Велосипед стоял у нас в прихожей с сентября. Розовый, с белой корзинкой на руле и кисточками на ручках. Двадцать дюймов, как раз для восьми лет. Я выбирала его две недели. Объездила три магазина, читала отзывы, советовалась с продавцом, молодым парнем в «Спортмастере» на Ботанической, который в конце концов сказал: «Женщина, берите этот. Если внучка его не полюбит, приносите, я сам на нём кататься буду».
Лизе исполнилось восемь двенадцатого сентября. Велосипед до неё так и не доехал.
Он стоял в прихожей, прислонённый к стене, между вешалкой и шкафом для обуви. Петя каждый раз задевал его плечом, когда снимал куртку, и каждый раз говорил: «Вер, ну давай я его на балкон уберу». И каждый раз я говорила: «Не надо. Лиза приедет и заберёт».
К ноябрю я перестала это говорить. Но велосипед не убрала.
***
Мне шестьдесят один год. Тридцать лет я отработала бригадиром на кондитерской фабрике в Екатеринбурге, а когда вышла на пенсию, устроилась гардеробщицей в филармонию. Не ради денег, ради музыки и людей. Мой муж Пётр, шестьдесят четыре, всю жизнь водил трамвай. Двенадцатый маршрут. Теперь на пенсии, ходит в гараж к соседям, чинит что попросят.
Сын у нас один. Денис. Тридцать пять лет. Инженер-сметчик в строительной фирме. Женат на Свете, одиннадцать лет. Двое детей: Лиза, восемь, и Макар, четыре. Живут на Уралмаше, в своей двушке, которую взяли в ипотеку. От нас двадцать минут на трамвае. Петином, двенадцатом.
Раньше я ездила к ним каждое воскресенье. С пакетом. Лизе раскраски, Макару машинки, Свете что-нибудь к чаю. Сидела до вечера, читала Макару книжки, водила Лизу на площадку. Света встречала меня вежливо, без особой радости, но и без недовольства. Мы с ней так и не стали близкими. Я это знала. Она тоже.
Честно сказать, я Свету не очень одобряла. Она была резкая, говорила, что думает, не умела готовить так, как я привыкла, и уходила на работу, когда Макару не было и года. Я Денису это говорила. Не часто. Но говорила. «Денис, она у тебя какая-то неласковая». «Денис, она детей в сад рано отдаёт». «Денис, я тебе сразу сказала, что она тебе не пара». Последнее я сказала один раз, на их пятую годовщину, когда Света ушла на кухню. Денис тогда ничего не ответил.
***
В конце мая Денис позвонил в субботу вечером.
— Мам. Ты завтра не приезжай. Мы на дачу к Светиным.
— Хорошо, сынок. Тогда в следующее.
— Мам, в следующее тоже не получится. У нас сейчас много всего. Ремонт затеяли. Мам, сейчас не время. Я сам позвоню.
Он не позвонил. Я позвонила через две недели. Он сказал: «Мам, сейчас не время». Ещё через две недели. «Мам, сейчас не время. Света устаёт, дети болеют, давай попозже».
В июле у Пети был день рождения. Шестьдесят четыре. Денис приехал один, с тортом из магазина и с новыми перчатками для гаража.
— А Света? А дети?
— Мам, они на море. Светины родители их в Анапу повезли. Сейчас же не время, мам, лето, всем отдыхать надо.
Он посидел час. Ел мало, смотрел в тарелку, на мои вопросы отвечал «нормально» и «всё хорошо». Когда я вышла на кухню за чайником, я услышала, как он тихо сказал отцу: «Пап, я не могу». А Петя сказал: «Можешь. Посиди ещё полчаса. Мать ждала». Я вернулась с чайником, и они оба замолчали и стали смотреть на торт.
Я тогда подумала, что Денис не может сидеть с нами. Что ему с нами скучно. Что Света его настроила. Я даже потом сказала Пете вечером: «Это всё она. Она его от нас отваживает». Петя посмотрел на меня долгим взглядом и ничего не ответил.
К августу я выучила эту фразу наизусть. «Мам, сейчас не время». Денис произносил её каждый раз одинаково. Быстро, без паузы, как говорят «спасибо» кассиру.
