Савелий Петрович врал красиво.
То есть — может, и не врал. Может, правду говорил. Но так уж вышло, что за сорок лет никто ему не поверил. Сначала слушали. Потом улыбались. Потом крутили пальцем у виска. А потом и слушать перестали.
История была такая.
В семьдесят втором году, в конце августа, Савелий рыбачил на Глухом озере. Озеро и правда было глухое — километров десять от деревни, через болото, через бурелом, по звериной тропе. Дорогу туда знали только самые отчаянные. Ну и Савелий.
И вот сидел он в лодке-долблёнке, проверял жерлицы, и вдруг — удар. Да такой, что лодка накренилась. Савелий за жерлицу схватился — а леска поёт, натянулась струной, в воду уходит. Он тянул. Она — рвалась. Минут двадцать боролись. А потом она вышла.
На поверхность.
Савелий говорил: «Я сначала не понял, что это. Думал — бревно всплыло. А бревно хвостом вильнуло — и в глубину. Я только пасть и видел. Пасть, как ворота. И глаз. Один. Жёлтый. Смотрит на меня — и не боится. Я старый рыбак, всякое видал. А тут — чуть вёсла не выронил».
— И какая же она была? — спрашивали поначалу.
— На три пуда, — отвечал Савелий. — Может, поболе.
Три пуда — это сорок восемь килограммов. Почти полцентнера. Щука. В таёжном озере.
Понятное дело — не верили.
— Ну, Савелий, ну, загнул. Три пуда! Это ж с телёнка размером.
— С телёнка, — кивал Савелий. — Именно.
— И где она теперь?
— В озере. Ждёт.
— Чего ждёт?
— Меня.
И он смеялся. Но в глазах у него было что-то такое — не то упрямство, не то тоска, — что смеяться в ответ получалось не у всех.
Жена Савелия, баба Нюра, устала от этой истории первой.
— Савка, — говорила она, — ты на базаре-то не позорься. Люди смеются.
— Пусть смеются.
— Скажут — старый дурак, сорок лет одну щуку ловит.
— А я и ловлю. И поймаю.
— Ну-ну, — вздыхала баба Нюра и уходила в дом.
Она умерла восемь лет назад. Савелий остался один. Дети разъехались — кто в райцентр, кто в столицу. Дом опустел. Но озеро — озеро осталось. И щука.
Каждое лето — как заведённый: соберёт снасти, сядет в лодку, уйдёт на Глухое. Два дня сидит. Три. Неделю. Возвращается — пустой.
— Ну что, Савелий? — спрашивают соседи. — Поймал?
— Пока нет.
— Может, и нету её?
— Есть, — говорит Савелий. — Я глаз её помню. Жёлтый. Смотрит.
Соседи переглядываются. Жалеют. Что со старика взять.
А потом приехал Димка.
Внук. Четырнадцать лет. Из города. Высокий, худой, с длинной чёлкой, которая вечно лезла в глаза. В ушах — наушники. В руках — телефон. В глазах — скука смертная.
Родители отправили на лето. «К деду. Воздухом подыши. А то бледный, как поганка».
Димка приехал и первые три дня страдал. Интернета не было. Связь — только у магазина, если на крыльцо встать и руку поднять. Еда простая. Вода из колодца. Туалет на улице.
— Дед, — сказал он на четвёртый день, — и как ты тут живёшь?
— А как видишь. Живу.
— Скучно же.
— Это тебе скучно. А мне — в самый раз.
— И чего ты делаешь целыми днями?
— Рыбачу.
Димка оживился. Рыбалка — это хоть что-то.
— А большая рыба тут есть?
Савелий усмехнулся.
— Есть. Щука. На три пуда.
Димка вытащил один наушник.
— Сколько-сколько?
— Сорок восемь кило. Может, поболе.
— Дед, ты гонишь.
— Не гонишь, а рассказываю. Хочешь — завтра пойдём. Покажу, где она живёт.
— А поймаем?
— Может, и поймаем.
Димка подумал. Потом сунул наушник обратно.
— Ладно. Пошли.
Утром вышли затемно.
Савелий шагал впереди — в сапогах, в штормовке, с рюкзаком. За спиной — спиннинг, в руке — ведро со снастями. Димка плёлся сзади — в новых кроссовках, которые сразу промокли на болоте. Он ругался, отплёвывался от мошкары и каждые пять минут спрашивал: «Далеко ещё?»
— Близко, — отвечал Савелий. — Уже рядом.
«Рядом» оказалось ещё три километра.
Когда вышли к озеру, Димка сел на землю и сказал:
— Всё. Я больше не могу.
— Можешь, — сказал Савелий. — Ты просто не знаешь. Вот она, вода. Смотри.
Озеро и правда было красивое. Круглое, как чаша. Вода тёмная — торфяная. По краям — камыши. Над водой — туман, ещё не растаял. Тихо. Только утка где-то крякает, да рыба изредка плещет.
Савелий спустил лодку на воду.
— Садись.
— Куда?
— Туда, — Савелий кивнул на середину озера. — Там она стоит. Большая яма. Метров десять глубины. Она там живёт.
