговым гелем – охлаждение тротуаров плоховато справлялось с жарой. Улица была почти пуста: середина лета, большинство жителей с утра отправились на пляж. После сиесты пойдет дождь и тогда кафе и бары станут похожи на залы ожидания порта: люди будут бродить туда-сюда, встречаться, расставаться. Сидеть в одном баре больше часа тут не принято. Инспектору не нравился Сент-Стивенс и его ленивая атмосфера то ли захудалого курортного поселка, то ли мотеля на второстепенной трассе.
Лето придавило городок зноем, над бетонопластовыми дорожками переливалось едва заметное стеклянистое марево. Оглушительно пахла глициния. Хозяин кафе щедро поливал землю под кустарником, не забыв ополоснуть стрельчатую юкку, а вот на газоне напротив не было ни цветочка, да и сам газон без регулярного полива подувял – губернатор экономил воду.
Ровно в восемь часов на крыльцо дома вышел крепко сбитый человек с короткими медно-рыжими волосами, в пляжной одежде и с легким рюкзачком на одном плече.
Допив кофе одним глотком, инспектор встал из-за столика и перешел улицу.
— Добрый день, господин Гловач. Финансовый инспектор Букс. Вы назначили мне встречу на вечер, но обстоятельства так сложились, что… Словом, позвольте составить вам компанию, поговорим в неформальной обстановке.
— Можно просто Анджей, добрый день, — губернатор, приветствуя, протянул руку ладонью чуть вниз.
Инспектор, захватив ладонь губернатора, развернул кисть своей руки так, чтобы она оказалась поверх руки пана Гловача: он никому не позволял доминировать над собой даже в мелочах. Губернатор считал этот жест правильно и сухо поджал тонкие губы.
Они за секунду оглядели друг друга. Встроенная в кожу инспектора система терморегуляции спасала его от перепада температур с разбегом в сотню градусов по Цельсию, поэтому напыленный на тренированное тело дорогой белый хлопок выглядел безукоризненно. А дешевая одежда губернатора демократично темнела потеками пота на спине, под мышками и в паху, и босые ступни ног были обработаны простым противоожоговым гелем. Просто в доску свой парень. Однако нижние ребра Гловача слегка подпирало нарождающееся пузцо и на пальцах ног блестел дорогой «вечный» педикюр. «Нет, пан, любишь ты хорошо поесть и вообще пожить», хмыкнул про себя инспектор и сделал учтивое лицо.
Неспешным шагом идя к пляжу, они обменивались пустыми фразами: погода жаркая, вода в море, наверно, холодная, туристов много, но доходов от них мало, и так далее. При этом собеседники остро пересекались взглядами: «Что хотел?» и «Позже узнаешь».
Заняв лежаки под навесом с кондиционером, подальше от людей, они закончили изображать салонное слабоумие и сели друг напротив друга.
— Слушаю вас, — сказал губернатор.
— Господин Гловач, я прошу закрыть вопрос с Нью-Полански. Просто закрыть, без пояснений. – Букс пошел с места в карьер.
Губернатор поднял рыжие брови на лоб и вопросительно уставился на инспектора.
— Я родился и всю жизнь прожил в Сент-Стивенсе. Меня выбрали большинством голосов, и я хочу, чтобы…
— Анджей. Владелец Нью-Полански не будет платить никаких налогов и тем более спонсировать что бы то ни было. Поверьте мне. Оставьте его в покое раз и навсегда.
— Но каждый гражданин города обязан активно участвовать в жизни социума и приносить посильную пользу… — завел губернатор.
— Хорошо, — Букс перебил его.
Закрыв на секунду глаза, он надавил на глазные яблоки под веками мизинцем и большим пальцем правой руки. С этой секунды встроенный в его мозг нейро-искин начнет транслировать «smalltalk»: разговор ни о чем, поверх того, что он будет говорить на самом деле…
Инспектор вкратце объяснил – почему не надо пытаться привлечь владельца Нью-Полански к благотворительности и прочему участию в жизни городка.
…
— Вы хотите сказать, что Нью-Полански — не музей, а самая настоящая тюрьма, где до сих пор – двести девяносто шесть лет! – Хесус Рамирес ожидает смертной казни? И при этом он содержит себя за свой счет?
— Да.