Я просила хотя бы видео. Денис звонил по видео раз в неделю, по средам. Всегда из машины. Всегда один. «Мам, дети спят». «Мам, дети у Светиных». «Мам, Лиза на танцах». Один раз он звонил по видео, и за его спиной я увидела не машину, а какую-то кухню, маленькую, с клеёнкой на столе. Я спросила: «Денис, ты где?» Он сказал: «У друга» и быстро отключился.
***
Двенадцатого сентября, на Лизин день рождения, я купила велосипед. Позвонила Денису.
— Сынок, во сколько у вас праздник? Мы с папой приедем.
— Мам, мы скромно отмечаем. В узком кругу. Светины родители, и всё. Сейчас не время.
— Денис. Я бабушка.
— Мам, я знаю. Я сам заеду и заберу подарок. Хорошо?
Он заехал вечером. Не поднялся. Позвонил снизу: «Мам, спусти, я тороплюсь». Я спустилась вниз с велосипедом. Денис стоял у машины, похудевший, в мятой рубашке. Он посмотрел на велосипед, и у него дёрнулось лицо.
— Мам. Он в машину не влезет.
— Как не влезет? Ты же на универсале.
— Там вещи. Багажник занят. Мам, давай в другой раз. Я потом заберу.
Он обнял меня, неловко, быстро, сел в машину и уехал. Я стояла у подъезда с розовым велосипедом с кисточками, и соседка с первого этажа, Лидия Захаровна, спросила из-за двери: «Вера, это вы себе? В вашем возрасте полезно».
Я затащила велосипед обратно на третий этаж. Поставила в прихожей. Петя молча помог.
***
В филармонии я работаю с Фаей. Фае семьдесят, она в гардеробе с девяносто первого года, знает всех музыкантов по шапкам и всех постоянных слушателей по пальто. Фая читает детективы и в любом событии подозревает преступление.
Я ей рассказала. Не всё. Только про «сейчас не время» и про велосипед.
— Вера, — сказала Фая, вешая чью-то норку на крючок. — Это секта.
— Какая секта, Фая?
— Любая. Я по телевизору видела. Сначала перестают звать родных. Потом квартиру продают. Потом уезжают на Алтай. Проверь, он квартиру не продаёт?
— Не продаёт.
— Значит, долги, — сказала Фая. — Игровые автоматы. Или кредиты. Он прячется, чтоб коллекторы на вас не вышли. Я такое тоже видела.
— Фая, он сметчик.
— Сметчики тоже люди, — сказала Фая мрачно. — Вера, а муж твой что говорит?
Я открыла рот и поняла, что муж мой не говорит ничего.
***
Петя за всё это время ни разу не удивился.
Когда Денис отменял воскресенья, Петя говорил: «Ну, у них свои дела». Когда я плакала после Лизиного дня рождения, он гладил меня по спине и говорил: «Вер, ну он взрослый, у него своя жизнь». Когда я в октябре сказала, что поеду к ним без звонка, просто приеду и всё, Петя вдруг сказал резко, как никогда не говорил:
— Не надо, Вер.
— Почему?
— Ну, не надо. Человек просил не приезжать. Уважай.
Тридцать восемь лет я прожила с Петей и знала его лицо как свою ладонь. Когда Петя говорил неправду, у него краснела левая мочка. Только левая. Он сам про это не знал.
Левая мочка у него была красная.
— Петя, — сказала я. — Ты что-то знаешь.
— Ничего я не знаю, — сказал Петя и ушёл в гараж. Вернулся в одиннадцать вечера. От него пахло машинным маслом и холодным гаражом, и он сразу лёг спать, отвернувшись к стене.
***
В ноябре, в воскресенье, я поехала на Уралмаш. Без звонка. Петю не предупредила. Сказала, что иду в филармонию на дневной концерт.
Взяла с собой велосипед.
Двенадцатый трамвай. Розовый велосипед в трамвае. Кондуктор, молодая девушка, посмотрела на меня, на велосипед, на кисточки и сказала: «Бабушка, за багаж ещё сорок рублей». Я заплатила. Я бы заплатила и четыреста.
