Егор шёл по тропе уже часа два.
Тропа была старая, набитая ещё дедами. Вилась вдоль ручья, ныряла в ельник, выскакивала на моховые поляны, снова уходила под тёмный полог. В такую пору — начало августа, ягода поспела, мошка ещё злая — зверь держался глухих мест. Но Егор знал: глухие места кончаются там, где начинается голод. А голод у зверя в августе — дело обычное.
Шёл он к дальним силкам. Проверить. Может, подправить. Может, снять добычу. Дело привычное, почти скучное. Ружьё за плечом — старенькая тулка, которую он знал как самого себя. Нож на поясе. Спички в железной коробке. Всё как всегда.
Шестьдесят два года Егору. Почти все они прожиты здесь, в тайге. В городе бывал редко — ездил документы оформлять да к врачу, когда совсем прижмёт. Остальное время — лес. Он и дом-то себе поставил на отшибе, у самой кромки. Чтобы из окошка — сразу ельник. Чтобы утром проснулся — и уже на месте.
В деревне Егора уважали. Даже побаивались маленько. Говорили — с лесом на «ты». Говорили — зверя чует за версту. Сам Егор не спорил и не соглашался. Просто жил.
Но сегодня что-то было не так.
Он почувствовал это не сразу.
Сначала — тишина. Птицы замолкли. Не постепенно, а вдруг. Только что пересвистывались — и разом, как ножом отрезало. Егор остановился. Послушал. Ничего.
Потом — запах. Тяжёлый. Мускусный. Так пахнет мокрая звериная шерсть. Так пахнет зверь, который близко.
И тут он увидел.
Медведь стоял на тропе. Метрах в тридцати. Может, меньше. Большой. Очень большой. Загривок бурый, лоснящийся. Голова опущена. Глаза маленькие, тёмные — смотрели прямо на Егора.
Не на тропу. Не в сторону. На него.
Егор замер.
В тайге не бегают. В тайге не кричат. В тайге — думают. Быстро. Потому что думать надо быстрее, чем зверь решит.
И Егор думал.
Первое, что всплыло в памяти — дед.
Дед Игнат. Тот ещё старик. Борода лопатой. Руки — как корни. Он Егора, пацана ещё, учил: «Медведь — он не злой. Он — хозяин. А хозяину надо уважение оказывать. Не боятся его — это глупость. Бояться — это лишнее. А вот уважать — обязательно».
— А как уважать-то? — спрашивал Егор, шмыгая носом.
— Глазами. Не смотри ему в зрачки — это вызов. Смотри в сторону, но не отворачивайся совсем — это слабость. Смотри на загривок. На лапы. Куда угодно, только не в глаза. И говори.
— Что говорить?
— Да что хочешь. Главное — ровно. Спокойно. Он слов не понимает, а тон — понимает. Дрожит голос — значит, добыча. Ровный голос — значит, равный. Понял?
— Понял.
— Ничего ты не понял. Но запомнил — и ладно. Пригодится.
Пригодилось.
Медведь не двигался.
Стоял и смотрел. Передние лапы чуть расставлены. Шерсть на загривке поднята. Но не вздыблена — так, слегка. Принюхивался. Водил мордой. Воздух вокруг него дрожал от запаха — густого, звериного, первобытного.
Егор медленно, очень медленно, перевёл взгляд ниже. Мимо глаз. На лапы. Когти. Жёлтые. Толстые. Каждый — с палец. Такой коготь распарывает не шкуру — железо распарывает.
Руки сами собой потянулись к ружью. Но Егор остановил их.
Дед учил: «Ружьё — последнее. Медведь на пулю злой. Ранишь — он тебя достанет, даже если сам сдохнет через минуту. А минута у него будет. И у тебя — нет».
Не стрелять.
Говорить.
— Здорово, хозяин, — сказал Егор.
Голос вышел негромкий. Но ровный. Без дрожи. Сам удивился.
Медведь повёл ушами. Звук. Он услышал.
— Вот так, значит, встретились. Ты по тропе, и я по тропе. Тропа-то общая.
Медведь переступил с лапы на лапу. Качнулся. Зафыркал.
— Я не к тебе, — продолжал Егор. — У меня дела. Силки проверить. Ты меня пропусти. Я тихо. Я быстро. Ты и не заметишь.
Он говорил и чувствовал: страх никуда не ушёл. Страх был. Сидел где-то в животе — холодный, липкий ком. Но голос не дрожал. И это было главное.
Дед учил: «Не верь тому, кто говорит, что не боится. Все боятся. Вопрос в том, кто громче — ты или твой страх».
— Я тебя уважаю, — сказал Егор. — Ты — хозяин. Я — гость. Я с миром.
Медведь качнулся ещё раз. Сделал шаг. В сторону. Не к Егору. Вбок. Опустил голову. Понюхал землю.
И тут Егор увидел то, чего не заметил сразу.
Медведица.