— Вы себя слышите, инспектор? Как это возможно вообще? Или вы меня считаете идиотом?
— Отнеситесь к этому как к эксперименту.
— И кто же работает над этим экспериментом? – губернатор прищурился и спесиво оттопырил нижнюю губу.
Инспектор молчал. Смотрел в глаза оппонента и тщательно молчал.
Не выдержав игры в молчанку, Гловач поменял позу, вильнул взглядом и посмотрел на Букса с другим выражением лица. «Дошло, наконец», удовлетворенно подумал не-финансовый и не-инспектор.
— Господин Гловач, через полгода вы хотите баллотироваться на пост губернатора второй раз. Но такому человеку как вы, здесь не место. Вас ждет карьера на Земле.
— Простите? – губернатор выпучил глаза.
— Рабочая виза вам уже одобрена. Вам и вашей семье.
— О…
Губернатор посмотрел на горизонт, склонил рыжую голову к загорелому плечу, часто поморгал и потянулся за бутылочкой с холодной водой. Пока он пил, инспектор одобрительно наблюдал за его лицом. «Соображает все-таки».
Они молча искупались, молча вернулись к лежакам, напылили свежую одежду.
— Ну, что ж, с вами приятно общаться. Благодарю за информацию, — пан Гловач был уже, что называется, на низком старте, предвкушая переезд на Землю, — но мне пора на работу. Составите компанию на обратной дороге или останетесь здесь?
— Пройдусь с вами, если вы не против.
Букс отряхнул руки от мелкого песка и подумал, что можно уже, пожалуй, отключить трансляцию «smalltalk» нейро-искина, потому что кроме озвучки тот заставлял еще и лицевые мускулы инспектора работать синхронно с наложенной болтовней, чтобы в случае надобности никто не смог расшифровать настоящую речь, а это утомляло — у него уже болели виски и щеки.
Но Гловач не оправдал его надежд, продержавшись ровно пятнадцать минут.
— Я все-таки хочу понять… Владелец единственной камеры в официально давно закрытой Нью-Полански и он же — приговоренный к смертной казни почти триста лет назад заключенный?
«Зря я тебя похвалил. Любопытство не порок, а порог, переступив через который, человек может оказаться совсем не там, где надо… Не сделаешь ты карьеру на Земле», поморщился про себя Букс. «Хорошо, что я не отключил нейронку. Рассказать, что ли, в общих чертах? А почему бы и нет… Кому надо знать, те и так все знают, а кому не надо – не поверят».
— В момент вынесения смертного приговора пятьсот коинов перечисляются на спецсчет осужденного, на оплату последнего желания. Это старая традиция. Если он отказывается от последнего желания, средства возвращаются в бюджет после приведения приговора в исполнение. Рамирес не отказался от последнего желания, но и исполнить его желание на сегодняшний день искин так и не смог. Поэтому деньги все еще числятся на балансе осужденного. Пятьсот коинов за почти триста лет превратились в сумму, достаточную для того, чтобы содержать осужденного за его счет.
— Матка Боска… Триста лет в одиночной камере смертников! Как он выглядит? И… о чем думает, что чувствует? – губернатор даже замедлил шаг и схватил Букса за локоть.
— Не очень хорошо выглядит. А что чувствует – попытайтесь себе представить, если у вас есть воображение, – инспектору хотелось как можно скорее закончить разговор и уехать отсюда. Он не любил жару и дураков.
— И тюремный искин не смог выполнить его последнее желание целых триста лет?
— Не смог и вряд ли сможет. Поэтому поддерживает жизнедеятельность заключенного особыми, пока непонятными науке способами, и отказывается предоставить ученым данные – что именно и как он делает, до момента приведения приговора в исполнение. Мы узнаем об этом только после. В этом и заключается эксперимент.
— Почему искина не отключат?! Хотя да… Эксперимент.
«Задай самый интересный вопрос», подумал Букс.
— А что за последнее желание у него было? Почему искин не отказал, но и все еще его не исполнил? – словно услышав мысли инспектора, спросил губернатор, остановившись у крыльца своего дома.
— Видите ли, Анджей. Искин Нью-Полански — очень старая модель, он работает на информации, принятой в качестве официальной, и Библия – не исключение.
— И?..
— Хесус Рамирес заказал просмотр документального фильма: хронику второго пришествия Христа.