Дениса подъезд. Код я знала. Третий этаж, лифт не работал. Я тащила велосипед по лестнице и думала, что сейчас Света откроет дверь, увидит меня и скажет всё, что думает. Что я не вовремя. Что меня не звали. Что «сейчас не время». И я ей отвечу. Я ей всё отвечу, что накопила за полгода.
Позвонила.
Открыл Денис. В трениках, в старой футболке, небритый. С вилкой в руке. Увидел меня. Увидел велосипед.
Вилка у него в руке задрожала.
— Мам, — сказал он. — Ты как здесь?
— Приехала, — сказала я. — Лизе подарок привезла. Где она?
Денис стоял в дверях и не двигался. Я посмотрела мимо него в квартиру.
В прихожей висела одна куртка. Его. На полке для обуви стояли одни ботинки. Его. На кухне, видной из прихожей, на столе стояла одна тарелка с макаронами. На стене в детской, дверь была открыта, висели Лизины рисунки. Кровати стояли без постельного белья. Голые матрасы.
— Денис, — сказала я. — Где дети?
***
Он сел на табуретку в прихожей. Прямо так, с вилкой. И заплакал.
Мой сын плакал последний раз, когда ему было двенадцать и у него во дворе отобрали велосипед. Синий, «Кама». Петя потом нашёл его за гаражами и принёс. Денис тогда тоже плакал в прихожей, сидя на табуретке.
Я поставила Лизин велосипед к стене и села рядом с ним на пол. Колени у меня не очень, но я села.
— Света ушла, — сказал Денис. — В мае. С детьми. К родителям, в Сысерть.
— В мае, — сказала я. — Полгода.
— Полгода, мам.
— Почему ты мне не сказал?
Денис вытер лицо рукавом футболки, как в двенадцать лет.
— Потому что ты бы сказала: «Я же говорила».
Я хотела сказать: нет, не сказала бы. Я хотела сказать: сынок, как ты мог про меня такое подумать. Но не сказала. Потому что он был прав. Я бы сказала. Может, не словами. Может, лицом. Но сказала бы.
— Почему она ушла? — спросила я.
Денис долго молчал. Потом сказал, глядя в пол:
— Мы поругались. Из-за ерунды. Из-за того, что я в выходные опять к тебе с детьми собрался, а она хотела к своим. Она сказала, что я маменькин сынок. А я ей ответил. Я ей сказал: «Мама была права насчёт тебя. Мама мне сразу сказала, что ты мне не пара».
Он поднял на меня глаза.
— Это твои слова, мам. Я их одиннадцать лет носил. Ты мне их на пятую годовщину сказала, на кухне, и я их запомнил. А в мае они у меня изо рта сами вылезли. И Света собрала вещи. Сказала: «Вот и живи с мамой, раз она права».
***
Я сидела на полу в прихожей своего сына и смотрела на розовый велосипед. На кисточки на руле.
— Папа знал? — спросила я.
Денис кивнул.
— Я ему в августе сказал. В гараже. Я не мог больше один. Я его попросил тебе не говорить. Мам, не злись на него. Я его прямо просил. Он сказал: «Денис, она узнает, будет хуже». А я сказал: «Пап, я Свету верну, и тогда скажем. Мама не узнает, что из-за неё». Он два месяца со мной в гараже сидел по вечерам. Я ему всё рассказывал. А он слушал.
Вот где Петя был по вечерам. Вот откуда этот холодный гараж в одиннадцать вечера. Вот почему краснела левая мочка.
— А Свету вернуть ты пробовал? — спросила я.
— Пробовал. Ездил. Она со мной не разговаривает. Детей даёт по субботам, на два часа, в Сысерти, в парке. Тёща стоит рядом и смотрит. Лиза меня спрашивает: «Пап, а ты когда домой?» А Макар не спрашивает. Макар уже привык.
Он закрыл лицо руками.
— Мам. Я ей сказал твоими словами. И она ушла от меня, потому что подумала, что я так же, как ты. А я не так. Я её люблю. Я просто дурак.
***
Петя приехал через сорок минут. Я ему позвонила из Денисовой прихожей, сказала одно слово: «Приезжай». Он не спросил куда.