Справа, в кустах, метрах в пятнадцати. Она лежала, припав к земле. Меньше самца. Но тоже большая. И рядом с ней — два медвежонка. Маленькие. Пушистые. Копошились, тыкались мордами в материнский бок.
Вот оно что.
Самец — не просто так. Он прикрывает. Он — охрана. А медведица с медвежатами — это уже не просто встреча. Это приговор.
Дед учил: «Медведица с детьми — хуже шатуна. Шатун злой, но бестолковый. А мать — она умная. И ей всё равно, зачем ты пришёл. Ты — угроза. И она будет защищать».
Егор перестал дышать.
Если медведица сейчас поднимется… Если самец решит, что человек слишком близко… Всё.
Он медленно, очень медленно, начал отступать.
Шаг. Ещё шаг. Не поворачиваться спиной. Спина — приглашение к атаке. Только лицом. Только глядя мимо глаз.
Медведь смотрел. Не двигался. Но взгляд изменился. Теперь в нём читалось не любопытство — оценка. Зверь прикидывал: опасен ли этот двуногий? Стоит ли связываться? Или проще пропустить?
Егор продолжал говорить. Уже тише. Уже почти шёпотом — но без паники.
— Я ухожу. Видишь? Ухожу. Твоё право. Твоя земля. Я здесь лишний. Я уже ушёл.
Шаг. Ещё шаг.
Медведица в кустах подняла голову. Фыркнула. Медвежата замерли.
Самец не оборачивался. Стоял и смотрел.
И вдруг — громыхнуло.
Небо.
Егор не заметил, как потемнело. Пока он шёл, пока говорил с медведем — с запада подошла гроза. Тёмная. Низкая. И первый удар был как раз над головой — резкий, сухой, страшный.
Медведь вздрогнул. Поднял морду. Посмотрел вверх.
И в этот момент Егор сделал то, чего делать нельзя. Но что было единственно правильным.
Он упал.
Не на землю — в сторону. Скатился с тропы в овражек, в папоротники. Замер. Лежал, вжавшись в мох. Слушал.
Громыхнуло ещё раз. Ближе. Сильнее.
Медведь зарычал. Глухо. Низко. Земля задрожала. Но это был не рык атаки. Это был рык недовольства. Словно зверь говорил: «Ладно. Живи. Не до тебя».
Тяжёлые шаги. Удаляющиеся. Ветки хрустели.
Егор лежал и считал. Раз. Два. Три. Десять. Двадцать.
Тишина.
Только гром. И первые капли дождя — крупные, редкие.
Он пролежал ещё минут десять, пока не убедился: ушли. Поднялся медленно, осторожно. Одежда промокла. Руки дрожали. Во рту пересохло.
На тропе никого.
Только примятая трава. Только запах — тяжёлый, мускусный, ещё не выветрился. Только следы на глинистом пятачке у ручья — огромные, с когтями.
Егор постоял. Перекрестился. И пошёл — не к силкам, а домой.
Силки подождут.
Дома он затопил печь. Поставил чайник. Достал из шкафчика старую фотографию — дед Игнат, ещё не старый, стоит у зимовья с тремя мужиками. Все с ружьями. Все серьёзные.
— Спасибо, дед, — сказал Егор вслух. — Выучил.
Чайник закипел. Он налил чай. Сел к окну. Дождь стучал по крыше — ровно, монотонно.
И вдруг подумал: а ведь медведь — не просто зверь. Медведь — это как жизнь. Не кричи. Не дёргайся. Не смотри в глаза страху, но и не отворачивайся. Говори ровно. Уважай. И, может быть, когда совсем прижмёт — небо громыхнёт. И зверь уйдёт.
Не потому, что ты сильнее. А потому, что ты правильно себя повёл.
Вечером зашёл соседский парень — Стёпка. Молодой. Двадцать лет. Глаза горят.
— Дядь Егор, я слышал, вы медведя встретили! Расскажите! Что делали? Стреляли?
— Не стрелял.
— А что?
— Разговаривал.
Стёпка вытаращился.
— Как это — разговаривал?
— А вот так. Подошёл и сказал: «Здорово, хозяин. Пропусти». И он пропустил.
— Да ладно!
— Ладно — не ладно, а вот он я. Живой. Чай пью. А ты говоришь — стрелял.
Стёпка помолчал. Потом спросил:
— А если бы не пропустил?
Егор отхлебнул чай. Посмотрел в окно. Дождь кончился. Над тайгой вставала радуга — яркая, двойная.
— Тогда б я здесь не сидел, — сказал он. — Но он пропустил. Потому что я его уважил. А зверь уважение чует. Не хуже людей. Даже лучше. Иди, Стёпка. Поздно уже.
Стёпка ушёл. А Егор ещё долго сидел у окна. Смотрел на радугу. И думал о том, как мало нужно человеку, чтобы остаться в живых. Всего-то — дедова наука. Да гроза вовремя.
И ещё — способность не терять голову, когда кажется, что всё кончено.