Димка сел в лодку с опаской. Лодка была старая, долблёная — из цельного осинового ствола. Качалась и черпала воду.
— Дед, мы утонем.
— Не утонем. Я на ней сорок лет хожу.
— Так ей сорок лет!
— И ничего. Дерево — оно крепче железа, если с душой сделано.
И они поплыли.
На яме Савелий закинул спиннинг. Димка сидел, обняв колени, и дрожал — то ли от холода, то ли от напряжения.
— А ты точно её видел? — спросил он.
— Видел.
— Когда?
— Давно. Молодой ещё был. Как ты сейчас. Или чуть постарше.
— И с тех пор не можешь поймать?
— Не могу.
— Почему?
Савелий долго молчал. Потом сказал:
— Я много думал об этом. Может, она не хочет, чтобы её поймали. Может, она здесь — хозяйка. А я — гость. А гость хозяина не ловит.
— Тогда зачем мы здесь?
— А затем, что я ей должен.
— Что?
— Доказать. Что помню. Что не врал. Что она — есть.
Димка хотел что-то сказать — но не успел.
Спиннинг согнулся в дугу. Леска запела. Савелий вскочил — лодка закачалась, Димка вцепился в борта.
— Есть! — закричал Савелий. — Она!
— Да не может быть…
— Может! Смотри!
И тут вода вскипела.
Из глубины, распоров зеркальную гладь, вышла она. Огромная. Чёрная. С пастью, в которую ведро войдёт. С жёлтым глазом, который смотрел — не на Савелия, нет. На Димку. Прямо на него. Не мигая.
Димка забыл, как дышать.
Щука показалась над водой на секунду — огромная, древняя, как само озеро, — удар хвостом, всплеск, и ушла в глубину. Леска ослабла.
Савелий стоял в лодке, опустив спиннинг. Руки дрожали.
— Сошла, — сказал он.
— Дед… — прошептал Димка. — Дед, я видел. Я видел! Это правда!
— Правда, — сказал Савелий. Голос у него был глухой, надтреснутый. — Я же говорил.
И вдруг сел на дно лодки. Закрыл лицо руками. И заплакал.
Первый раз за сорок лет.
Они вернулись в деревню вечером.
Савелий шёл молча. Димка — рядом, тоже молчал. Но внутри у него всё дрожало. Он видел. Своими глазами. То, во что не верил никто.
У магазина сидели соседи. Увидели Савелия — заулыбались:
— Ну что, рыбачок? Поймал свою щуку?
Савелий остановился. Посмотрел на них. Потом на Димку.
— Расскажи, — сказал он внуку.
— Видели! — выпалил Димка. — Она там! Огромная! С лодку размером! Я сам видел! Дед правду говорил!
Соседи переглянулись. А потом один из них, Толя-тракторист, хмыкнул:
— Ну, дед Савелий, ты и внука научил врать. Молодец. Семейное дело.
И все засмеялись.
Димка открыл рот. Закрыл. Посмотрел на деда.
А Савелий — он не обиделся. Не разозлился. Он усмехнулся — так, будто ждал этого.
— Пойдём, Димка, — сказал он. — Не здесь. Дома.
Дома они сидели на крыльце. Солнце садилось за реку. Савелий достал старый альбом. Из альбома выпала фотография — чёрно-белая, выцветшая.
— Вот, — сказал он. — Смотри.
На фотографии — молодой парень, почти мальчишка, с удочкой в руках. А рядом на траве — щука. Не три пуда. Но большая. Килограммов на десять.
— Это я, — сказал Савелий. — За месяц до того, как её увидел. Эту я поймал и отпустил. А та — другая. Та в сто раз больше. И её я тоже отпустил. Сегодня.
— Но она же сорвалась…
— Нет, Димка. Я леску срезал.
Димка уставился на деда.
— Зачем?!
— А зачем она мне? — Савелий посмотрел на внука. — Я сорок лет всем доказывал. А сегодня — доказал. Тебе. Ты видел. А остальные… — он махнул рукой. — Если человек не хочет верить, ему хоть щуку на голову надень — не поверит. У них, знаешь, своя правда. Удобная. А у меня — моя. И мне с ней жить.
Димка молчал. Внутри что-то ворочалось — большое, непонятное.
— Дед, — сказал он наконец. — А можно я на следующее лето опять приеду?
— Зачем?
— За щукой.
Савелий долго смотрел на внука. Потом улыбнулся.
— Приезжай. Она будет ждать.
На следующее лето Димка приехал.
И ещё на следующее.
И когда Савелия не стало — через пять лет, тихо, во сне, — Димка приехал снова. Уже один. Без телефона. Без наушников. В старых дедовых сапогах.
Сел в долблёную лодку. Выплыл на середину озера. Закинул спиннинг.
И стал ждать.
Потому что дело было не в щуке. И не в доказательстве. А в чём-то другом — в том, что понял Димка не сразу, а только когда сам стал взрослым.
В правде, которая не требует свидетелей.
В вере, которая не боится насмешек.
В щуке на три пуда, которая живёт в каждом, кто хоть раз в жизни смотрел в глубину — и не отводил глаз.