Зашёл, посмотрел на нас. На меня на полу, на сына на табуретке. На велосипед. Снял кепку. Левая мочка у него была красная, как никогда.
— Вер, — сказал он. — Прости.
— Ты сорок лет мне не врал, Петя.
— Тридцать восемь, — поправил Петя. — И сейчас не врал. Я молчал. Это другое.
— Это не другое.
— Не другое, — согласился Петя и сел на пол рядом со мной. Колени у него тоже не очень. Мы сидели вдвоём на полу в прихожей, как в молодости в общежитии, когда у нас ещё не было стульев. — Вер. Он просил. Он сказал: «Пап, если мама узнает, она поедет к Свете ругаться. И тогда всё». Я подумал: он прав. Ты бы поехала ругаться.
Я хотела возразить. И опять не смогла.
— Поехала бы, — сказала я.
***
Домой я поехала одна. Петя остался с Денисом. Велосипед я оставила у Дениса в прихожей.
Всю дорогу я думала. В двенадцатом трамвае, глядя в стекло на серый Уралмаш.
Я вспоминала, как Света родила Лизу. Как я пришла в первый же день с пакетом распашонок, которые сама выбирала, и увидела, что у Светы уже свои, другие, жёлтые. И как я сказала: «Жёлтый девочкам не идёт». И Света убрала свои в шкаф и надела на Лизу мои. Молча. Ей было двадцать пять лет, и она только что родила, и она молча переодела ребёнка, чтобы не спорить со свекровью.
Я тогда подумала, что Света послушная. Я этим даже гордилась.
Я вспоминала, как на Макаровы первые шаги Света позвонила мне первой. Не своей маме, мне. Сказала: «Вера Олеговна, он пошёл!» А я сказала: «Поздновато. Денис в десять месяцев пошёл». Света сказала «да» и положила трубку. Больше она мне первой никогда не звонила. Я этого даже не заметила. Дома, на кухне, над остывшим чаем. Ночью, глядя в потолок.
Я думала о том, что одиннадцать лет говорила сыну про его жену. Не часто. Не громко. Но говорила. И каждое моё слово он складывал куда-то внутрь, как в копилку. А в мае копилка разбилась. Об Свету.
Я думала о том, что Света знала. Что Денис сказал ей мои слова, и она узнала, откуда они. Наверняка она знала и раньше. По моему лицу. По моему «ну, ничего, научишься» над её супом. По тому, как я поправляла на Лизе шапку, которую надела Света.
Я думала о том, что полгода я не видела внуков не из-за Светы и не из-за Дениса. Из-за себя.
Петя вернулся в первом часу ночи. Тихо разделся в прихожей, задел плечом пустое место у стены, где раньше стоял велосипед. Постоял. Потом зашёл в спальню и сел на край кровати.
— Не спишь, — сказал он. Не спросил.
— Не сплю.
— Он в гараже ночевал, Вер. В июне. Неделю. Не мог в пустой квартире. Я ему туда старый матрас с дачи принёс, ты и не заметила, что его на балконе нет. Он лежал там и говорил, говорил. Про Свету, про детей, про то, какой он дурак. И про тебя.
— Что про меня?
Петя помолчал.
— Что ты его любишь больше всех на свете, — сказал он. — И что ты ему жизнь сломала. Он это одним предложением говорил, Вер. Без точки посередине.
Я лежала и смотрела в потолок. Петя лёг рядом, не раздеваясь, поверх одеяла. Мы лежали так до трёх, и никто из нас не спал.
В пять утра я встала, оделась и написала Пете записку: «Уехала в Сысерть. Не волнуйся. Ругаться не буду».
***
До Сысерти час на автобусе с Южного автовокзала. Я ехала с пустыми руками. Всю дорогу я репетировала, что скажу. Начинала с «Света, я понимаю, что ты обижена», и сама себя обрывала: опять я про неё, а не про себя. Начинала с «Света, давай забудем», и обрывала: ей не забывать надо. К Сысерти я так ничего и не придумала. Сначала хотела взять велосипед, потом передумала. Велосипед был бы как взятка. Или как напоминание, что я бабушка, которой положено. А я ехала не за этим.
Светины родители живут в частном доме на окраине, у пруда. Я там была один раз, на Лизиных крестинах. Дом я нашла по зелёным воротам и по собаке, которая лаяла на всю улицу.
Открыла Светина мама, Людмила. Невысокая, полная, в куртке и галошах, с ведром в руке. Увидела меня. Поставила ведро.
— Вера, — сказала она. Без отчества. Мы с ней никогда не дружили. — Вы зачем?
— Мне к Свете надо, — сказала я. — Людмила, я не ругаться. Я извиниться.
Людмила смотрела на меня долго. Потом крикнула через плечо в дом:
— Света! Тут Денисова мать. Говорит, извиниться.
***
Света вышла на крыльцо в старом пуховике, накинутом на плечи. Похудевшая, без макияжа, с волосами, собранными в узел. Она остановилась на верхней ступеньке и смотрела на меня сверху вниз. Я стояла внизу, у собачьей будки.
— Вера Олеговна, — сказала она. — Если вы пришли сказать, что я разрушила семью, то не надо. Я знаю, что вы так думаете.
— Не за этим, — сказала я. — Света. Мне Денис вчера сказал, что он тебе сказал в мае. Моими словами.
Света молчала.
— Это мои слова, — сказала я. — Не его. Я их сказала одиннадцать лет назад. На вашей пятой годовщине. На кухне. Что ты ему не пара. Он их носил одиннадцать лет, потому что я мать. А сказал тебе, потому что был злой и дурак. Но слова мои. И я за них прошу прощения. Не за него. Он за себя сам. А я за себя.
Света стояла на ступеньке, и я видела, как у неё дрожат губы. Как у Лизы, когда та обижалась.
— Вы понимаете, — сказала она тихо, — что я одиннадцать лет к вам на воскресенья готовилась? Что я готовила, а вы говорили «ну ничего, научишься»? Что я Лизе шапку надену, а вы перенадеваете? Что я одиннадцать лет старалась, чтобы вы меня хоть раз похвалили?
— Понимаю, — сказала я. — Вчера поняла. Полгода назад не понимала. А вчера, когда сидела у Дениса в прихожей на полу, поняла.
Людмила, которая стояла у калитки с ведром, вдруг сказала, громко и неожиданно:
— Вера. А чай будете? Я как раз поставила.
***
Мы сидели на Людмилиной кухне, с печкой и с клеёнкой в цветочек. Той самой, которую я видела на видео у Дениса за спиной. «У друга». Он звонил мне отсюда. Из Сысерти. После субботних двух часов с детьми, когда Людмила пускала его погреться.
Дети были в комнате. Макар смотрел мультики. Лиза делала уроки. Света их ко мне не выпустила. Сказала: «Потом. Сначала поговорим».
Говорили долго. Я больше слушала. Света рассказывала про одиннадцать лет. Про мои воскресенья. Про то, как Денис после каждого моего визита становился чужим на два дня. Про то, что она устала быть плохой невесткой в собственной квартире.
Я слушала и кивала. Иногда хотела возразить. Не возражала.
Людмила подливала чай и иногда вставляла:
— Я своей свекрови двадцать лет то же самое хотела сказать. Не сказала. Она так и умерла, не узнав. А я так и живу, не сказав.
Под конец Света спросила:
— Вы зачем приехали, Вера Олеговна? Чтобы я к Денису вернулась?
— Нет, — сказала я. — Ты сама решишь. Я приехала, чтобы ты знала, что это были не его слова. И чтобы спросить, можно ли мне видеть внуков. Не через Дениса. Не по воскресеньям. Как ты скажешь.
Света смотрела в чашку.
— Лиза про вас спрашивает, — сказала она наконец. — Каждую неделю. «Мам, а баба Вера про меня забыла?» Я ей говорю: нет. Баба Вера занята.
— Я не занята, — сказала я. — Я полгода сидела дома и смотрела на её велосипед.
***
Лиза вылетела из комнаты, когда Света её позвала. Повисла у меня на шее, как раньше. Макар вышел следом, остановился в дверях и посмотрел на меня серьёзно, по-взрослому.
— Баба, — сказал он. — А ты где была?
— Дома, Макарушка. Ждала.
— Долго ждала?
— Долго. Полгода.
Макар подумал.
— Полгода это сколько?
— Это когда очень долго, — сказала Лиза за меня. — Баба, а ты мне на день рождения что подарила? Папа говорил, ты подарила, но он не довёз.
— Велосипед, — сказала я. — Розовый. С корзинкой. Он у папы в прихожей стоит.
Лиза посмотрела на маму.
— Мам. Можно папа его привезёт? В субботу?
Света долго молчала. Потом сказала:
— Можно. Пусть привезёт. И пусть поможет тебе научиться. Он хорошо катается.
***
В субботу Денис привёз велосипед в Сысерть. Петя поехал с ним, потому что один Денис бы велосипед в свой универсал так и не впихнул: багажник у него был всё ещё занят. Вещами, которые он полгода возил с собой, чтобы, если Света разрешит вернуться, сразу привезти.
Я тоже поехала. Мы стояли с Петей и Людмилой у пруда и смотрели, как Денис бежит за розовым велосипедом, держа его за багажник, а Лиза визжит и кричит: «Пап, не отпускай!» А он отпускает, и она едет. Сама. Метров десять. Потом падает в траву и смеётся.
Света стояла чуть в стороне. Смотрела на них. Я видела, что она смотрит на Дениса не так, как в мае. Не прощая ещё. Но уже не так.
Петя взял меня за руку.
— Вер. Ты как?
— Полгода, Петя, — сказала я. — Полгода я думала, что меня не пускают. А это я сама не пускала. Себя. К ним.
***
Фае я всё рассказала в первую же смену после Сысерти. Фая выслушала, повесила на крючок чьё-то кашемировое пальто и сказала:
— Значит, не секта.
— Не секта, Фая.
— Жаль, — сказала Фая. — С сектой проще. Там хоть понятно, кто виноват. А тут, выходит, ты.
— Выходит, я.
Фая подумала и вздохнула.
— Я своему Гришке сорок лет говорила, что его жена ему не пара. Они до сих пор живут. Тридцать девятый год. А я у них за столом ни разу не была. Ни разу, Вера. Я думала, это она меня не зовёт. — Фая помолчала. — Может, мне тоже в Сысерть съездить?
— Они где живут?
— В Нижнем Тагиле.
— Съезди в Нижний Тагил, — сказала я. — Только с пустыми руками. И сначала послушай.
Фая посмотрела на меня поверх очков так, как смотрела на гардеробные номерки, которые ей подавали не той стороной.
— Вера. Это тебя в Сысерти так научили?
— Нет, Фая. В прихожей у сына. На полу, рядом с розовым велосипедом. Там очень хорошо видно, кто кого не пускал. Полгода я на этот велосипед смотрела у себя дома и ничего не видела. А с пола всё видно.
Фая долго молчала. Потом достала из-под стойки свой телефон, надела вторые очки, поверх первых, и стала искать расписание электричек на Нижний Тагил.
***
Денис и Света до сих пор живут отдельно. Он на Уралмаше, она в Сысерти. По выходным он ездит к ним, иногда остаётся ночевать. Света говорит, что ей нужно время. Денис говорит: «Мам, сейчас не время». Но говорит это теперь по-другому. Медленно. С улыбкой. Как говорят про хорошее, которое ещё будет.
А я езжу в Сысерть по средам. Сама. На автобусе. Света разрешила. Мы пьём чай у Людмилы, на кухне с клеёнкой в цветочек, и я учусь молчать, когда Света надевает Лизе шапку не так, как надела бы я.
Это трудно. Это самое трудное, чему я училась в жизни. Труднее, чем бригада на фабрике.
Велосипед живёт у Людмилы в сарае. Лиза катается на нём по выходным вокруг пруда, с папой. Кисточки на руле растрепались. Корзинка погнулась, когда Лиза въехала в забор.
Я хотела купить новую корзинку. Петя сказал: «Вер. Не надо. Пусть будет кривая. Она её сама погнула. Сама и привыкнет».
Я не купила. Я учусь.
